Cancer tumor

Мозг кричит невпопад. Органы, которые давно не хотят работать нормально, болят так, словно тысячи иголок впиваются ему в бока и в спину. Синяки на локтях неприятно чешутся, отдавая нестерпимой, утробной болью. Отвратно. Единственное, что остаётся в голове: кажется, только вчера он жил беззаботно. А сейчас его жизнь сломалась — выскользнула из рук, перестала ему принадлежать. Душа теперь — рабыня больницы и врачей, которые с каждым разом прописывают всё более сильные препараты, не давая ни малейшего результата. Он и сам не понимает, как так вышло. Смотря в зеркало, он больше не видит того парня, который когда-то улыбался своему отражению и повторял одно и то же, каждый грёбаный день: «Я поправлюсь». Теперь эта фраза звучит всё более отчаянно, пока из глаз текут слёзы. Нет. Он больше не сможет жить. Ему больше нет места среди живых. Тело кричит об этом уже два года, а мозг наконец присоединился и твердит то же самое. — Ты умрёшь. Долго. Больно. В одиночестве. Никто не посмеет прийти на твою могилу — она будет никому не нужна. Тебя не оплачут. Не скажут, что ты был хорошим. Нет. Ты будешь просто гнить, пока черви не проедят твою плоть до конца, не обгладят кости до белизны. Ты отвратительный, безнадёжный мальчик. Ты никогда не будешь счастлив. Умрёшь без любви. Умрёшь один. Один — то, чего он боялся больше всего. Всё, что шептал ему разум, всегда оказывалось горькой правдой. Оставалось только кивать, давясь слезами, которые хлестали по щекам, как нескончаемые потоки. — Я умру… Надежда трескается с тихим хрустом перед зеркалом над умывальником. Грязные стены окружают его уже больше двух лет. Вода течёт не прозрачная, а рыжая, противная, цветом — как ржавчина. А может, это и есть ржавчина. Волосы давно отросли: рыжие, спутанные, сальные на ощупь. Пряди, когда-то отливавшие ярким огнём, превратились в тусклый, грязно-карамельный ком. Неужели он так запустил себя? Или он всегда выглядел именно так — просто раньше не замечал? Кожа, прежде чуть загорелая, на которой вечно выступали веснушки, теперь стала мертвенно-бледной, с пробивающейся зеленцой — нездоровой, выцветшей. Глаза, которые всегда светились — даже в самые тяжёлые минуты, — потухли. Живой огонёк исчез окончательно. Теперь вместо яркого, похожего на летнее небо взгляда — глубокая вода, из которой нет возврата. Море отчаяния. Вот как это называется. Тело больше не кажется ему красивым. Оно только обуза. Сомнение, поселившееся внутри, зародилось в тот самый момент, когда он переступил больничный порог. Врачи обещали: быстро оправишься, вернёшься домой в норме. Но каждый месяц — одно и то же обещание, и оно заставляет всё сильнее сомневаться: а выйду ли я вообще? Вроде бы раковая опухоль — это не приговор. Но, судя по тому, как он живёт, — это страшно. Неизвестность. Никто не знает, что будет завтра. Сможешь ли ты выжить. Ты просто существуешь — этим днём, уговариваешь себя сладкой ложью, от которой только хуже. А потом вдруг рассыпаешься на мелкие осколки, и разум заливает одна сплошная безысходность и нескончаемая боль. Он долго смотрит в мутное, пыльное зеркало и не замечает, как в дверь стучат три раза. Секунда — и в палату просачивается бледный свет из коридора. На пороге стоит медсестра Хигучи. Красивая девушка с короткими светлыми волосами до плеч. Ростом чуть ниже него, но это её не портит — только подчеркивает хрупкость. Белый халат помят, вместе с одеждой. Один ботинок — вообще не того цвета. Видно, спешила сегодня на работу. А может, это просто её обычная неуклюжесть. Она задерживается у прохода, перепроверяя что-то, а потом заходит. Каблуки отбивают дробь по кафелю, пока она не приближается почти вплотную. Наклоняет голову набок, рассматривает его с головы до ног — и ярко улыбается. Она единственная, кто здесь так по-доброму ему улыбается. Может, свою работу она делает не идеально, зато все в корпусе её любят: за тепло, за отзывчивость. Он молчит, пока она проверяет пульс. А потом всё же спрашивает — хрипло, с трудом: — Мне опять идти на процедуры? Она грустно улыбается и кивает. Видя, что ему стало ещё тоскливее, пытается поддержать: — Чуя-кун, я понимаю, как ты устал. Но тебе осталось совсем чуть-чуть, чтобы наконец выйти отсюда. Пожалуйста, потерпи ещё пару месяцев. Твоё состояние — намного лучше, чем год назад. Это всем даёт надежду. И потом: сегодня только один укол и таблетки, а дальше ты свободен. Только главный врач просил зайти ненадолго после процедуры. Он вздыхает — тяжело, болезненно. Она берёт его за руку, заглядывает в глаза: — Что-то болит? Плохо? Тошнит? Голова кружится? — Голова… — шепчет он — и проваливается в пустоту. Он не знает, что она сделала потом. Может, позвала ещё кого-то. Может, сразу главврача. Он видит только алое пятно в темноте: тянет к нему руку — оно расплывается; опускает — появляется снова. Долго бы он так валялся, но резкий запах спирта бьёт в нос. Он открывает мокрые глаза — перед ним другой врач, с ваткой. Прокашлявшись, Чуя замечает у него в руках пустую капельницу. Поставили, пока он был в отключке. Он снова прикрывает веки — чтобы не слепил свет, — и не сразу понимает, что к нему обращаются. — Как себя чувствуешь? Голос хриплый, над головой. Это врач Хироцу-сан. Пожилой, с седыми волосами и глубокими морщинами на лбу, которые проступают, когда он хмурится. С ним можно говорить о чём угодно — кроме религии. Тогда старика несёт, он начинает затирать про Бога и грехи. Чуя старается не затрагивать эту тему, но смотреть, как врач заводится, — почти смешно. — Как будто камаз переехал, — усмехается Чуя и не врёт: голова раскалывается, кости ноют, под кожей — сплошная боль, а локоть (куда вкололи иглу) зудит, отдавая мелкой гадостью по всей руке. — Неудивительно. Ты так резко упал, что Хигучи перепугалась до смерти. Ворвалась ко мне в кабинет с тобой на руках, трясла и плакала. — Хироцу улыбается. — Скажешь ей потом спасибо. Она говорила тебе, что тебя вызывает главный? Чуя кивает, всё ещё дыша через рот. — Ну и хорошо. Когда полегчает — приходи. Кажется, у тебя появится новый сосед. А то ты совсем скис без общения. Деградируешь. Врач перестаёт гладить бороду, берёт в одну руку стойку капельницы, в другую — пинцет с ваткой. Разворачивается к выходу. И тогда с койки доносится глухо: — Я не хочу нового соседа. Я устал. Молчание. Старик отвечает тихо, с грустью: — Перестань о нём вспоминать. Он теперь в лучшем мире. Оба смотрят на пустую койку. Комната всё ещё полна воспоминаний. — Сомневаюсь, что смогу… **** Раковое отделение номер одиннадцать. Полное название — «Клиника Сайсей-Кай» в Иокогаме. Престижная больница, которой дали титул «Лучшая в городе», «Врачи — ангелы с небес?». Много было таких заголовков. И всем этим отделением управлял сам Огай Мори — властный, статный мужчина лет сорока. Волосы чёрные, как вороново крыло, глаза яркие, как драгоценные камни. Но морщины на лице, на лбу и под глазами, и синие тени говорили: он работает на износ. Днями напролёт сидит в кресле, перепроверяет диагнозы других врачей. То таблетки не те, то капельницу не ту хотят вколоть. Одни проблемы. И всё чаще он думает: а тех ли людей он нанял? Образование у всех есть, почти высшее. Но сомнения грызут. Может, дипломы поддельные? Надо будет перепроверить. Усталость осела в голове тяжёлым осадком. Глаза слипаются, кабинет плывёт. Картина с яркими цветами в вазе, с мелкими каплями на стекле, кренится то влево, то вправо. Стены давят на череп, заставляя мозг пульсировать. Кабинет душит. Приятный тёмно-голубой цвет стал грязным, тоскливым. Кафель в мелкую чёрную клетку будто размазали мусором. Хотя только что заходила уборщица — девочка лет восемнадцати, синеволосая, с вечными хвостами. Кёка. На ней браслет с кошкой и бант-кролик — подарок матери. Она подрабатывает здесь уже давно, копит на учёбу. Будущий адвокат. И он, если честно, не понимает, как эта хрупкая девочка таскает тяжести и моет полы этой ужасной химией — без вреда для мозга. Три папки на столе. Первая — мужчина чуть моложе его, весёлый, зелёные глаза. Марк, американец, приехал на отдых, а лёг в больницу. Похудел сильно, но не унывает. Вторая — девочка Кейти, совсем ребёнок. Смотрит с фото так, будто знает все твои грехи. Зашёл к ней однажды — отвернулась, продолжает расчёсывать кукле волосы. Третья папка — средняя, не жёлтая, не новая. Не успевает он её открыть, как телефон играет «When I Look into Your Eyes». Женский голос, звонкий, как колокольчик. Хочется не отвечать, а просто слушать. Но на экране — «Сестричка Цусима♡». Звонит уже больше двух минут. Он собирается взять трубку — экран гаснет. Тишина. Он склоняется над документами — и телефон снова орёт, ещё настойчивей. Песня больше не радует, а пугает. Ком в горле. Дрожащими руками (устал, конечно) он нажимает «ответ». Слышит голос сестры — испуганный, надломленный. Она начинает тараторить, всхлипывая, захлёбываясь словами. Он едва её останавливает: — Танэ-тян, прошу. Успокойся. Объясни нормально. — Да, да… сейчас… — Дыхание рваное. Молчание. Мори терпеливо говорит: — Твой организм пережил стресс. Сходи на кухню, выпей успокоительное, умойся холодной водой. Я подожду. Тихое «угу». Звуки: открывается шкафчик, стучит упаковка таблеток, шумит вода. Наконец её голос, чуть ровнее: — Спасибо. Я бы рассудок потеряла… — Рассказывай. — Осаму приехал на каникулы из Токио. Я его обняла и… на сонной артерии у него шишка. Увеличилась за неделю. Он говорит: фигня, сессию сдал хорошо. Врача не хочет — мест нет. Я в Гугле посмотрела… такие ужасы… — Голос снова ломается. Мори вспоминает себя на втором курсе. Та же беспечность, этот идиотский страх перед врачами. Он тогда опаздывал на экзамен, его сбила машина — но он поехал в институт, а не в больницу. — Опиши опухоль. — Твёрдая, как комок. Три пальца. На сонной артерии. Глотать иногда больно, но терпит. Огай печатает, слушает, переспрашивает. Потом решает: — Приведи его завтра в 15:40. Собери вещи. Думаю, он останется на какое-то время. В трубке — горький вздох. Диалог длится минут двадцать. Благодарности, вопросы о здоровье. Простые разговоры, которые начинаются и гаснут. Когда сестра отключается, в кабинете снова повисает давящая тишина. «Надо покурить», — думает Мори. Тянется к пачке — и роняет ту самую, недочитанную папку. Листы раскрываются на досье. Фотография мальчика. Молодой, в рассвете сил. Яркий. Глаза светятся детской радостью — от этого особенно горько, глядя на то, во что он превратился. Поникший. Подпись: «Чуя Накахара». Самый тихий пациент за всю его практику. Когда-то шумный, дружелюбный, а теперь — двадцать четыре на семь сидит в своей комнате и почти не выходит. «Чуя, Чуя… что же мне с тобой сделать?» Мысль приходит сама. Поселить к нему Осаму. Пусть пообщаются. И племянник подлечится, и Чуя оживёт. План кажется надёжнее швейцарских часов. Он звонит медбрату Рьюро Хироцу. — Рьюро-сан, скажите пациенту двадцать три — Чуе-куну, что я жду его. И что у него будет новый сосед. Пусть подготовят палату. — Мори-сан, он до сих пор не отошёл от той трагедии… Может, не стоит? — Минус на минус даёт плюс. Я уверен. — Как скажете… Ночи вам. Мори вешает трубку. Остаётся вторая проблема — двадцатидвухлетняя. Дазай. Если у него действительно рак — будет ли он лечиться? Вспоминает, как семь лет назад тот отказывался идти к врачу, убегал по всей больнице, пугал охранницу ножницами («Вы точно не боитесь?»). А потом согласился на осмотр… за экскурсию в морг. И скальпели просил — в семь лет. Сестра седеет от каждого такого эпизода. Характер у Осаму не изменился — только упрямства прибавилось. Мори убирает папки по местам, вытирает кружки, ставит ручки в стакан. Кабинет снова идеален — до завтрашнего утра, когда всё вернётся в хаос. Он идёт по тёмному коридору, считает палаты. Двадцать… двадцать один… двадцать два… Двадцать три. Дверь приоткрыта, сочится тусклый свет. Он заходит на цыпочках — ботинки, обычно скрипучие, вдруг затихают. Чуя сидит на стуле, подобрав ноги под себя, подпирает подбородок рукой, а второй что-то усердно рисует. Спина выгибается — хруст, от которого по телу бегут мурашки. Мальчик зевает, оборачивается — будто чувствует взгляд. Силуэт выходит на свет. Настольная лампа выхватывает лицо врача — теперь он больше похож на покойника, чем на того энергичного мужчину, каким был четыре часа назад. Ему сорок восемь, но он старается выглядеть бодро — особенно после того, как один знакомый назвал его стариком. Теперь он доказывает обратное при каждой встрече. Они молчат. Лампы жужжат. Наконец Мори кашляет, поправляет чёлку: — Вечер, Чуя-кун. Почему не спишь? Болит что-то? Вопросы есть? — Мне кошмар приснился… — шепчет Чуя и смотрит куда-то за спину врача. Тот невольно вздрагивает. — Он мне опять приснился. — Оу… Тот самый «он». Инцидент номер одиннадцать. Так назвали здесь ту смерть. На практике Мори видел много смертей, но детские — самые страшные. Тогда к Чуе подселили мальчика помладше. Хилого, всего боящегося. Звали Ацуши. Чуя стал ему как старший брат: держал за руку на уколах, рисовал, играл. Их палата была самой весёлой на этаже — смех, визги, «Сейлор Мун» по вечерам. Медсёстры называли их двумя солнышками. В один из дней Ацуши стало хуже. Доктора поставили капельницу, Чую попросили приглядеть, чтобы мальчик не дёргал иглу. Они болтали, пока не уснули. А ночью Чуя проснулся от странного звука — кто-то захлёбывался, бился. В темноте ничего не видно. Он открыл жалюзи — луна была большой, красивой, пугающей. Ацуши корчился на полу, тянул к нему руку. Чуя испугался, отшатнулся, упал, ударился головой. А когда дополз до маленького тельца — тот уже ослабел. Последнее слово: «Старший братик». Чуя кричал так, что сбежался весь этаж. Он держал мёртвое тело и не отдавал. А потом замкнулся. Перестал улыбаться. Почти не спит, потому что Ацуши приходит к нему во сне и плачет. Одна медсестра уволилась, сказав: «Он сломлен. Мне больно смотреть». Чуя винит себя. Врачи врали ему (по просьбе Мори), что смерть была неизбежна — но он всё равно не верит. — Он приходит ко мне постоянно. Я скучаю… — Голос Чуи повышается, он отворачивается, вытирает слёзы. — Я так хочу его опять увидеть. Попросить прощения. — Чуя. — Огай называет его без «куна». — Ты не виноват. Он бы хотел, чтобы ты был счастлив. Жил дальше. — А вы откуда знаете, что бы он сказал? — глухо спрашивает Чуя. Мори молча открывает портфель, достаёт дневник, находит восемьдесят вторую страницу. Там лежит маленький, неаккуратно сложенный листок. Он передаёт его Чуе и выходит. Через минуту из палаты доносится плач — вперемешку с истерикой. Это та самая боль, которая ломает до конца. Но, возможно, после этого можно начать чинить заново. Выходя из больницы, Огай закуривает прямо под табличкой «Не курить». Сегодня слишком тяжёлый день. Не только для него. *** В комнате горит только настольная лампа. Чуя разворачивает письмо. Детский, неуверенный, дрожащий почерк Ацуши. Моему любимому Чуе-нии. Если ты видишь это письмо — значит, меня уже нет рядом. Но, Чуя, ты самый добрый человек, которого я знаю. Ты храбрый. Ты даже не боишься уколов — в отличие от меня. Я буду скучать по тебе. Знай: я хочу, чтобы твоя жизнь, даже без меня, была радостной. Чтобы в ней было много-много сладостей. С любовью, твой младший братик Ацуши. Чуя сжимает бумагу. Слёзы капают на строчки, чернила расплываются. Свет в палате меркнет — или это темнеет в глазах.