19 лет без тебя

Вся усталость, всё безразличие ушли в одно утро, без каких-то явных признаков или предупреждений. Он не знал, что такое бывает, что люди с его диагнозом вообще способны на это, поэтому он просто решил, что ошибся, когда предполагал, что у него депрессия. Он лежал на кровати, грязной и плохо пахнущей. Когда веки разлиплись, всё, что он давно не ощущал, тяжёлым грузом свалилось на его грудную клетку, и реальность этого дня ударила по нему, прошлась по телу мелкой дрожью: он был отвратителен, как и все вещи, окружавшие его. За год с лишним он даже не попытался как-то исправить ситуацию, он не думал о своём благополучии или благополучии людей, с которыми живёт под одной крышей. Всё это время он позволял себе лежать в постели, оправдываясь тяжёлым диагнозом, и это помогало, пока на него не стали смотреть с отвращением. Он и правда отказывался лечиться или посещать специалистов, которые могли бы ему помочь. Выгибаясь на своей кровати, Джаббер проводил взглядом по помещению: пыль и застоявшийся запах тухлятины и пота уже давно стали частью его крошечной жизни. Втягивая в себя отвратительный запах, Джаббер скривился в гримасе отвращения. Грудную клетку сдавил странный, давящий изнутри ком, голова начала болеть с каждой секундой всё сильнее, а в горле возникло фантомное ощущение приближающегося рвотного позыва. Или не фантомное. Джаббер начал думать слишком много: иногда мысли сбивались, не позволяя сконцентрироваться на чём-то одном, иногда сменялись друг за другом с удивительной скоростью. Одновременно он испытал к себе отвращение, жалость и злость. Отвращение, потому что чуть больше года назад он твёрдо стоял на своём: люди, которые позволяют себе оправдываться диагнозом, просто слабые и мерзкие мудаки, не способные взять себя в руки, не способные владеть собой. Теперь он сам был слабым мудаком, не только сидящим на шее у семьи в двадцать два года, но и отвергающим любые попытки помочь. Жалость, потому что настоящий Джаббер, прямо сейчас думающий о том, до чего он себя довёл, только сейчас осознал, что с ним произошло. Что он понял всё слишком поздно, и теперь время, которое он мог потратить на лечение, ушло. Конечно, он ещё может начать, никогда не поздно, но сама мысль о том, как много времени он потратил, лёжа в постели, его просто уничтожала. Злость, как минимум потому что он постоянно злился. Это чувство было его постоянным спутником и во время самой депрессии, в самом начале её развития, просто иногда сходящим на нет, как и все другие, не такие частые чувства и эмоции, которые он испытывал. Но теперь он вспомнил всё, вплоть до дня, когда это началось.

***

Палец щёлкнул по кремню фиолетовой одноразовой зажигалки пару раз, пока оранжевый огонёк не перестал тухнуть. Смуглая ладонь сгорбилась над ним, сжатые на фильтре губы протянули сигарету к огню, вот-вот готовому сдаться. — А что у тебя с этой, с блондинкой? — тот, кто сидел слева от Джаббера, на водительском сиденье, потёр переносицу, жмурясь. — С Ханной. Дым обжёг слизистую, оставляя после себя горькое послевкусие. С выдохом сероватый дым смешался с пыльным потоком летнего ветра, пробивающегося в салон машины через щель чуть припущенного вниз окна. — Да так, — он покрутил ладонью в жесте «какая-то хрень», вновь затягиваясь. — Ты бы за дорогой лучше следил, идиотов вокруг куча с лишним. Парень слева усмехнулся. — Ты бы на себя посмотрел, фрик. У нас в университете все и говорят, что ты какой-то подозрительный. Ну сам идиот, — губы тронула улыбка. Это не было сказано с попыткой задеть, обыкновенный дружеский стёб, который ты не примешь ни от кого другого, только от этого самого близкого друга. Джаббер ничего не ответил, только устремил взгляд на дорогу. Лето обещало быть жарким: птицы небольшими стайками цеплялись за ветки пышных деревьев, небо не удержало в себе и намёка на облачко, так что прямые солнечные лучи пекли голову даже сквозь тонированное стекло. В голову лезли планы на следующие выходные, которые он проведёт со своим ныне безмолвным соседом по машине. Сходить в бар и, скорее всего, поиграть в видеоигры. Всё как обычно, как и бывает у довольно молодых и ленивых парней, совсем недавно вышедших из подросткового возраста. Из внутреннего монолога Джаббера дёрнуло — в буквальном смысле дёрнуло. Он успел поймать лишь обрывки этого момента, слишком поздно повернув голову на дорогу. Свернувшая на встречную полосу машина, марку которой он не успел понять, крутясь в разные стороны, скользя по дороге словно по льду, врезалась в них, размазав водительскую часть в смятку. Среагировать в данной ситуации было бы невозможно, да и водитель уже сделал всё, что мог.

***

Распахнулись глаза, невольно сжавшиеся в попытке избежать нового, давно забытого потока боли и страданий, что принёс тот злосчастный день. Теперь Джаббер лежал на кровати один, отвратительный и бесполезный. А в голову неожиданно пришли новые мысли. Самыми неожиданными для самого Джаббера были рассуждения о том, почему он до сих пор делает то, что делает. То есть ничего не делает. Захотел бы Лу видеть его в таком состоянии? Если бы увидел, что сказал бы или сделал? Скорее всего, этот парень дёрнул бы Джаббера выпить в их любимый бар на перекрёстке улиц соседнего района, где они ещё мальчишками бегали в школу. Усмехаясь тёплым воспоминаниям, Джаббер сел на кровати, запуская пальцы в волосы. Те были грязными, сальными уже не только у корней, но и по всей длине. Он и не помнил, когда последний раз принимал душ, так что пора, уже давно пора. Но это во вторую очередь. В первую очередь он начал со своей комнаты: открыл плотные шторы и окно, позволяя потоку холодного сентябрьского воздуха наполнить пространство, выветривая застоявшийся запах пепла, плесени и пота. Пыль слетала с полок, шкафов, стола и тумб серыми облаками, оседая слоем на полу, по которому в ту же секунду проходились пылесосом. Одной рукой он стряхивал пыль, а другой пылесосил. Постельное бельё, покрывшееся жёлтыми и серыми пятнами, улетело на пол. Его заменило свежее, накрахмаленное, хрустящее. Хотелось провалиться в него, растянуться в этом холодном коконе чистоты. Затем Джаббер взялся за полки и шкафы, а также за то, что он в них прятал: плюшевые игрушки, роботов, машинки и конструкторы, с которыми он возился лет до семнадцати, а потом просто не нашёл в себе силы отказаться от любимых вещей, к которым так сильно привязался. В длинной коробке под потолком, на крыше самого крупного шкафа, Джаббер нащупал плотную бумагу, на которой не успели выцвести лица и едва различимые силуэты. Каждый клочок бумаги растягивал на себе названия каких-то рок-групп, песни которых вызывают головную боль, но Джаббер их так любил и не стал выбрасывать. Откинул свёртки на кровать, чтобы позже украсить ими голые стены своего убежища. Когда Джаббер распахнул дверцы шкафа, скрывающие за собой мятые комки одежды, он сам не поверил в то, что мог довести свою любимую, прекрасную одежду до такого состояния. В каком-то смысле Джаббер был любителем моды и стиля, часто приобретая те вещи, которые казались ему особенно красивыми. Его одежда была частью него самого, частью его сценического образа, в конце концов, так что он действительно не верил, что допустил ей валяться так. И дураку ясно, что на стирку уйдёт не меньше времени, чем на уборку самой комнаты, но перед этим он всё же решил принять душ сам. Теперь Джаббер сидел на холодном полу кухни, сгорбившись над круглым тазом в каком-то мыльном растворе из пятновыводителя и чего-то ещё, пахнущего вроде приятно, а вроде и не очень. Он ещё не разобрался. Смуглые пальцы почти натёрли мозоли от нескончаемого трения о ткань и друг о друга, когда до ушей донёсся привычный металлический шелест ключей, а затем и поворот в замочной скважине. Комната Джемпера была рядом с коридором, прямо напротив ванны. Двери смотрели друг на друга в узком коридоре. Заглядывая внутрь, Кхтони была готова увидеть привычную картину: валяющегося недо-родственника. Но в этот раз она её не застала, даже наоборот. Ранее грязная и без преувеличения вонючая комната пахла свежестью, средством для мытья окон и зеркал и ещё чем-то химическим. Несмотря на приятную глазу картину, где-то глубоко вспыхнула тревожность. Если она не видит этого человека в его привычном месте в привычном состоянии, то где он может быть и в каком состоянии на этот раз? Может, всё? Сейчас она пройдёт в ванну, а там он, со вскрытыми венами, уже холодный, или на заднем дворе, в петле. Будто бы уже решился и не стал уходить из жизни, оставив после себя беспорядок, но переживания ушли так же быстро, как и пришли. На кухне неподалёку слышалась возня. Она хотела заглянуть аккуратно, но старая дверь противно скрипнула, обращая на себя внимание Джаббера, который всё ещё перебирал в руках ткань какой-то футболки, сидя на корточках перед тазом. Пару секунд они просто пялились друг на друга, что было вполне логично. Они давно не виделись в такой нормальной обстановке и в таком нормальном состоянии Джаббера. Что-то в Кхтони дёрнуло, и ей стало стыдно, что она не пыталась помочь Джабберу. Она была одной из первых, кто сдался и опустил руки, больше не желая предпринимать попытки помочь. Честно говоря, до сегодняшнего дня, а именно до момента, как она заглянула в пустую комнату, её почти не волновал Джаббер. Она скорее видела в нём обузу, и полная нарастающего отвращения и усталости, она не слишком понимала, как его смерть может её задеть. Он выглядел чисто. Лицо выглядело болезненно, но теперь чисто, даже по-своему красиво с учётом глубоких синих синяков под глазами и впалых щёк. Его густые чёрные волосы всё ещё были немного влажными, собранными в небрежный высокий пучок. Он выглядел безумно худым и, честно говоря, был ужасно голоден, готовый съесть сейчас целую корову. Кхтони тоже изменилась. Не то чтобы Джаббер не замечал раньше, но раньше его состояние не позволило бы ему отреагировать полноценно и нормально. Она подстриглась, её волосы стали ещё короче, и она тоже прилично сбросила, но в отличие от Джаббера она не выглядела как последствие голодной диеты, вызванной депрессивным состоянием. — Что ты делаешь? — она первая подала голос, который звучал чуть хрипло, будто она очень долгое время на кого-то кричала, хотя на самом деле он всегда был таким, с самого детства. Джаббер тоже чувствовал вину. Как минимум потому что слишком поздно встал с кровати и слишком долго был бесполезен для Кхтони, перед которой он в неоплатном долгу. Потому что застыл на месте, пока она меняла работу, занималась интересными для себя вещами и как-то развивалась, а он просто существовал. Такое чувство, будто время для Джаббера встало и спустя год пошло заново, вынуждая как-то наверстать упущенное. — Тут моя футболка… плесенью покрылась. Пытаюсь её отстирать, но ничего не выходит, — он потёр глаза, которые немного болели из-за длительного нахождения в темноте. Вдруг ему стало стыдно за этот жест, потому что Джаббер выглядел так, будто устал или хочет спать. Он вообще не хотел так выглядеть, потому что боялся вновь выглядеть жалко. Кхтони лишь усмехнулась, но внутри опять нарастала необъяснимая тревога за Джаббера. Не может быть такого, что человек целый год лежал в кровати, а в один день встал, убрался, помылся и постирал вещи, будто он не спал почти каждый день, а провалялся в кровати всего один выходной и был вновь полон сил. Но она решила игнорировать эти мысли. Пока что. — Ты в курсе, что плесень не отстирывается? — она нерешительно сделала шаг вперёд, заглядывая в таз. Было страшно, что если сейчас она сделает или скажет что-то не так, то Джаббер опять провалится и уснёт на ближайший год. Что этот день — одноразовая акция, и радоваться ей не следует лишний раз. — Что? — он уставился на неё своими огромными, почти мультяшными глазами, не желая верить в сказанное. — Этого не может быть! Она слишком дорогая, и я её слишком люблю… просто не может быть, — он вновь вернулся к занятию, но в этот раз интенсивнее натирая пятно в мыльном растворе. На пару секунд он забылся, но вина вдруг напомнила о себе. Ему было стыдно, что он делает вид, будто всё хорошо, будто ничего не было. Было невыносимо думать, что теперь он постоянно будет чувствовать стыд перед ней, ведь это ему не присуще. Если теперь он уже никогда не станет прежним, если теперь никогда не будет как раньше, то что делать дальше? А Кхтони будто заметила его переживание, и улыбка тронула её губы. Да, жалко его было, но было также приятно осознание, что Джабберу всё же не плевать, что он раскаивается. Это наталкивало её на мысль, что не одна она осознаёт, как плохо поступила с ним, и что Джаббер не винит только её. — Может, поможешь приготовить ужин? Скоро Зодил и Момоа вернутся. — её миниатюрная ладошка накрыла его тёмную макушку, задевая пучок. Увидеть её улыбающейся было редким удовольствием, но сейчас, подняв на неё глаза, Джаббер увидел и с облегчением понял: она простила его.

***

Запах специй, тушёного мяса и душистых овощей наполнил узкое пространство. Несмотря на свой рост, Джаббер виртуозно уворачивался от ударов по ногам, подзатыльников (когда наклонялся вниз), от избиений горячей лопаткой и иных извращённых попыток Кхтони выразить любовь к его шуткам и подколам. Первые двадцать минут действительно были молчаливыми, вызывающими грусть и дискомфорт у обеих сторон, но спустя пару, казалось бы, обычных скучных вопросов Кхтони диалог завязался. Оба хихикали, улыбались, показывали друг другу средние пальцы и вели себя нормально. Именно так нормально, как хотела Кхтони. Та нормальность, по которой она скучала целый год. Оба так увлеклись готовкой, что не услышали, как открылась входная дверь, и в неё ввалились Зодил и Момоа, всё ещё в школьной форме, хотя был уже вечер, и, в отличие от Джаббера и Кхтони, они услышали шумные весёлые голоса с кухни. Переглядываясь, они задали друг другу немой вопрос: будто оба были уверены в том, что то, что они слышат, — галлюцинация. Этих звуков в их доме не было давно, и они не ожидали услышать их сегодня, в самый обычный день. Почти беззвучно они сняли обувь, сняли верхнюю одежду и прошли на кухню. Их не сразу заметили — наверное, если бы Зодил не подал голос, так бы и не заметили. Кхтони рассказывала что-то про людей с работы, а Джаббер, активно жестикулируя и почти разбрасывая тарелки по столу, обращал все её слова в повод их унизить. Он считал, что имеет на это право, потому что Кхтони не нравились её коллеги. — О, кого я вижу, — монотонным голосом Зодил привлёк внимание сначала к себе, а потом и к Момоа, выглядывавшей из-за его спины. При взгляде на остальных членов семьи Джаббера в который раз начала мучить совесть. Он знал, что им тоже непривычно видеть его таким… обычным? Обычным человеком в обычном состоянии. В том, в котором он всегда находился, не считая всего одного года своей жизни, который он хотел вычеркнуть из биографии. Он просто стоял в центре душной кухни, в ароматном запахе домашней еды, под давлением трёх пар глаз, две из которых всё ещё ждали ответов. С тяжёлым вздохом он начал: — Не знаю, насколько самонадеянно думать, что за этот год я потрепал вам нервы, потому что я не знаю, способен ли на это. Я не знаю, значу ли что-то для вас сейчас, чтобы думать, будто вызывал хоть какие-то переживания, — глаза бегали по помещению: по баночке с чёрным перцем, по краям белой скатерти на столе, по трещинке на потолке. Всё, лишь бы не встретиться с кем-то взглядом. — Я не знаю, можно ли выйти в ремиссию, если я даже не пытался как-то исправить своё состояние, но я убрался у себя в комнате и помог Кхтони приготовить ужин, так что я постараюсь сделать всё, чтобы не вернуться в своё прежнее состояние, — теперь взгляд упёрся в его собственные ноги в тупых розовых тапочках. — Я не знаю, что ещё сказать… Давайте сядем есть? Он взглянул сначала на Кхтони, которая слабо улыбалась, наливая в тарелку суп. Она не смотрела на него, но внимательно слушала. Взгляд Зодила бегал по Джабберу, будто он пытался не верить тому, что тот говорит. Только Момоа широко улыбнулась, глядя прямо в лицо старшему брату. — Я устала после школы, так что не знаю, как вы, но я сажусь, — девушка села на своё место, привычное, спиной к окну. Кхтони уже разложила столовые приборы, так что, не дожидаясь родственников, Момоа зачерпнула первую ложку. День у всех выдался нелёгким, так что Зодил и Кхтони не спеша расселись по своим местам, ничего не говоря. Джаббер всё ещё стоял на своём месте, неуверенный в том, что имеет право сидеть рядом с ними, но, сделав пару нерешительных шагов, он всё же занял своё место. Пара минут длилась как вечность. Только безэмоциональные родственники, делающие вид, что ничего не случилось: ни сегодня, ни год назад, ни каждый день этого года. Только удары металлических ложек о посуду, хруст свежих нарезок в чьих-то зубах и звук холодильника как фоновый шум. — Не хочешь заплести дреды? — Момоа, не отрываясь от трапезы, взглянула на озадаченного Джаббера, а затем и на опекунов, которые скептически покачали головами. Не дожидаясь ответа, она продолжила. — Когда люди выходят из плохого состояния, то обычно что-то в себе меняют. Ну, я слышала. А ещё для дредов нужны густые и длинные волосы, у тебя они есть, — откусывая кусочек огурца, она пробежалась взглядом по голове Джаббера, будто убеждая саму себя в своих словах. — Я думаю, тебе будет идти. Джаббер же запустил руку в свои распущенные, пористые, густые волосы. Будут ли идти ему дреды на самом деле? Если нет, то придётся ждать, пока снова отрастут, чтобы отрезать, а если не ждать, то вообще под ноль стричься, чего не хотелось. Потом он задумался о том, что и так потратил целый год на страдания, которые принесли больше неудобств его семье, чем ему самому. В любом случае, зачем гадать, если можно узнать всё самому? — Да, почему бы и нет, — он старался делать вид, что ему плевать на эту идею, хотя в глубине души он ею загорелся. Возможно, мелкие изменения станут началом для чего-то большего? — Я думаю, хочу на днях заехать в свой университет, подать документы на восстановление. Зодил пожал плечами, строго смотря на парня, которого двенадцать лет назад признал своим сыном, к которому он относился как к сыну. Конечно, не как самый замечательный отец, но всё же... — Думаю, гораздо разумнее будет сначала записаться на приём к психиатру. Пусть назначит лечение, — это было не столько предложение, сколько наказ или очень убедительная просьба прислушаться сейчас именно к нему. Джаббер ничего не ответил, только тяжело вздохнул и кивнул, соглашаясь со словами Зодила. Ещё двадцать минут за столом стояла спокойная атмосфера непринуждённости. Никто не хотел обращать внимания на состояние Джаббера, и каждый — по своей причине. Кхтони, например, просто боялась сделать хуже; Зодил и так знал, что будет с ним дальше; а Момоа не из тех, кто любит заводить душевные разговоры о чувствах и переживаниях других людей. Оставшийся вечер прошел как обычно. Посуда помыта, стол чистый, специи и продукты разлетелись по своим местам на полках и в холодильнике, а потом все разошлись по своим комнатам на втором этаже. И только потому, что комната Джаббера была на первом, он остался. В тёмной комнате зажёгся свет, и первое, на что обратил внимание Джаббер, — свёртки плакатов на кровати. Он собирался их повесить, но отвлёкся на стирку. Ну, значит, самое время. Места, на которых они раньше висели, сейчас не были заняты. Голые стены были нехарактерны для Джаббера, не подходили его натуре; да он и не помнил, зачем вообще снял их. Молоток, маленькие гвозди и одиннадцать плакатов. Готово. Отойдя к двери, он оглядел комнату. Теперь она больше была похожа на место, в котором он живёт. Он почти вернулся к своему привычному состоянию и к привычному ему помещению, но чего-то всё же не хватало. В тяжело выдвигающейся полке своего стола он нашарил руками десять колец. Каждое идеально подходило по размеру, предназначенному ему пальцу, но за год они сильно помутнели, утратив прежний блеск. Так их носить нельзя — сначала нужно почистить. Значит, завтра наденет.