Жизнь, которой не было

Джейкоб сглотнул. — Не только из‑за импринтинга, — добавил он. — Это часть проблемы, но не вся. Я просто… — он тяжело выдохнул. — Я всё думаю о том, насколько очевидными были некоторые вещи — если оглянуться назад. О том, какой она была. Какой был я. О том, как все вокруг нас просто… позволяли этому происходить. Доктор Грей слегка наклонила голову: — Какие вещи сейчас кажутся вам очевидными? Джейкоб резко рассмеялся. — Ох, даже не знаю, — сказал он слишком резко. — Может, та часть, где Белла была готова уничтожить себя каждый раз, когда какой‑нибудь бледный парень смотрел на неё слишком пристально? Может, та часть, где она привязывалась к людям так, словно они были кислородом, а потом вела себя так, будто любой, кто её не поддерживал, лично на неё нападал? Может, та часть, где половину времени я думал, что помогаю, а на самом деле просто… смягчал последствия, с которыми ей, возможно, стоило бы столкнуться? Слова вырвались грубее, чем он планировал. Не потому, что он ненавидел Беллу. Нет. В этом‑то и была глупость. У него были все причины её ненавидеть. И всё же в большинстве дней то, что он чувствовал, думая о Белле Свон, не было ненавистью. Это была усталость. И какая‑то тупая печаль. По ней. По себе. По всем версиям их жизней, которые целиком поглотили выборы, к которым ни один из них не был достаточно зрелым, чтобы пережить их без последствий. — Она была не в порядке, — сказала доктор Грей после небольшой паузы. Джейкоб невесело улыбнулся: — Это очень терапевтический способ сказать «у девушки были проблемы». — Она была подростком, неоднократно оказывавшимся в ситуациях высокого риска, демонстрировавшим зависимость, слабое стремление к самосохранению, эмоциональную фиксацию и саморазрушительное поведение как способ справляться со стрессом. Он моргнул, глядя на неё. Затем фыркнул: — Ладно, вау. Ты действительно провела над ней терапевтический разбор. Губы доктора Грей слегка дрогнули: — Я не ставлю диагноз человеку, которого никогда не лечила. Я лишь говорю, что ваша нынешняя точка зрения вполне обоснованна. Это заставило его замолчать. Потому что именно это по‑прежнему заставало его врасплох. Признание правоты. Не то чтобы он во всём был прав — вовсе нет, — но, возможно, он всё‑таки не был сумасшедшим. Возможно, нести на себе такую эмоциональную нагрузку Беллы, какую нёс он, было ненормально. Возможно, было нездорово, что она больше всего нуждалась в нём тогда, когда его проще всего было использовать в качестве опоры. Возможно, не было жестокостью признать: если бы он знал тогда то, что знает сейчас, он поступил бы иначе. В последнее время эта мысль преследовала его всё чаще. Не в драматичном ключе «я сожалею о всём своём существовании». А просто в тихом, неумолимом. «Если бы я знал. Если бы я понимал. Если бы кто‑то объяснил, что было инстинктом, а что действительно принадлежало мне». Пошёл бы он тогда по тому же пути? Позволил бы Белле стать центром своей жизни? Так ли упорно боролся бы за будущее, которое на самом деле никогда ему не принадлежало? Ответ, всё чаще, был «нет». И каким бы оправданным ни был этот ответ, он всё равно причинял боль. Потому что не существует простого способа оплакать жизнь, которую ты больше не выбрал бы.