Копьё Лонгина

Первые дни он просто летел. Не выбирал направление. Ветер нес, а он подчинялся. Крылья болели с непривычки — раньше он летал только кругами над гнездовьем, рядом с табуном, рядом с Матерью. Теперь не было ни кругов, ни табуна. Только он и серое небо, уходящее за край мира. Он останавливался, когда темнело. Падал в траву, сворачивался клубком, прятал нос под хвост. Спал чутко, просыпаясь от каждого звука. Ветер шумел в кронах. Ветки скрипели. Где-то далеко кричали ночные птицы. Он лежал и слушал, как колотится сердце — быстро, испуганно, по-детски. Материнского бока больше не было. Тепла не было. Только трава, только холод, только он сам. На третий день кончились силы. Он упал на каменистый берег ручья и долго лежал, не в силах подняться. Лапа, рваная падальщиком, распухла и горела. Он лизал ее, счищая засохшую кровь и грязь. Вкус был железистым, неправильным. Так пахла болезнь Матери. Он запомнил и боялся. Вода в ручье была ледяной. Он пил долго, захлёбываясь, пока живот не раздулся. Потом его вырвало. Он снова пил. Снова вырвало. На третий раз вода осталась внутри. Он лежал на камнях и смотрел в небо. Я умру здесь. Мысль пришла без страха. Просто знание. Маленький, раненый, один. Мир большой, а он — нет. Мир не заметит, если одним станет меньше. Он закрыл глаза и стал ждать. Смерть не пришла. Пришел голод. Он проснулся от спазма в животе. Внутри было пусто и горячо. Тело требовало еды — не той, что приносила Мать, уже разорванной на куски, а живой, которую нужно догнать и убить самому. Он встал. Лапа болела, но уже меньше. Опухоль спала. Он осторожно наступил — держало. Больно, но терпимо. Он пошел вдоль ручья, припадая на больную лапу, втягивая воздух. Запахи были чужими. Мокрая земля. Гниющие листья. Птичий помет. Где-то далеко — дым. Люди. Он запомнил и пошел в другую сторону. Первая охота была позорной. Он увидел мелкого зверька у воды. Тот сидел на задних лапах, держал в передних что-то блестящее и грыз. Он припал к земле, как учила Мать. Подполз. Прыгнул. Промахнулся. Зверек метнулся в сторону, пискнул, исчез в камнях. Он врезался мордой в берег, наглотался песка. Долго кашлял, выплёвывая грязь. Вторая охота была такой же. Третья — еще хуже. Он догнал странное существо с панцирем на спине, попытался прокусить. Панцирь оказался твердым, как камень. Существо спрятало голову и лапы, превратилось в несъедобный шар и замерло. Он бил его лапами, грыз, царапал — бесполезно. Ушел голодным. На четвертый раз повезло. Он нашел гнездо на земле. Три яйца, теплых, пахнущих жизнью. Скорлупа хрустнула под зубами, внутрь хлынуло горячее, соленое, жирное. Он глотал, давясь, размазывая желток по морде. Потом съел второе. Третье оставил на утро. Утром третьего не было. Ночью кто-то пришел и забрал. Он не слышал. Спал слишком крепко, впервые за много дней набив живот. Он понял: нужно прятать еду. Или съедать сразу. Дни потекли одинаково. Проснуться. Прислушаться — нет ли опасности. Пить из ручья. Искать еду. Есть, если повезет. Снова искать. Лететь дальше или оставаться — он еще не решил. Пока оставался. Ручей давал воду. Камни давали укрытие. В лесу за ручьем водилась мелкая дичь. Он учился. Научился ходить тихо, ставя плоские конечности на мягкую землю, а не на хрустящие ветки. Научился ждать — долго, неподвижно, пока зверек не забудет о его присутствии и не подойдёт ближе. Научился бить лапой быстро, прижимая добычу к земле, и прокусывать голову первым делом. Так учила Мать. Так делал Молчаливый брат. Так получалось быстрее всего. Научился отличать съедобное от опасного. Красные ягоды на низких кустах — горькие, но есть можно. Грибы с белыми пятнами — не трогать. От них тошнит. Мелкие летающие твари с прозрачными крыльями — съедобно, но невкусно. Крупные черные жуки — вкусно, но трудно поймать. Пушистые гусеницы — горят во рту. Рыба в ручье — быстрая, уходит между когтей. Он пытался много раз, поймал только одну, сонную, на мелководье. Научился прятаться. Один раз над ручьем пролетел крупный хищник. Тень накрыла камни, и он вжался в щель между валунами раньше, чем понял, что делает. Тело помнило уроки табуна. Тень — опасность. Крылья другой формы — чужой. Запах мускуса и крови — смерть. Хищник покружил и ушел. Он не шевелился еще долго после того, как тень исчезла. Ночью он лежал в своей щели и смотрел на звезды. Их было много. Больше, чем он видел из норы. Там, в гнездовье, небо закрывали скалы. Здесь не было ничего — только чернота и белые точки, рассыпанные по ней без порядка. Он не знал, что такое звезды. Он просто смотрел. Иногда ему снилась Мать. Она приходила во сне теплой, живой, без запаха болезни. Лежала рядом, дышала ровно, вылизывала ему перепонки. Он прижимался к ее боку и засыпал внутри сна — спокойно, глубоко, без страха. Просыпался от холода. Один. Один раз он заплакал. Не завыл, как в первый день, а тихо, без звука. Просто слезы потекли по морде, капая на камень. Он не знал, почему. Еды хватало. Вода была. Лапа зажила, оставив рваный шрам у основания. Он выжил. Он справлялся. Но внутри было пусто. Он не знал слова «одиночество». Он просто чувствовал его — как холод в животе, как тяжесть в груди, как тишину, которую не заполнить шумом ручья и ветра. Однажды утром он увидел табун. Далеко, на горизонте. Множество точек двигалось по небу, перестраиваясь, меняя форму. Крылья били ритмично — вжух-хрусть, вжух-хрусть — знакомый звук, от которого защемило в груди. Он встал на задние лапы, расправил крылья. Хотел закричать. Позвать. Я здесь. Я свой. Возьмите. Табун уходил на север. Он смотрел, как точки становятся меньше, меньше, исчезают в серой дымке. Крик застрял в горле. Они не мои. Мои ушли. Мои бросили. Мои мертвы. Он опустил крылья. Сел на камень. Долго смотрел в пустое небо. К вечеру он поймал жирного грызуна. Съел целиком, с костями и шкурой. Запил водой из ручья. Залез в свою щель и свернулся клубком. Спал без снов. Утром проснулся, потянулся, размял крылья. Лапа не болела совсем. В животе было спокойно. Он вдохнул холодный воздух, пахнущий осенью и дальней дорогой. Пора было уходить. Ручей дал воду. Камни дали укрытие. Но это место было не его. Просто остановка. Просто передышка. Он расправил крылья и прыгнул в небо. Ветер подхватил, понес на восток. Туда, где солнце вставало из-за острых пиков. Туда, где не было ни табуна, ни памяти, ни пустоты в груди. Он летел и не оглядывался. Впереди был мир. Чужой. Огромный. Холодный. Я жив. Я один. Я иду дальше.