Копьё Лонгина

Болезнь пришла без звука. Сначала Мать просто стала медленнее. Она дольше лежала на боку, реже вылизывала перепонки, не гоняла горластого брата, когда тот пытался откусить от чужой порции. Он заметил это первым. Молчаливый брат тоже заметил — он стал чаще смотреть на Мать, склонив голову набок, но ничего не говорил. Сестра не замечала ничего. Горластый брат радовался безнаказанности. Потом пришел запах. Он исходил изнутри. Не снаружи, где шкура и чешуя, а из глубины — из груди, из горла. Запах был сладким и неправильным. Так пахнет мясо, пролежавшее на солнце два дня. Так пахнет вода в застоявшейся луже, когда из нее ушла жизнь. Он понюхал воздух у рта Матери, когда она спала. Она не проснулась. Раньше просыпалась всегда. Ночью она начала кашлять. Звук был сухим, рвущимся. Он выходил не из горла — из груди, из того места, где билось большое сердце. После каждого приступа Мать тяжело дышала, раздувая бока, и снова роняла голову на лапы. Подстилка под ее мордой стала влажной и темной. Он лежал рядом и слушал. Слушал, как внутри нее что-то горит. Утром пришел самец с желтыми глазами. Он остановился у входа, втянул воздух. Зрачки сузились. Он смотрел на Мать долго, не мигая. Мать подняла голову — медленно, через силу — и встретила его взгляд. — Уходи, — сказала она тихо. Самец молчал. Потом перевел взгляд на выводок. — Они здоровые? — Уходи. Самец развернулся и ушел. Он не вернулся. Вместо него вечером пришла старая самка с мутным глазом. Она положила у входа пучок горькой травы и ушла, не сказав ни слова. Мать не стала есть траву. Она просто смотрела на нее, тяжело дыша. — Не помогает, — сказала она в пустоту. Он не понял. Он запомнил. На следующий день табун начал собираться. Он услышал это утром — множественный шелест перьев, стук когтей по камню, перекличку голосов. Не обычную, утреннюю, а другую. Громче. Чаще. Дорожную. Он выглянул из норы. Табун выстраивался на дальнем карнизе. Взрослые расправляли крылья, разминали лапы. Молодняк сбивался в группы, толкался, перекрикивался. Ветер дул с севера, принося запах снега и дальних гор. Они уходили. Он вернулся в нору. Мать лежала на боку, прикрыв глаза. Дыхание было хриплым, с присвистом. Каждый вдох давался ей с трудом. — Табун уходит, — сказал он. Мать открыла глаза. В них стояла муть — не та, что бывает после сна, а другая. Глубокая. Жар съедал ее изнутри, добираясь до мозга. — Знаю. — Мы идем? Молчание. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то, чего он еще не умел называть. Потом она перевела взгляд на остальных. Горластый брат нервно топтался у выхода. Его крылья подрагивали — он слышал табун, слышал зов дороги, и тело рвалось за ним. Молчаливый брат сидел у стены и смотрел то на Мать, то на выход. Сестра спала, свернувшись клубком, спрятав морду под хвост. — Вы идете, — сказала Мать. — Я нет. Он замер. — Почему? — Не могу лететь. Внутри огонь. Крылья не держат. Она говорила спокойно, как о погоде. Как о том, что камень твердый, а небо высокое. Он не знал, что ответить. Он просто стоял и смотрел на нее. Горластый брат первым шагнул к выходу. — Я полечу, — сказал он. Голос дрожал, но не от страха. От нетерпения. — Я догоню табун. Там еда. Там все. Мать закрыла глаза. — Иди. Он ушел. Просто развернулся и вышел из норы, расправил крылья и прыгнул. Ветер подхватил его, понес к табуну. Он даже не обернулся. В груди что-то оборвалось. Он не знал, что это. Он знал только, что там, где было тепло, стало пусто. Сестра проснулась от шума крыльев. Она подняла голову, посмотрела на Мать, потом на выход. В ее глазах не было ни страха, ни жалости. Только холодный расчет. — Ты умрешь? — спросила она. — Да. Сестра встала, потянулась, расправила крылья. Она была красивой — белая чешуя блестела в тусклом свете, отростки на голове подрагивали, ловя эхо. — Я не хочу умирать, — сказала она. И ушла. Он остался вдвоем с Молчаливым братом. Тот все еще сидел у стены, глядя на Мать. Их взгляды встретились. Молчаливый брат медленно встал. — Я тоже не хочу, — сказал он тихо. — Прости. Он ушел третьим. На краю карниза он остановился, обернулся. Посмотрел на Мать. Посмотрел на него. Открыл рот, будто хотел что-то сказать. Не сказал. Прыгнул. В норе стало тихо. Он остался один. Мать смотрела на него. В ее мутных глазах что-то дрогнуло — не боль, не страх. Удивление. — Ты не ушел. — Нет. — Почему? Он не знал. Он просто не мог. Что-то держало его здесь, в этой темной норе, пропахшей болезнью и горькой травой. Что-то сильнее страха, сильнее голода, сильнее зова табуна. — Тепло, — сказал он наконец. — Ты тепло. Там холодно. Мать закрыла глаза. Из ее груди вырвался долгий, хриплый выдох — не кашель, что-то другое. Вздох облегчения. Или печали. Или всего сразу. — Глупый, — сказала она. Он лег рядом, прижавшись спиной к ее горячему боку. Жар шел изнутри волнами, обжигал чешую. Мать горела заживо, и он ничего не мог сделать. Снаружи, за скалами, затихал шум табуна. Крылья били по воздуху — вжух-хрусть, вжух-хрусть — унося братьев и сестру все дальше. Он слушал, как они исчезают. Потом стало тихо. Совсем. Ветер пел в пустых карнизах. Где-то далеко кричала птица. Мать дышала тяжело и редко, с булькающим звуком в груди. Он закрыл глаза. Я остался. Я один. Я здесь.