I can’t drown my demons, they know how to swim

— ДжейКей! Расскажешь потом, как поиграл, — сказал Джин, дав пять Чонгуку, тот кивнул в ответ и озорно подмигнул ему. Сокджин покинул гостиную, махнув рукой остальным, и направился в их с Юнги спальню. Они только что завершили полномасштабную съёмку на целый день, при этом им удалось ещё и дать аудио-интервью для журнала без их личного присутствия, и большинство мемберов решило, не медля, вернуться в общежитие: кто-то хотел порубиться в приставку под пиво, кто-то собирался выйти в эфир. Юнги же, по своему обыкновению, прыгнул в другую от ребят машину и поехал прямиком в свою студию. Завтра у них нет расписания, кроме обычных танцевальных тренировок, поэтому это, скорее всего, означало, что того не будет дома ещё часа три. Чем Джин и поспешил воспользоваться, чтобы скользнуть в их общую спальню и предаться своему любимому делу. Нет, не пению. Нет, не уходу за собой. Всё было куда хуже. Ким Соджин никогда сильно не жаловался. Не то чтобы у него не было внутренних переживаний, конфликтов с самим собой, волнений, — нет. Всё это было. «Но на то они и внутренние, ведь так?» — думал он каждый раз, оставаясь наедине с собой после тяжёлого дня, слушая отдалённый шум телевизора и чужих разговоров, смеха. Всё отходило на второй план, когда мужчина уходил вглубь себя, будто бы размываясь. Он же старший в группе, верно? Он должен заботиться об остальных. Они не должны переживать за него. Его проблемы не такие уж и существенные. Сокджин вспомнил, как они сильно разругались с Тэхёном из-за хореографии. Это было так давно, что уже глупо даже вспоминать. Рабочие моменты, всегда возникают разногласия, да? Это естественно. Это норма. Намджун тогда пришёл и буквально заставил их заткнуться, растащив по разным углам, потому что они бы так и продолжили распространять негатив на всех остальных и спорить. После они вновь всё обсудили, и вроде как ситуация была исчерпана, но… Почему же тогда Сокджин до сих пор вспоминал это? Ещё вдруг вспомнилось, как Юнги, вернувшись слишком поздно, заработавшись в студии, разбудил его. Он сильно извинялся, ему было правда жаль, но злость Сокджина в тот раз достигла такого масштаба, что он было думал сменить соседа. Он взорвался, вылил на Юнги кучу дерьма и показушно ушёл спать в гостиную. А он всегда говорил, что лучшего соседа и представить сложно — они идеально уживались друг с другом. Раньше его никогда не раздражали такие мелочи. Не поймите неправильно, он не сорвался на пустом месте: бесконечно долгий день, фотосессия, которая ужасно вымотала его, голод, который он чувствовал, но не мог утолить, потому что был на диете, и есть можно только один раз в день… Сокджин держал слишком много в себе, не жаловался ни на что и не выдавал, насколько ему тяжело. И порой это вызывало проблемы. Он срывался редко, но метко, вёл себя грубо, разговаривал ядовито и неприятно. Казалось, этот яд шёл изнутри его тела, вверх по пищеводу, и выходил словами из его рта, отравляя всё вокруг. В одну из бессонных ночей он снова думал, думал и думал. Он не хотел причинять боль людям, особенно близким, своим друзьям по группе. Ведь это же неправильно. Они почти что семья. Они прошли долгий путь вместе, были на грани распада, когда всё было совсем плохо, пережили бедные времена, ползали вместе, чтобы потом взлететь на вершину. Сокджин дорожил этим. Поэтому единственным логичным выходом для Сокджина стало искать другие пути. Всегда, когда в нём копилось слишком много злости, много усталости и стресса, они направлялись на него самого. Он начал ненавидеть себя, а яд теперь выходил из глаз солёным градом. Порой ему хотелось разбить зеркало, но он продолжал смотреть на то, до чего он себя доводит, сидя перед макияжным столиком в комнате. Он считал, что заслужил это. Его лицо растворялось, размывалось в отражении из-за падающих по лицу слёз, застилающих глаза, и отражение будто бы превращалось в морскую пену. Таяло. Сейчас Сокджин лежал на боку, тихо шепча себе под нос всякую несуразицу. Напротив его лица — телефон с включённой фронтальной камерой. Плакать, лёжа на боку, очень неудобно: слеза с одного глаза так и норовит попасть в нос, в другой глаз, и неприятно течёт по всему диаметру лица, стягивая кожу при высыхании. Джин знал, что проснётся с опухшими глазами и тяжёлой головой, но не мог себя остановить. Он заслужил это. Он продолжал смотреть, даже если глаза слипались и их щипало. Его лицо бледное, но щёки и глаза покраснели. Он даже не смыл макияж. Одна мысль о том, что ему придётся водить ватными дисками по раздражённой коже лица вызывала неприязнь. Он периодически всё же был вынужден моргать, когда особенно крупные капли застилали его веки, потому он прикрыл глаза с дрожащими прерывистыми выдохами. В глотке пересохло, и Сокджин звучно шмыгнул, от чего поток слёз, что не успевал выходить из его глаз, через нос скользнул по пищеводу. Так больше не могло продолжаться. Он снова распахнул слипающиеся ресницы, дотронулся до почти погасшего экрана телефона, и вновь принялся смотреть на себя через его камеру. Сплошное уродство. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал ненависть к себе. Жалость. Чувства душили его, словно удавка вокруг шеи. И он всё это заслужил. Увидь его кто-то сейчас — точно бы посмеялся над его ничтожностью. Но он был один. Всегда наедине со своими проблемами. Как он может поделиться с кем-то этой ерундой? Надуманные переживания, ниоткуда взявшиеся горечь и страсть к самобичеванию. Это просто нелепо. Приходящие уведомления о заново запущенном прямом эфире, сообщения в какао токе, которые не было никакого желания читать, ещё какая-то дичь, — это раздражало и отвлекало. Ему пришлось перевести телефон в режим полёта, чтобы это мигание не резало глаза. Он порывался сделать глубокий вдох, но выходило с трудом. К чёрту всё. Сокджин перевернулся на другой бок, вновь шмыгнув, и свернулся калачиком, обняв свои прижатые к груди колени. Сквозь закрытые веки прорывался свет ночника, от чего перед глазами стояла будто бы красная пелена. Может, в другой жизни ему бы и удалось избежать всех ошибок. Он был бы более сдержан и внимателен. Нашёл бы в себе силы, какое-то решение. Придумал бы что-то не столь саморазрушительное. Но в этой жизни он был всего лишь Ким Сокджином. Ким Сокджином с дурным характером от всего того дерьма в голове, что он накопил за многие годы. Ким Сокджином, что чувствовал себя обузой в группе. Танцы, пение, взаимодействие с фанатами — другие справлялись с этим куда лучше него. Что вообще он делал в этой группе? Светил красивой мордашкой, выпятив грудь? Удивительно, что кто-то вообще купился на его показушную, напускную самоуверенность. Удивительно, что никто не сомневался, когда он говорил, что в порядке. Может, из него неплохой актёр? Или же всем просто наплевать на него? Трудно винить ребят за это, когда он сам срывался на них, не думая об их чувствах. Он сам виноват во всём. Не нужно было так сильно отстраняться от них. И теперь уже слишком поздно возвращаться назад и что-то менять. Остаётся только смириться. Да, он Ким Сокджин. Мистер я-самый-красивый-в-мире. Но его душа ощущалась настолько уродливой, насколько ужасно он сейчас выглядел с распухшим красным лицом от рыданий. И он чувствовал себя таким крошечным и ничтожным, неважным. Может, если посильнее зажмуриться, до цветных искр перед глазами, все его беды вдруг исчезнут? Он не заметил, как заснул. Сон просто случился с ним, как и всё остальное в его жизни. Он даже не завёл будильник, зная, что будет слишком чутко спать, и его всё равно пробудит подъём остальных, даже если они не зайдут растормошить его и Юнги. Сон, пусть и неглубокий, был лучшим лекарством от всех бед. Разум чист и не занят лишними мыслями, а реальность настолько далеко, насколько это возможно. Если бы он мог, он бы спал сутками напролёт, лишь бы не приходилось смотреть на этот мир, на себя самого. Когда он проснулся от щелчка выключателя, он едва смог открыть глаза. Его сосед стоял перед его кроватью, по-видимому, выключив ночник, чтобы тот не мешал ему спать. Юнги вздрогнул от его взгляда, похоже, не ожидавший, что Сокджин проснётся. — Извини, опять разбудил тебя? — виновато прошептал он, закусив губу. — Всё… — вышло слишком хрипло, и Джин вынужден прокашляться, — всё нормально, — вновь попробовал он. — Хён, что с твоим лицом? — Юнги прищурился и вновь включил ночник, немного ослепив этим не привыкшего к свету мужчину. — Ты забыл, как я выгляжу за те несколько часов, что тебя не было, Юнги-я? — Сокджин постарался сделать максимально насмешливый тон и отвернулся, принявшись вытаскивать из-под себя одеяло, чтобы укрыться. Юнги ничего на это не сказал, но продолжил стоять возле него. Собрался с мыслями. Вздохнул. — Слушай, это не первый раз, когда я застаю тебя в таком виде, — Юнги обошёл его кровать и вновь встал лицом к нему. — В первый раз я скинул всё на аллергию. В другой… — Ложись спать, Юнги. Это был долгий день, — устало прервал его Сокджин. — Сколько сейчас? — он начал елозить ладонью по кровати в поисках телефона. — Всего одиннадцать вечера, хён. Не уходи от темы, — Юнги скрестил руки на груди. — От какой темы? Я делал пилинг и немного его передержал, к утру всё будет в норме, — Сокджин накрылся одеялом с головой так, что только макушка осталась на виду, давая понять, что он не намерен продолжать этот разговор. Но Юнги, господи, этот чёртов Юнги не хотел оставлять его в покое. Он сёл на его кровать и стянул одеяло с лица. — Пиздишь. Какого хуя ты мне пиздишь, Ким Сокджин? — прошипел мужчина, ткнув в него пальцем. — Ты постоянно это делаешь! В чём твоя проблема? Сокджин моментально вспыхнул. — Это что ещё за тон? Я тебя старше, — Сокджин тоже сёл на кровати, нервно отпинывая одеяло к изножью кровати, от чего то скомкалось, и прислонился спиной к изголовью, поняв, что от него не отстанут. — Тогда прекрати вести себя как ребёнок и поговори со мной! — Не о чем говорить, я же сказал. Юнги сжал кулаки, зажмурившись. Сделал глубокий вдох, медленно выдохнул через нос. — Это полная хуйня, и ты это знаешь. Ты думаешь, я совсем идиот? — Ну, раз ты сам это сказал, — не раздумывая, ответил Сокджин. Он вновь чувствовал злость, подступающую к горлу, и не мог остановить её. Она жгла горло, словно надоедливая изжога. Юнги фыркнул. — Это ты так пытаешься от меня отвязаться? Не-а, не получится, — младший явно не купился. — Проваливай с моей кровати, — цокнул Сокджин, — чё ты доебался? Я хочу спать. Юнги поймал его взгляд, и Сокджин не смог отвести его, потому попытался передать через него максимум раздражения. Юнги, казалось, не смутило это. Он продолжал смотреть в его глаза, медленно моргая, и старший как-то даже стушевался под таким вниманием. Странным образом этот зрительный контакт постепенно успокаивал его, злость выходила из него сама по себе, как гелий из проткнутого воздушного шарика. Он сдувался так же быстро, и на место злости и раздражения пришли другое чувство. Сожаление? Вина? Он опять это сделал, да? Опять поступил по-скотски. Нагрубил без причины и даже не задумался об этом. Просто перешагнул через чужое беспокойство, подняв свои щиты. Он убегал от протянутой ему руки помощи, тонул, отталкивая спасительную соломинку. Блять. — Блять, — не выдержав такого интенсивного взгляда, он зажмурился и, согнув ноги в коленях, спрятался, уткнувшись в них лицом. Его плечи поникли, и стало трудно дышать. Юнги придвинулся ближе, тоже садясь к изголовью, и впутал пальцы в его растрёпанные ото сна волосы, провел рукой по его голове, и… Что-то внутри Сокджина окончательно сломалось. Он содрогнулся, чувствуя подступающие вновь слёзы, шумно задышав. Чужое прикосновение одновременно и обжигало, и охлаждало его. — Извини, — пробормотал Сокджин, — не знаю, что на меня нашло. — Посмотри на меня, — тихонько ответил Юнги, поглаживая теперь его плечо. Старший помотал головой. — Ну же, — рука на плече крепко, обеспокоенно сжалась. Сокджин нехотя повернулся, отнимая голову от колен, те обессиленно упали на кровать. Его глаза застилали слёзы, ещё не успевшие пролиться, но его лицо пока что оставалось безмятежным. В нём будто не осталось сил на плач, однако влага подступала сама по себе. Взгляд Юнги пару мгновений метался по его лицу, словно ища в нём что-то, а затем он тяжело вздохнул. — Ложись, — он встал с кровати и сбросил на пол свою куртку. Следом он снял худи и остался в белой хлопковой футболке, стянув и узкие, чёрные джинсы. — Что ты делаешь? Юнги приподнял бровь, затем забрался на его кровать и несильно пихнул его боком. — Двинься. — Что ты делаешь? — повторил Сокджин, но он не звучал при этом возмущённо, скорее растерянно. — Двигайся, блин, — Юнги продолжал попытки втиснуться, распихивая его, как наглый кот, решивший, что подушка хозяина — идеальное место для его пушистой задницы. Сокджин мельком окинул взглядом его бледные ноги и наконец сдвинулся левее, сползая ниже по кровати, чтобы устроить голову на подушке, уступая вторую сторону двуспальной кровати Юнги. Тот улёгся боком лицом к нему на другую подушку и потащил на себя край скомканного одеяла, укрывая их. Затем цокнул и перегнулся через Сокджина, щёлкнул ночником, и в комнате воцарилась темнота. Сокджин замер, лёжа на спине, как на иголках, боясь пошевелиться, и Юнги, словно почувствовав его скованность, придвинулся ближе, перекинул через него руку поверх одеяла и приобнял, утыкаясь в его шею носом. Затем вновь заворочался, достал из под себя телефон Сокджина, отложил его на тумбочку, и улёгся обратно. В любой другой момент Джин бы посмеялся над тем, как тот недовольно пыхтит и елозит по постели, но сейчас он был не в том настроении. — Ты не один переживаешь, знаешь? Тебе не нужно вечно держать всё в себе. Ты не один, — едва слышно пробормотал он. Сокджин сглотнул. Не знал, что ответить. Кивнул, зная, что Юнги почувствует это. Он вытащил руку из-под одеяла и положил её поверх ладони Юнги. Его пальцы немного дрожали. — Всё слишком сложно, — ему не удалось найти других слов. — Или же ты всё слишком усложняешь, — дыхание Юнги слегка щекотало его шею, но было так тепло и уютно, что Сокджину не хотелось отстраняться. Он давно ни с кем толком не обнимался, и теперь эти крохотные прикосновения словно согревали его душу. Они лежали так несколько минут, просто слушая дыхание друг друга, каждый думал о своём. — В моей жизни был период, когда я считал себя полнейшим ничтожеством, — вдруг нарушил молчание Юнги, решив, по-видимому, поделиться чем-то своим, далёким от Сокджина, чтобы тому было проще потом самому рассказать, что его гложет. — Я сутками в студии торчал, волосы себе на голове рвал, тупил с другими продюсерами. Было многих тяжёлых разговором с Бан Пиди-нимом, Намджуном… В общем, ты помнишь те времена. Когда всё было пиздец как плохо, — Юнги поворачивает ладонь, неловко переплетая их пальцы, и сжимает их. — И тогда… — младший шумно выдыхает в его шею, — ох, я думал, что всё так и закончится. Мы никогда не добьёмся успеха, потому что я никудышный продюсер, рэпер и далее по списку, — из него вырывается смешок, — и тогда мой… мой милый, заботливый, единственный хён! Представляешь, что он сделал? Сокджин помотал головой, не понимая, к чему тот клонит. — Он позаботился обо мне. И об остальных. Следил, чтобы я не забывал есть, укрывал меня пледом, когда я уставший засыпал где попало, следил, чтобы младшие не мешали мне, ночами готовил для них в этом нелепом фартуке, чтобы те не кусочничали. Всегда делал кофе для Намджуна, Хосока и меня, потому что мы постоянно вскакивали ни свет, ни заря, чтобы поработать над текстами или хореографией… — бесконечно перечислял он. — А ведь он взвалил на себя эту ношу не по своей воле. Он сам был не сильно-то и взрослым, мы все, по сути, были либо кучкой подростков, либо немногим старше этого. И тогда я понял… — фыркнул Юнги, — я не один. Мне нечего бояться, потому что я знаю, стоит мне упасть — будет кому меня поднять. Если я не смогу твёрдо стоять на ногах, всегда будет, на кого опереться. И ты, наверное, сейчас слушаешь всё это и думаешь, «что он, блять, несёт?». Сокджин сжал пальцы Юнги в ответ, побуждая продолжить. — У тебя есть всё то же самое, хён. Старший не понял, в какой момент его глаза вновь наполнились слезами, и он старался не подавать виду, дышать максимально размеренно, чтобы это вновь не переросло в очередные рыдания. Вдох, выдох. Его сердце сжалось, наполняясь непонятным чувством. Негромкий всхлип всё же выскользнул из его рта, и он распутал их пальцы, прижимая ладонь ко рту, словно испугавшись этого звука. Ему было тяжело показать свою слабость так открыто. Юнги подтянулся чуть выше на кровати, чтобы его плечо оказалось на уровне лица Сокджина, и притянул его голову к себе, побуждая отдаться этому чувству, отпустить всё и выплакаться. Сокджин повернулся боком и порывисто прижался щекой к хлопку чужой футболки, та степенно намокала, впитывая его слёзы. Юнги прижал его ближе к себе, обнимая широкую спину, и успокаивающе похлопывал по ней. Джину было невыносимо стыдно, но вместе с тем он чувствовал некое облегчение, сжав руки в кулачки и прижав их к своей груди. — Всё хорошо, хён. Сокджин вновь всхлипнул, легонько цепляясь пальцами за футболку Юнги, и ревел дальше, пока слёзы не иссякли. Юнги успокаивающе гладил, не переставая, вырисовывал небольшие круги на его спине, дожидаясь, пока старший успокоится. — Спасибо, — сипло сказал Сокджин, шмыгнув, и приподнялся, чтобы оставить невесомый поцелуй на щеке Юнги. Это вышло как-то неосознанно, но естественно. Его губы наверняка ощущались слишком сухими и шершавыми, но Юнги, кажется, это не задело. Он едва заметно вздрогнул, удивившись, и будь в комнате не так темно, Сокджин бы лицезрел его смущение. Юнги подумает обо всём позже. Он попробует вновь поговорить со старшим, если тот, конечно, не станет его избегать. Хотя… Пусть даже станет, от Юнги он теперь так просто не отделается. Чем больше Джин отмахивался от него, заверяя, что всё окей, тем меньше он этому верил, — а теперь ещё и получил своим подозрениям подтверждение. «Что же мне с тобой делать, хён?» — мысли сменяли одна другую, но эта звучала в его голове чаще остальных, повторяясь вновь и вновь. Спустя пару минут их объятий дыхание Сокджина вконец выровнялось, и он так и уснул на плече Юнги, слишком вымотанный своими эмоциональными проявлениями за этот вечер, а Юнги ничего не оставалось, кроме как мягко обнять его и тоже уснуть. И с этой самой ночи что-то наконец начало меняться. Сдвинулось с мёртвой точки. Нет, Сокджин не проснулся резко другим человеком — новым, не сломанным. Юнги на это и не наделся, он не настолько наивен. Но это было начало. А это уже что-то.