Ночь на Нейболт-стрит

Осенний воздух над Дерри был густым и терпким, как старая патока. Скамейка у школьного стадиона, где Лузеры собирались каждый день после уроков, промокла от дождя, но никто не обращал на это внимания. Ричи Тозиер сидел верхом на спинке, балансируя с уверенностью человека, который падает каждый день и каждый день встает. Эдди Каспбрак кутался в тонкую куртку и подозрительно нюхал воздух — не пахнет ли приближающейся простудой? Беверли Марш сидела, поджав ноги, и следила за спором с выражением усталой матери, которая уже знает, чем все кончится. Не было только Стэна, которого в наказание заставили учить отрывки из торы, Майка, забывшего подготовить реферат и теперь пропавшего в библиотеке, и заболевшего ангиной Бэна. — Ты не сделаешь этого, Денбро, — сказал Ричи, откидываясь на спинку скамейки так, что та жалобно скрипнула. Билл пожал плечами. Внутри, где-то под ребрами, зародился источник тревоги, которая то и дело проскакивала в нервной дрожи по телу. Она появлялась только когда Биллу было по-настоящему страшно, и почему-то его это злило. Злило, что он испытывает ее снова. И злило, что Ричи, этот долговязый клоун с вечными очками в черепаховой оправе, видит ее, даже когда Билл не выдает себя ни жестом, ни взглядом. — А что там делать-то? — сказал Билл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всего-то переночевать в старом доме. — В старом доме, — медленно отчеканила Беверли. — На Нейболт-стрит. Двадцать девять. Она не повышала голос. Она вообще почти никогда не повышала голос. Но от того, как она произнесла адрес, Эдди невольно выпрямился, а Ричи перестал болтать ногами. Нейболт-стрит, 29. В Дерри не говорили «дом с привидениями». Они не придавали названию голливудский лоск и не старались говорить о нем лучше, чем есть. Говорили «тот дом». И все знали, о чём речь. Викторианский особняк, вросший в землю за сто лет так, что казалось, будто не люди воздвигли его на участке, а земля вытолкнула из себя эту черную, облупившуюся громадину. Доски на окнах не спасали от взгляда — казалось, дом смотрит ими, как щелями забрала. История умалчивала, кто построил его и когда. Документы сгорели в тридцать пятом, когда в муниципальном архиве случился пожар. Или не пожар. Или случилось что-то другое, о чем старики говорили шепотом, отводя глаза. — На одну ночь, — повторил Билл условия спора, хотя все их и так знали. — Без телефона, без плеера, без планшета. — И без штанов, — хохотнул Ричи, возвращаясь к привычной роли шута. — Это ты сам без штанов, — огрызнулся Билл, но уголки губ у него дрогнули. Улыбка получилась нервной и вымученной, но Ричи все равно с ухмылкой хмыкнул, довольный и такой реакцией. Беверли посмотрела на Билла. Долгим, мрачным взглядом, который он не мог выдержать больше трех секунд. Билл всегда чувствовал себя голым под этим взглядом. — Билл, — сказала она тихо. — Это тупо. — Я знаю. — Тот дом… там реально что-то не так. — С домами всегда что-то не так, Бев, если им больше ста лет, — вставил Ричи. — Моя бабушка говорила, — продолжала Беверли, словно не слышала его, — что в тридцатые годы оттуда порой странно пахло. Эдди, который до этого возился с ингалятором, замер. — Чем пахло? — спросил он, и в его голосе прозвучала та особенная нотка, с которой он спрашивал о вещах, которых боялся. Беверли помолчала. Она нервно теребила край потрепанной джинсовой куртки. — Она не уточняла, — наконец сказала она. — Говорила только — «сладким, но нехорошим». Эдди знал о таких запахах. Он видел, в каком-то документальном фильме говорили, что так пахнет от мертвечины. Ветер качнул голые ветки клена за их спинами. Кто-то — возможно, Ричи, но, может, и сам воздух — издал звук, похожий на тихий смех. Билл закатил глаза. Деланно, театрально, чтобы скрыть, как по спине пробежали мурашки. Ему было семнадцать. В семнадцать лет кажется, что ты бессмертен. Что бабушкины страшилки исключительно для детей. Что кости не ломаются, сердечные приступы и смертельные вирусы не существуют, а тьма — это просто отсутствие света, не больше. *** К вечеру все было готово. Он взял свой старый рюкзак с оторванной лямкой, пришитой кривыми стежками, свернул спальник, который еле туда влез, и пачку сигарет. Лузеры в том же составе, что и днем, проводили его до перекрестка Уитчем и Нейболт-стрит. — Встречаемся утром здесь же, — сказал Билл, подтягивая лямку. — Приготовьте пиво. Он повернулся и пошел вверх по улице. За спиной все молчали. Никто не окликнул его, не сказал «удачи» или «вернись». Только усилившийся ветер, пробирающийся холодом под куртку, шевелил волосы на затылке и, казалось, шептал что-то на ухо. Билл не обернулся. Если бы он обернулся, то увидел бы, как Эдди достал ингалятор и сделал три глубоких вдоха. Как Ричи впервые за месяц снял очки и протер стекла с какой-то нервной тщательностью. Как Беверли посмотрела ему вслед, взволнованно сжав губы. Если бы он обернулся, то мог бы еще передумать. Но он не обернулся. А солнце над Дерри уже быстро клонилось к закату, будто кто-то тянул его за нитку вниз, чтобы побыстрее накрыть город темнотой.