Радиоперехват

Двадцатое ноября выдалось промозглым. Дождь лил с утра, вода просачивалась сквозь стены подвала тонкими ручейками, которые Элис собирала в старое ведро. Ведро наполнялось раз в три часа. Мистер Тёрнер, магл семидесяти лет, бывший радиотехник, относился к этому спокойно.       — Дырявый дом, — говорил он. — Тридцать лет живу, каждый год одно и то же. Он не знал, что в подвале у него живут трое беглецов. Думал, студенты снимают помещение для репетиций. Каких — не уточнялось. Мистер Тёрнер не задавал лишних вопросов. Гермиона чувствовала себя моральным уродом каждый раз, когда он приносил им печенье. Сегодня у неё было другое настроение. Тяжёлое, как свинец. Ночью ей приснились родители — сидели в своей гостиной в Австралии, пили чай, не помнили, что у них есть дочь. Она проснулась с чувством, будто кто-то вырвал кусок грудной клетки. К эфиру нужно было готовиться, но мысли не шли. Она перебирала книги на полке — старые учебники по тёмной магии, найденные Элис на блошином рынке. Ницше, Актон, Макиавелли. Открыла «Так говорил Заратустра», прочла вслух: — «Кто сражается с чудовищами, должен сам не стать чудовищем. И если долго смотреть в бездну, бездна смотрит в тебя». Джинни, чистившая палочку в углу, подняла голову:       — Опять?       — Просто думаю, где проходит грань. Между борьбой и тем, чтобы стать тем, с кем борешься.       — Ты не станешь как они.       — Уже. — Гермиона закрыла книгу. — Я отдаю приказы, от которых гибнут люди. Я выбираю, кто умрёт сегодня, а кто выживет. Я смотрю в бездну, Джинни. И бездна смотрит в ответ. Элис, копавшаяся в проводах, тихо сказала:       — Моя мама говорила: человек определяется не тем, какие приказы он отдаёт, а тем, плачет ли он потом. Ты плачешь. Я слышала. Гермиона не ответила. В одиннадцать она вышла в эфир. Сводки, новости, предупреждения. А потом — тот разговор, который прокручивала в голове весь день.       — Тень. Сегодня о границах. Ты спрашивал меня, готова ли я убить пленного, чтобы спасти десятерых. Я сказала, что уже делала это. Но ты не спросил главного. Пауза.       — Ты не спросил, каково это. Она зажмурилась. Вспомнила: пол в сарае, запах крови, человек, который умолял. Обычное лицо, морщины, седые волосы на висках. Он не был Пожирателем — информатор, передавший координаты отряда Ордена. Девять человек погибли из-за него. Она не убивала сама. Просто не остановила других.       — Я смотрела в его глаза, — сказала она в микрофон. — Там был чистый животный страх. Знаешь, что я почувствовала? Пустоту. Как будто внутри что-то умерло и не воскреснет. Тишина.       — С тех пор я не сплю по ночам. Не потому, что мне его жалко. А потому, что поняла: я способна на это. И если я способна сейчас, то что будет через год, когда тьмы внутри и снаружи будет еще больше? Ответ пришёл не сразу. Минута. Две. «Границ нет. Есть выбор. Каждый раз ты выбираешь: чистые руки или чужие жизни. Я выбрал власть. Ты выбираешь любовь. Но когда смотришь в глаза человеку, которого решил убить, разницы нет. Ты такая же, как я. Просто придумала себе оправдание». Гермиона почувствовала, как внутри поднимается холодный гнев.       — Нет. Я не такая. Я плачу после. А ты — нет. Это и есть разница. «Ты плачешь, потому что слаба. Слабость убивает».       — Слабость — не отсутствие слёз. Слабость — отсутствие выбора. Ты не можешь заплакать, даже если захочешь. А я могу. И я выбираю плакать. Потому что когда слёзы кончатся, я перестану быть человеком. Долгая тишина. Она уже думала, что он ушёл. Потом — ещё один импульс, тише, почти неразборчиво: «Ты права. Я не могу плакать. Но иногда я смотрю на луну и чувствую что-то, что, возможно, было печалью». Гермиона закрыла глаза.       — Ты просто забыл, как это. Не потому, что не умеешь. А потому, что слишком долго запрещал себе. Ответа не было. Частота замолчала до следующей ночи.

***

В тот же час в Малфой-мэноре, в комнате, которую никто не занимал, Драко Малфой сидел на кровати и слушал. Он нашёл частоту случайно. Или не случайно — сам не мог бы объяснить. Просто однажды взял старый радиоприёмник, стоявший в гостиной, и повернул ручку. Он узнал её голос сразу. Гермиона Грейнджер. Грязнокровка, с которой учился в Хогвартсе, которую ненавидел, которой завидовал, которой боялся. Её голос звучал иначе — взрослее, жёстче, но всё равно узнаваемо. Он не сказал никому. Ни отцу, ни матери, ни тёте Беллатрисе. Просто слушал, затаив дыхание. Сегодня он услышал разговор о морали. О границах. Драко смотрел в потолок, пальцы дрожали.       — Ты тоже боишься, — прошептал он, обращаясь к голосу в эфире. — Ты тоже не знаешь, как выбраться. Он выключил радио, лёг на кровать. Он уже убивал — не сам, но по его вине погибали люди. И теперь он слушал голос Гермионы Грейнджер и думал о том, что, возможно, именно этот голос спасёт его, когда всё рухнет. Но об этом он никому не расскажет.

***

Гермиона закончила эфир, сняла наушники. Руки дрожали.       — Элис. Завтра проверь, не появился ли кто-то новый на нашей частоте. Я чувствую, каким-то чутьем, что нас слушают не только Пожиратели.       — Кто?       — Не знаю. Но кто-то, кто не должен был нас найти. Она посмотрела на тёмный экран осциллографа. Война — это не только битвы и смерти. Это ещё моменты, когда враги начинают слышать друг друга. И когда союзники начинают сомневаться.       — Завтра будет новый день, — сказала она. «Завтра», — подумал Драко в своей комнате, глядя на потолок. «Завтра я снова включу радио». «Завтра», — подумал Волдеморт, поглаживая Нагайну. «Завтра она снова будет говорить».