Кровь отца, принятая добровольно

Дни потянулись серой, однообразной чередой — без вспышек, без скандалов, без истерик. Тишина в Паучьем Тупике стала не просто фоном, а третьим обитателем дома. Она стояла между Гарри и Снейпом, как невидимая стена, и никто из них не пытался её разрушить. Каждый хранил своё: Гарри — обиду, завёрнутую в упрямство; Снейп — холод, за которым прятал непонятное, тёмное, невысказанное. Утро начиналось одинаково. Ровно в семь дверь открывалась без стука — Снейп не считал нужным предупреждать о своём появлении, а Гарри не считал нужным возмущаться. Поднос. Флакон. Серебряная чаша. Ритуальный нож. Надрез на левом запястье — Снейп делал его быстро, почти машинально, и Гарри уже не вздрагивал. Холодные пальцы сжимали его руку. Второй надрез — на запястье самого Снейпа. Затем — соединение, плоть к плоти, и боль. Гарри смотрел в стену поверх плеча Снейпа и считал про себя песчинки, падающие в часах. Он не заговаривал. Снейп не заговаривал. Они молчали. Боль стала привычной. К ней невозможно было привыкнуть по-настоящему — она не слабела, не притуплялась, — но Гарри научился отделять себя от неё. Он представлял, что боль — это нечто внешнее, как дождь за окном. Дождь идёт, а ты внутри. Так и боль: она течёт по венам, стучит в висках, оглушает, а ты наблюдаешь за ней со стороны. Когда последняя песчинка пересекала невидимую черту, Снейп разрывал контакт. Заклинание заживляло надрезы. Профессор подхватывал поднос и выходил, бросив через плечо неизменное: «Завтрак через час». Гарри не отвечал. Завтрак. Тишина. Шелест «Пророка». Снейп читал. Гарри ел. Ложка позвякивала о тарелку — единственный звук в мёртвой тишине кухни. Иногда Гарри казалось, что если он заговорит первым, тишина взорвётся, как перегретый котёл, — и он молчал. Снейп, по-видимому, думал так же. Или просто не хотел разговаривать. С него станется. Обед — то же самое. Ужин — то же самое. Снейп иногда бросал короткие фразы: «Передайте хлеб», «Чай слишком крепкий», «Завтра процедура на полчаса раньше». Гарри отвечал односложно: «Да», «Нет», «Хорошо». Они напоминали двух соседей по купе в поезде, которые вынуждены делить пространство, но не обязаны друг другу нравиться. После завтрака — лаборатория. Вот тут Гарри старался. Не ради Снейпа. Ради себя. Он хотел доказать — не Снейпу, нет, тому уже давно ничего не докажешь, — а себе самому. Что он способен. Что он не безнадёжен. Что даже после всего, что случилось, он не сломлен. Он больше не ошибался. Запомнил всё: как отскребать засохшую слизь флоббер-червей от чугуна, не повреждая покрытие; как мыть пробирки раствором медного купороса, а не водой; как сортировать коренья — свежие к свежим, лежалые к лежалым, и не дай Мерлин перепутать аконит с арникой. Научился чувствовать запахи — тонкие, едва уловимые оттенки, отличающие одно растение от другого. Научился читать этикетки на банках, написанные убористым, летящим почерком. Научился не ронять флаконы. Снейп проверял его работу молча. Иногда кивал — коротко, скупо. Иногда говорил «сойдёт». Гарри ненавидел себя за то, что ждал этого кивка. Ненавидел и ждал. Это было унизительно — как голодному псу ждать подачки. Но правда состояла в том, что, кроме этого кивка, никакой другой похвалы в его жизни сейчас не существовало. Друзья далеко. Письма приходили редко — Снейп проверял каждое, и Гарри не мог написать ни слова правды. Сириус в бегах. Дамблдор молчал. Весь мир сузился до одного человека — чёрной фигуры, склонённой над котлом в подвале, — и до одного короткого кивка, от которого зависело, будешь ли ты чувствовать себя человеком или дрянью. Однажды Снейп, проверив очередную партию вымытых пробирок, не кивнул. Он сказал: «На сегодня достаточно. Можете быть свободны». И Гарри, поднимаясь по лестнице, поймал себя на том, что внутри что-то дрогнуло. «Можете быть свободны» — это не «убирайтесь». Это почти... вежливо. Почти по-человечески. Он разозлился на себя за то, что заметил разницу. Разозлился и заставил себя забыть. На следующий день в списке появилась новая строчка: «Прочитать главу 3 из учебника по основам зельеварения для пятого курса. Вечером — устный опрос». Гарри уставился на пергамент. Зельеварение. Дополнительное. По собственной инициативе Снейпа. Это было началом чего-то — Гарри чувствовал, ощущал затылком, — но чего именно, ещё не понимал. Он прочитал главу трижды. Выучил наизусть состав простейшего антисептика, классификацию ядов по степени опасности и правило трёх помешиваний. Вечером, после ужина, Снейп усадил его за кухонный стол и устроил допрос. — Назовите три признака того, что настойка чемерицы испорчена. — Мутный осадок, кислый запах и изменение цвета с янтарного на зеленоватый. — При какой температуре добавляется корень валерианы в состав успокоительного зелья? — При сорока градусах. Не выше, иначе эфирные масла разрушатся. — Разница между отваром и настоем? — Отвар кипятят, настой настаивают без нагрева. Отвары используют для корней и коры, настои — для листьев и цветов. Снейп замолчал. Гарри ждал. Пауза затягивалась. Затем профессор произнёс, глядя куда-то в угол: — Удовлетворительно. Завтра — глава четвёртая. И всё. Ни похвалы, ни насмешки. Гарри поднялся к себе и только в комнате, закрыв дверь, позволил себе выдохнуть. Он сделал это. Ответил. Ни разу не запнулся. Ни разу не ошибся. И самое противное — ему понравилось. Не само зельеварение, а то, что у него получилось. Что он смог. Что Снейп смотрел на него иначе — не как на пустое место, не как на ошибку, а как на ученика, который подаёт надежды. Пусть небольшие. Пусть с оговорками. Но подаёт. Гарри ненавидел себя за эту мысль. Ненавидел и ничего не мог с собой поделать. Он лёг спать и долго не мог уснуть. Думал о завтрашней главе. О пропорциях безоара. О том, сколько частей воды на одну часть порошка. О том, что завтра снова увидит Снейпа — за завтраком, за процедурой, за работой, — и снова будет молчать, и снова будет ждать кивка, и снова будет себя за это презирать. Так прошла первая неделя. Вторая неделя принесла практику. Снейп объявил, что с понедельника Гарри начнёт варить простейшие зелья самостоятельно. Собственноручно. Под его надзором, но сам. И Гарри, который шесть лет считал зельеварение пыткой, а кабинет Снейпа — филиалом ада на земле, вдруг понял, что ему страшно интересно. Не потому что предмет изменился. А потому что изменился он сам. Или начал меняться. Или пытался. Первое зелье — простейший антисептик — он провалил. Перепутал температуру. Жидкость свернулась серыми хлопьями, и Снейп, стоявший за спиной, произнёс: «Любопытно. Я не видел такой ошибки с тех пор, как Лонгботтом учился на втором курсе. Повторите». Гарри стиснул зубы и повторил. Вторая попытка — слишком сильное помешивание. Зелье загустело, превратилось в липкую, вязкую массу. Снейп даже не комментировал — просто махнул рукой, что означало: «Переделывайте». Гарри переделал. Третья попытка. Он стоял над котлом, закусив губу, и повторял про себя: «Температура — шестьдесят градусов. Помешивать три раза против часовой. Добавить экстракт ромашки в самом конце, когда зелье начнёт светлеть». Руки дрожали, но он сделал всё правильно. Шаг за шагом. Отмерил. Нагрел. Помешал. Добавил. Когда зелье приобрело бледно-золотистый оттенок и знакомый, чуть горьковатый запах, Снейп наклонился над котлом, вдохнул, взял пробу на стеклянную палочку. — Пригодно, — сказал он. — Перелейте во флакон. Завтра — антидот от обычных ядов. Гарри перелил зелье, закупорил, поставил на полку — туда, где стояли десятки других флаконов, приготовленных Снейпом, — и несколько минут просто смотрел на него. Его зелье. На одной полке с теми, что варил Снейп. Пригодно. Он не был лучшим зельеваром Хогвартса. Не был даже вторым или третьим. Но он сварил. Сам. Вечером, лёжа в кровати, он чувствовал, как внутри что-то дрожит. Гордость? Да, гордость. Но ещё — горечь. Потому что хотелось рассказать. Кому-нибудь. Гермионе — она бы поняла. Рону — он бы похлопал по плечу. Сириусу — он бы обнял. Но друзья далеко. Сириус в бегах. А Снейп... Снейпу рассказывать было нельзя. Снейп был врагом. Или нет? Гарри уже не понимал. Всё смешалось. В подвале работал аппарат — тук-тук, тук-тук. Снейп не спал. Гарри знал его распорядок: профессор ложился не раньше двух ночи, а вставал в шесть. Он существовал на четырёхчасовом сне и зельях, поддерживающих силы. Иногда Гарри казалось, что если Снейп остановится хоть на минуту — он упадёт. Но Снейп не останавливался. Варил. Читал. Ставил щиты. Проводил ритуалы. Учил. И Гарри всё чаще ловил себя на мысли: «Почему? Зачем ему всё это? Только ли из-за мамы? Только ли из-за долга? Или есть что-то ещё?» Он не находил ответа. И от этого было только хуже. Холодная война продолжалась.