Кровь отца, принятая добровольно

Утро четвёртого дня началось с ритуала. Всё как прежде: флакон с перламутровым зельем, холодная ладонь Снейпа на запястье, надрез, соединение, боль. Но сегодня что-то изменилось. Гарри чувствовал это кожей, затылком, тем особым чутьём, которое выработалось за годы жизни с Дурслями. Снейп был другой. Не внешне. Внешне — всё тот же: чёрный сюртук, бледное лицо, безупречно ровная осанка. Но внутри него словно туго, до предела, была натянута струна. И струна эта дрожала. Гарри ощущал это в прикосновении — пальцы Снейпа сжимали его запястье сильнее обычного. Ощущал в молчании — всегда скупом на слова, но сегодня оно было каким-то особенно плотным, звенящим. Даже боль от ритуала казалась острее, словно Снейп не сдерживал себя, не смягчал поток крови магией, а пустил всё на самотёк. Когда песчинки в часах истекли, Снейп разорвал контакт резче обычного. Гарри едва успел отдёрнуть руку — целительное заклинание прошло вскользь, почти обжигая. — Завтрак через час. Затем — лаборатория. Сегодня четвёртый шкаф. И не опаздывайте. Он подхватил поднос и вышел, не дожидаясь ответа. Гарри остался на кровати, баюкая запястье. «Что-то случилось», — подумал он. Но что? Плохие новости? Письмо от Дамблдора? Или просто накопилось за эти три дня, пока они не виделись, и теперь копилось, зрело, ждало выхода? Завтрак прошёл в гробовом молчании. Гарри пытался жевать тосты, но они застревали в горле. Снейп не читал «Пророк» — просто сидел, глядя в одну точку на стене, и машинально помешивал чай, хотя сахар не клал. Ложечка позвякивала о фарфор — тонко, раздражающе, монотонно. Гарри не выдержал: — Что-то произошло? Снейп поднял глаза. В них плескалось что-то тёмное, едва сдерживаемое. — Произошло то, Поттер, что ваша выходка в лесу не осталась без последствий. Наша связь ненадолго разорвалась, когда вы пересекли защитный периметр. Этого было достаточно, чтобы Тёмный Лорд почувствовал... всплеск. Он знает, что с вами что-то происходит. Пока не понимает — что. Но ищет. И я вынужден тратить силы, которые мог бы потратить на лечение, на то, чтобы ставить дополнительные щиты. Вы довольны? Гарри молча опустил голову. Тосты окончательно потеряли вкус. После завтрака он спустился в лабораторию. Четвёртый шкаф с ингредиентами — сегодняшний фронт работ. Снейп стоял у стола, перебирал склянки с чем-то серебристым, сыпучим, и не оборачивался. — Работу, которую вы пропустили за три дня, никто не отменял, — бросил он. — Третий шкаф всё ещё заражён плесенью. Четвёртый — ревизия. Пятый — мойка. Приступайте. Гарри приступил. Час проходил за часом. Он работал молча, стараясь не делать ошибок. Страх перед Снейпом, который притих было за три дня, вернулся и усилился. Сегодня профессор был не просто холоден — он был опасен. Такой Снейп был страшнее, чем кричащий, страшнее, чем ироничный. От него веяло угрозой — сдержанной, контролируемой, но именно поэтому жуткой. Ошибка случилась на втором часу. Гарри, потянувшись за банкой с сушёными акромантуловыми железами, задел локтём стойку с флаконами. Три флакона — маленькие, тёмного стекла, с красными метками — покачнулись, зазвенели, и один из них сорвался с полки. Гарри попытался поймать его, но промахнулся. Флакон грохнулся о каменный пол и разлетелся вдребезги. Из осколков выплеснулась густая, янтарная жидкость, зашипела, впитываясь в камни, и в воздух поднялся острый, удушливый запах. Тишина, наступившая после звона стекла, была хуже крика. Снейп повернулся. Медленно. Очень медленно. Его лицо не выражало ничего — ни ярости, ни удивления, ни презрения. Только маска. Гладкая, бледная, страшная маска. — Что. Это. Было. Гарри смотрел на осколки. — Я случайно. Я не хотел. — Вы не хотели. — Снейп шагнул ближе. — Вы не хотели, Поттер. Вы никогда ничего не хотите. Вы не хотели сбегать в лес. Вы не хотели встречаться с асвиндаром. Вы не хотели разбивать флакон с экстрактом амброзии, который я синтезировал две недели. Вы просто... делаете это. Как дышите. Как существуете. Он наклонился, поднял с пола осколок — тонкий, острый, — и долго смотрел на него. Затем перевёл взгляд на Гарри. — Вы понимаете, что это было? Это был экстракт амброзии — один из компонентов зелья, которым я лечу вашу кровь. Того самого зелья, которое не даёт вам умереть во время ритуала. Того самого, которого у меня осталось на три процедуры. Теперь — на две. А ингредиенты для новой партии будут готовы не раньше, чем через неделю. Неделю, Поттер. Как, по-вашему, я должен компенсировать эту потерю? Усилить ритуал? Добавить вам боли? Или, может быть, прекратить процедуры вовсе и дать тёмной магии сделать своё дело? Гарри молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я спросил, — голос Снейпа упал до шёпота, — как я должен компенсировать вашу небрежность? — Я... я не знаю. — Не знаете. Конечно, не знаете. — Снейп выпрямился. Осколок выпал из его пальцев и звякнул о пол. — Что ж. Кажется, пришло время преподать вам урок, который вы не получили в детстве. Урок, который любой нормальный отец преподаёт сыну, когда тот переходит все мыслимые границы. Гарри похолодел. Он вдруг вспомнил слова, сказанные три дня назад: «Та взбучка, которую вам устроил бы любой нормальный отец на моём месте... она ещё впереди». Тогда они показались ему пустой угрозой. Теперь — нет. — Следуйте за мной, — произнёс Снейп, и это был не приказ. Это был приговор. Он вышел из лаборатории. Гарри, на негнущихся ногах, пошёл следом. Они поднялись на первый этаж, миновали кухню, гостиную и остановились у двери в кабинет Снейпа — комнату, куда Гарри раньше не заходил. Снейп отворил её и пропустил Гарри вперёд. Кабинет был маленьким, тёмным, заставленным книжными шкафами. В центре стоял массивный письменный стол, заваленный свитками и пергаментами. У стены — старый кожаный диван. На стене над камином висело несколько фотографий в тёмных рамках — издалека Гарри не мог разглядеть, кто на них. Снейп подошёл к шкафу, открыл ящик и вынул оттуда ремень. Чёрный. Узкий. С простой серебряной пряжкой. Старый, потёртый на сгибах — видно было, что им пользовались. Пользовались давно и, возможно, не раз. Гарри застыл. В горле пересохло. — Вы... вы не посмеете. — Не посмею? — Снейп обернулся. В его глазах не было ни гнева, ни садистского удовольствия — только усталая, почти скорбная решимость. — Вы сбежали в лес. Вы подвергли опасности нашу связь. Вы дали Тёмному Лорду зацепку, которой он теперь воспользуется. Вы уничтожили компонент зелья стоимостью в двести галеонов и ценой в две недели моей работы. И вы полагаете, что я не посмею? Вы полагаете, что простое «я не хотел» снимает с вас ответственность? Он шагнул ближе. Ремень свободно свисал с его руки. — Я не Дурсли, Поттер. Я не буду бить вас ради удовольствия. Но я не допущу, чтобы вы и дальше считали себя центром вселенной, которому всё сходит с рук. Вы будете наказаны. Не как ребёнок — как взрослый, который отвечает за свои поступки. И вы запомните этот день. — Вы не имеете права... — Имею. — Снейп произнёс это так, будто ставил печать на приговоре. — Я ваш отец. По крови и по магии. И я имею право воспитывать вас так, как считаю нужным. Он указал на диван. — Встаньте у дивана. Лицом к спинке. Наклонитесь. Руки положите на подлокотник. Гарри стоял неподвижно. В голове билась одна мысль — нелепая, мальчишеская: «Этого не может быть. Это происходит не со мной. Это какой-то дурной сон». Но ремень в руке Снейпа был настоящим. И глаза его были настоящими. И страх, холодящий затылок, тоже был настоящим. — Я дважды повторять не буду, — произнёс Снейп ледяным голосом. — К дивану. Или, клянусь Мерлином, я добавлю вам за неподчинение. Гарри медленно, как во сне, подошёл к дивану. Встал лицом к высокой, обитой кожей спинке. Положил руки на подлокотник — пальцы вцепились в потёртую ткань. Наклонился. Поза была унизительной донельзя — беспомощной, открытой, детской, — и Снейп намеренно выбрал именно её. Не для садистского удовольствия — для урока. Урока, который врезается в память глубже любого заклинания. Снейп встал сбоку. Тишина звенела в ушах. — Я делаю это не ради себя, — сказал он тихо. — Запомните. Ни ради себя. Первый удар обрушился внезапно. Гарри ожидал, что Снейп будет медлить, оттягивать, смаковать. Ошибся. Ремень со свистом рассёк воздух и обжёг ягодицы поперёк — резко, хлёстко, невыносимо. Боль была острой, жгучей, словно по коже провели раскалённой проволокой. Гарри вскрикнул, вцепился пальцами в обивку спинки. На глазах выступили слёзы — не от боли даже, а от унижения. — Считайте вслух, — приказал Снейп. — Это был первый. Сколько всего — решит ваше поведение. Пока что вы заработали десять. — Один, — выдавил Гарри. Голос дрожал, как натянутая струна. Второй удар. Третий. Четвёртый. Ремень хлестал с методичной, размеренной силой — не слишком сильно, чтобы оставить шрамы, но достаточно, чтобы каждый удар отдавался по всему телу волной жгучей боли. Снейп бил молча. Только свист ремня, треск ткани и сдавленный шёпот Гарри: «Пять. Шесть. Семь...» — нарушали тишину кабинета. К пятому удару по щекам уже текли слёзы. К седьмому Гарри перестал их сдерживать. Он плакал — беззвучно, бессильно, уткнувшись лицом в спинку дивана, вцепившись в подлокотник так, что побелели костяшки, — и ненавидел себя за это. Ненавидел Снейпа. Ненавидел весь мир. Ноги подкашивались, тело горело, каждое прикосновение ремня вырывало из горла новый всхлип. — Восемь, — прошептал он, задыхаясь. — Девятый — за то, что назвали меня донором, — произнёс Снейп, и ремень опустился снова. — Я не донор. Я ваш отец. Запомните это. — Девять, — Гарри уже не говорил — хрипел. — Десятый — последний. Запомните его лучше всего. Ремень рассёк воздух в последний раз и опустился с особенной, оттянутой силой. Боль пронзила тело снизу доверху, дошла до самых костей, до позвонков, до зубов. Гарри задохнулся, проглотил крик, вжался лицом в диванную спинку. Плечи тряслись. Слёзы капали на старую кожу, оставляя тёмные пятна. А потом наступила тишина. Гарри не оборачивался. Он лежал, прижимаясь щекой к спинке дивана, и пытался дышать. Каждый вдох отдавался в теле новой вспышкой боли. Ноги не держали — он полувисел на подлокотнике, цепляясь за него, как за единственную опору в рушащемся мире. Слёзы всё текли, и он ничего не мог с ними поделать. Снейп стоял за его спиной. Гарри слышал его дыхание — тяжёлое, неровное, словно он только что пробежал милю. Затем раздался звук шагов — не к Гарри, а от него. Шаги удалились к столу. Ремень глухо стукнул о деревянную столешницу — Снейп бросил его, не убирая в ящик. Бросил, как бросают гадкую, испачканную вещь. А затем — голос. Холодный. Отрывистый. Как пощёчина. — Урок окончен. Встаньте. Гарри попытался выпрямиться. Ноги не слушались, мышцы сводило. Он ухватился за спинку дивана, подтянулся и встал, пошатываясь. Боль при каждом движении была невыносимой, но он не издал ни звука. Только зубы сжал — до хруста. Он не доставит Снейпу удовольствия видеть его слабость. Хватит с него слёз. Хватит. Он повернулся. Снейп стоял у стола, скрестив руки на груди. Лицо его было закрыто — ни проблеска, ни трещины, ни намёка на то, что секунду назад он дышал, как загнанный зверь. Только маска. Ледяная, непробиваемая. — Вы запомните этот день, Поттер, — произнёс он. — Запомните, что у каждого действия есть последствия. И в следующий раз, когда вам захочется сбежать в лес или расколотить ещё один флакон, вспомните этот кабинет. Вспомните этот диван. И подумайте дважды. Гарри молчал. Глаза его горели, губы дрожали — но не от страха. От ненависти. Чистой, концентрированной, ослепляющей ненависти. Он смотрел на Снейпа так, словно взглядом мог прожечь дыру в его чёрном сюртуке. — Я вас ненавижу, — сказал он тихо. — Я вас всегда ненавидел. И ни десять ударов, ни сто, ни тысяча этого не изменят. Снейп не дрогнул. Только крылья носа чуть сжались, и на секунду, на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то — не боль, нет. Тень боли. Но тут же исчезло. — Ваше право ненавидеть, — произнёс он ровно. — Ваше право не прощать. Но пока вы живёте под моей крышей, пока в ваших жилах течёт моя кровь, вы будете подчиняться моим правилам. А теперь убирайтесь. И до завтрашнего утра не попадайтесь мне на глаза. Гарри двинулся к двери. Каждый шаг был мукой, но он не показывал этого. Не оборачиваясь, не прощаясь, он вышел в коридор и захлопнул дверь. Сразу за порогом силы кончились, и он привалился спиной к стене, зашипев от боли — прикосновение к холодному камню отдалось в наказанной плоти новым ожогом. Он постоял так минуту, две, дыша часто и рвано, глотая воздух, слёзы и бессильную ярость. За дверью было тихо. Снейп не вышел. До комнаты он добирался целую вечность, держась за перила, останавливаясь на каждой ступени. В комнате рухнул на кровать лицом вниз и больше не мог пошевелиться. Спать было нельзя — любое прикосновение к простыне отдавалось болью, — но он и не спал. Он лежал в темноте и перебирал в памяти каждую секунду, каждый удар, каждое слово. И чем больше думал, тем сильнее закипала в нём ярость. Не обида. Не страх. Ярость. «Я не донор. Я ваш отец». «Запомните это». Отец. Тот, кто должен защищать. Тот, кто должен учить. Тот, кто должен любить. А вместо этого — холодный дом, ежедневная боль, грязная работа, запертые двери и ремень в качестве главного воспитательного инструмента. «Ненавижу», — подумал Гарри снова, и на этот раз слово было не горьким — оно было сладким. Оно давало силы. Оно давало опору. Пока он ненавидит, он не сломан. Пока он ненавидит, он не сдаётся. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как пройдёт процедура, когда он не сможет даже сидеть. Не знал, как заставит себя спуститься в лабораторию и смотреть в глаза человеку, который только что его выпорол. Но одно он знал точно: он не простит. Никогда. Что бы Снейп ни делал, что бы ни говорил — этого дня он не забудет. С этой мыслью он и провалился в тяжёлое, лихорадочное забытьё — без снов, без покоя, без надежды.