Радиоперехват

Она не должна была туда идти. Но пошла. Джинни говорила: «Ты нужна здесь, на радио». Кингсли говорил: «Твоя голова нужна целой, Грейнджер, не рискуй». Элис просто молчала, потому что чувствовала что-то такое, о чём не умела говорить словами. Гермиона пошла. Одна. Без палочки — палочку она оставила Джинни на случай, если Пожиратели нагрянут к подвалу. Взяла только магловский нож в карман джинсов и компас. Деревня Аппер-Флагли находилась в двадцати милях к северу от Лондона. Место, которое не нанести на карту — маленькая точка, где жили фермеры, несколько магловских семей, и одна семья волшебников, укрывавшая беженцев. О них сообщили накануне. Стук в дверь, шёпот, пароль, который знали только посвящённые. Но Пожиратели узнали раньше. Гермиона добралась туда к полудню. Воздух всё ещё пах гарью — той особенной, сладковатой гарью, которая остаётся после магического огня. Нефть и палёное дерево здесь ни при чём. Это запах Файерфиенда, когда его уже погасили, но он всё ещё живёт в каждой молекуле, в каждой пылинке, в каждом вдохе. Дома стояли чёрные, как обугленные кости. Трубы смотрели в небо пустыми глазницами. У колодца валялась детская кукла — расплавившаяся, страшная, с одним глазом, вытекшим на щёку. Гермиона прошла мимо трёх тел, укрытых простынями. Она не стала заглядывать. Она знала, кто там. Староста деревни, его жена, их сын-подросток, который мечтал поступить в университет. Четвёртое тело было маленьким. Оно лежало отдельно, под старой яблоней. Кто-то (последние выжившие, наверное) накрыл его детским одеялом с рисунком единорогов. Гермиона опустилась на колени. Под одеялом была Лилиан Брук. Восемь лет. Дочь швеи, которая шила для всей деревни. Гермиона встречала её однажды, месяц назад, когда привозила медикаменты. Девочка подарила ей нарисованную открытку — радугу, дом, подпись «Лилиан, 8 лет, я люблю маму и папу». Открытка всё ещё лежала в кармане куртки. Вместе с фотографией родителей. Гермиона не плакала. Она сидела на корточках, глядя на одеяло с единорогами, и чувствовала, как внутри что-то замерзает. Не сердце — нет, сердце билось ровно, даже слишком ровно. Замерзала та часть её, которая ещё верила, что всё это имеет смысл. Что страдания не напрасны. Что война закончится, и они построят новый мир, чистый и светлый. Стоит ли строить новый мир на костях восьмилетних девочек? Она встала. Колени хрустнули, как старые половицы. Джинни ждала её на краю деревни, у старой «Тойоты», которую они использовали, чтобы не светить магией.       — Ты как? — спросила Джинни.       — Никак, — ответила Гермиона. — Поехали. Она не сказала больше ни слова. Всю дорогу смотрела в окно на поля, которые горели там, дальше, на горизонте. Война продолжалась. Война всегда продолжалась. В подвал она вернулась за два часа до эфира. Сняла куртку, повесила её на гвоздь. Вымыла руки — под холодной водой, с мылом, которое пахло дёгтем. Съела половину бутерброда, запила чаем. Всё механически, всё правильно, всё как обычно. Элис проверила артефакт.       — Частота чистая, — сказала она. — Помех нет. Можно выходить.       — Выйду, — ответила Гермиона. Джинни смотрела на неё так, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Она видела выражение глаз Гермионы и знала: сейчас что-то будет. Не истерика. Истерики случались раньше, на втором месяце войны, когда Гермиона впервые увидела погибшего ребёнка и рыдала в ванной целый час. Сейчас было не то. Сейчас её глаза стали похожи на два куска льда. Не мёртвые — нет, там всё ещё горел огонь. Но огонь был холодным. Огонь, который не греет, который вымораживает всё вокруг.       — Уходите, — сказала Гермиона. — Обе. Я выйду в эфир одна.       — Но…       — Уходите. Это не обсуждается. Джинни переглянулась с Элис. Потом они обе поднялись по лестнице, не проронив ни слова. Дверь наверх закрылась с тихим щелчком. Гермиона осталась одна. Она посмотрела на часы. 22:57. До эфира три минуты. Она надела наушники, тяжелые, с потёртым дерматином, пахнущие потом и старыми сигаретами (предыдущий владелец, вероятно, курил как паровоз). Сделала глубокий вдох. Выдох.       — Ты там, — сказала она в пустоту. — Я знаю, что ты слушаешь. Может быть, не сегодня. Может быть, не каждый день. Но ты слушаешь. И ты ответишь. Рано или поздно. Вы все отвечаете, когда вас называют по имени. Она не включила микрофон. Стрелка часов ползла к одиннадцати. 22:59. Красный индикатор загорелся. Гермиона щёлкнула тумблером.       — Доброй ночи, Британия. Она говорила сводки автоматически — голос ровный, интонации отрепетированные, факты сухие и точные. Погибшие в Шотландии. Перемещение Пожирателей к южному побережью. Пропажа запасов зелья в Норфолке. Десять минут. Пятнадцать. А потом она замолчала. Динамик зашипел статикой. Слушатели, тысячи невидимых ушей по всей Британии, ждали. Они знали, что Аврора иногда делает паузы — для драматического эффекта, для того, чтобы слова легли глубже. Но это была не драма. Это был срыв.       — Я знаю, — сказала Гермиона, и голос её вдруг стал тихим, почти шёпотом. — Я знаю, что ты, возможно, слушаешь, Тень. Я так тебя называю. Тень. Потому что ты всегда рядом, но тебя не видно. Ты там, в темноте, с твоими красными глазами и твоей бессмертной душой, размазанной по семи кускам металла. Она не замечала, что говорит о крестражах. Она просто выплёскивала то, что кипело внутри.       — И мне всё равно. Слышишь? Мне всё равно, кто ты. Потому что сегодня я держала за руку девочку, у которой Пожиратели убили родителей. Нет, я вру. Я не держала её за руку. Я нашла её тело под яблоней, накрытое одеялом с единорогами. Ей было восемь лет. Восемь, Тень. Она хотела стать ветеринаром. Она рисовала радуги. Голос задрожал.       — Она спросила бы «почему», если бы могла. Почему? За что? На каком языке бога, на каком языке истории, на каком языке твоего безумного величия ей объяснять, что её убили потому, что её мать прятала беженцев? Что она умерла за то, чтобы кто-то другой выжил? Гермиона замолчала. Пальцы, лежавшие на столе, дрожали. Она не плакала — слёзы кончились, выплакались ещё там, в прошлой жизни, когда она стирала память родителям.       — Ты, с твоей манией величия, — продолжила она. — Ты можешь мне объяснить? Какова антропологическая причина начинать войну? Скука? Страх смерти? Неспособность любить? Или просто желание смотреть, как горят кости? Она подняла голову к потолку. Над ней, за слоями земли и бетона, был Лондон. Миллионы людей, которые сейчас, возможно, слушали её, затаив дыхание.       — Я ненавижу эту войну, — сказала она. — Я ненавижу её так, что иногда хочу просто взять и сдаться. Лечь на пол этого подвала и закрыть глаза. Пусть приходят. Пусть делают что хотят. Потому что я устала. Я устала отдавать приказы, от которых умирают дети. Я устала быть голосом надежды, когда сама не знаю, где взять эту надежду. Она сняла наушники. Положила их на стол. Микрофон всё ещё работал.       — Мои друзья ломаются, Тень. Они ломаются, а я должна их собирать. Джинни плачет по ночам, когда думает, что я не слышу. Элис перестала есть, потому что у неё болит голова от твоих частот. А я… я стала той, кто отдаёт приказы. Я веду людей на смерть, и они идут, потому что верят моему голосу. Она помолчала.       — Что, если я ошибаюсь? Что, если всё, что я делаю, — это просто оттягивание неизбежного? Что, если правда в том, что ты победишь? Что, если вся эта борьба — только для того, чтобы умереть с чувством собственного достоинства? Она надела наушники обратно. Медленно, будто они весили тонну.       — Ты не ответишь, — сказала она в микрофон. — Ты никогда не отвечаешь, когда это по-настоящему важно. Но на всякий случай… если ты слушаешь, Тень, знай: я не сдамся. Я не умею сдаваться. Но сегодня… сегодня я просто хочу, чтобы кто-то услышал. Она нажала кнопку отключения. Красный индикатор погас. В подвале стало тихо. Только шипение артефакта, только капли воды, падающие с трубы где-то в стене. Гермиона сидела, глядя в одну точку, и не двигалась. Прошло три минуты. Пять. Десять. Артефакт щёлкнул. Она не сразу поняла, что это значит. Посмотрела на прибор — зелёная линия на осциллографе дёрнулась. Запись. Импульс. Слабый, почти незаметный, но чёткий. Гермиона нажала воспроизведение. Сначала шипение. Потом — голос. Не её. Другой. Холодный, ровный, без интонаций, которые можно было бы назвать человеческими. Но в нём было что-то. Что-то, от чего мурашки побежали по спине. «Страх смерти. И неспособность любить — тоже. Но это не я. Это они». Короткая пауза. Потом ещё несколько слов, уже тише, почти шёпотом, будто он говорил сам с собой, забыв, что его слышат: «Ты говоришь мне то, чего не говорила ни одному живому человеку. Почему?» Запись оборвалась. Гермиона перемотала. Прослушала снова. И снова.       — Почему? — повторила она вслух. — Потому что ты не живой, Тень. Потому что ты единственный, кто не осудит. Потому что тебе всё равно. Она выключила артефакт и откинулась на спинку стула. На лестнице послышались шаги. Джинни спускалась, не скрываясь.       — Я слышала, — сказала она, остановившись на последней ступеньке. — Не всё, но достаточно.       — Что именно?       — Ты назвала его Тень. Ты говорила с ним. С Тёмным Лордом. Гермиона не отрицала.       — Ты сошла с ума, — тихо сказала Джинни. — Он убил сотни людей. Он убил сегодня ту девочку. И ты говоришь с ним, как с другом?       — Я говорю с ним, как с врагом, который понимает, что такое одиночество, — ответила Гермиона, не открывая глаз. — И он ответил. Первый раз ответил на чувства, а не на тактику.       — И что он сказал? Гермиона открыла глаза и посмотрела на Джинни. В её взгляде была усталость, но была и странная, почти опасная ясность.       — Он сказал, что боится смерти. И не умеет любить. Странное совпадение со мной, не находишь? Джинни хотела возразить, но передумала. Вместо этого она села рядом, обняла Гермиону за плечи, и они долго сидели так, в тишине, под звук капающей воды и далёкие взрывы где-то на востоке. А над ними, в старом кресле Малфой-мэнора, Волдеморт закончил посылать импульс и откинулся на спинку.       — Почему? — спросил он себя. — Потому что у тебя нет никого, кто спросил бы тебя, почему ты воюешь. Нагайна молчала. Война продолжалась.