Сбой в системе

Джанет никогда не считала себя плохим человеком. По крайней мере, ей хотелось в это верить. Ей было пятнадцать, когда родители впервые посмотрели на неё так, будто увидели что-то грязное, а не своего собственного ребенка. Сначала они не замечали ничего такого в поведении своей дочери. Ну подумаешь — держалась за руки с девушкой после школы, задерживалась у неё дома, слишком часто говорила о ней. Обычная подростковая дружба, такое бывает, верно? Главное, что рядом с имя ей просто было хорошо. Спокойно. А потом мать нашла переписку, после чего мир будто перевернулся за один вечер. Отец орал так, что дрожали стёкла. Мать плакала — не тихо, а зло, почти с отвращением. Они говорили о стыде и позоре, о том, что Джанет просто испортили, что это болезнь, извращение, мерзость. Школьница сидела на кухне, пытаясь не дышать слишком громко. Родители спорили, а голос мамы вдруг перешёл на истеричный крик: — Ты что, серьёзно собираешься ходить с этой девочкой? Ты ведь понимаешь, что это не-нор-маль-но! — мама указывала на фотографию в телефоне, где Джанет с девушкой держалась за руки, а затем продолжила — Ты же понимаешь, что это извращение! Этим обычно болеют те, кому заняться в жизни больше нечем, это увлечения для людей с больной психикой, а вы, подростки глупые, подхватили! Ладно богатые дядьки, которых уже чужие пезды не возбуждают, но вы то что! Растете в нормальной, традиционной среде, обуты, одеты, но все равно хуйней маетесь! Папа фыркнул, скрестив руки: — Мы столько для тебя делаем, а ты.. Скажи, мы тебя, может, кормим недостаточно, иль одета плохо? Вот чего тебе не хватает? Мы с мамой столько работаем, стараемся. Джанет сжала кулаки, колени дрожали. Её сердце разбивалось тихо, почти беззвучно. Она хотела объяснить, что это было важно для неё, что она не вредит никому. Но слова застревали в горле. И хуже всего было то, что часть этих слов навсегда застряла у неё в голове, после чего дома стало невозможно дышать. Телефон проверяли, из школы встречали, с имя запретили общаться вообще. Джанет очень быстро поняла одну простую вещь: любовь родителей напрямую зависит от того, насколько правильной в их понимании она выглядит. Именно тогда началось это бесконечное, изматывающее доказательство. Парни. Флирт. Гетеросексуальные отношения. Правильная одежда, правильные реакции, правильная версия самой себя. Она так долго играла эту роль, что со временем почти научилась верить в неё сама. Почти, ведь внутри всё равно оставалась злость. Глухая, тяжёлая ненависть — сначала к родителям, потом к себе. Потому что она не могла просто взять и перестать чувствовать то, что чувствовала. Не могла смотреть на бывшую девушку так, будто ничего не было. Не могла избавиться от этого тепла внутри, когда кто-то вроде неё улыбался ей слишком близко. За это она себя ненавидела. Иногда Джанет ловила своё отражение в зеркале и думала только об одном: почему ты не можешь быть обычной? Почему всё так сложно? Если бы она только влюбилась в парня, этого всего не было. Почему даже спустя годы внутри всё ещё сидит этот страх — что если кто-то узнает, то посмотрит на неё точно так же, как тогда посмотрели родители. С брезгливостью и абсолютным отвращением. С ощущением, будто с ней что-то неисправимо не так. В подростковые годы каждое утро Джанет заходила в класс с натянутым спокойствием и сразу, против собственной воли, искала взглядом знакомую фигуру. И почти всегда находила. И это убивало, потому что Джанет не могла перестать смотреть, даже когда ненавидела себя за это. После случившегося они почти не разговаривали. Лишь короткие, неловкие взгляды через весь кабинет, случайные столкновения в коридорах, напряжённое молчание, от которого внутри всё сводило. Хуже всего было то, что имя никогда не выглядела злой. Никогда не пыталась её унизить, рассказать всем, какая ориентация у девушки, не смотрела с презрением. Наоборот, иногда в её взгляде мелькало что-то болезненно мягкое, понимающее — и от этого становилось только тяжелее. Джанет просто хотелось исчезнуть, потому что она сама начала смотреть на неё с раздражением, почти с ненавистью. Не из-за неё самой. Из-за того, что рядом с ней она становилась слабой, неправильной и настоящей. А настоящей быть было нельзя, ведь это мерзость. Системная ошибка, которую нужно исправить. Поэтому она начала «чинить» всё первой. Игнорировать и отворачиваться, демонстративно обсуждать парней рядом с ней, иногда даже специально вступая в отношения с кем-то, лишь бы доказать, что она «переболела». Всё дошло до того, что она однажды даже засмеялась вместе с другими девочками над каким-то слухом про «лесбух» в школе — и потом полночи ревела в подушку от отвращения к самой себе, но остановиться уже не могла, потому что чем сильнее она пыталась доказать всем вокруг, что с ней все в порядке, тем сильнее внутри ненавидела ту часть себя, которая всё ещё помнила чужие тёплые руки, мягкие губы, тихий смех после уроков и ощущение безопасности рядом с человеком, которого ей пришлось убрать со своей жизни. Она специально начала чаще говорить о парнях дома, приносить какие-то глупые истории про одноклассников, смеяться над чужими влюблённостями, будто сама была такой же. Родители замечали это сразу, а их одобрение ощущалось почти как награда. Мать снова начала улыбаться ей теплее, отец перестал смотреть с тем тяжёлым разочарованием, которое появилось после той переписки. Атмосфера дома стала спокойнее — и Джанет быстро усвоила: чтобы тебя любили, нужно быть правильной. Поэтому потом появились парни. Сначала — почти случайные. Кто-то из школы, кто-то из компании друзей. Джанет держала их за руку чуть дольше, чем хотелось, выкладывала фотографии, позволяла родителям видеть переписки, иногда даже специально оставляла телефон экраном вверх рядом с матерью. Она строила из этого доказательство своей невиновности. И чем чаще родители расслаблялись рядом с ней, тем сильнее Джанет ощущала внутри странную пустоту. Будто она продаёт что-то важное за чужое спокойствие. Но признать это было страшнее, чем продолжать. Фэнг появился уже позже и поначалу он показался ей идеальным вариантом. Спокойный. Красивый. Спортсмен. Родителям понравился бы сразу — Джанет поняла это ещё до знакомства. Рядом с ним было безопасно, потому что Фэнг не лез слишком глубоко. Не задавал неудобных вопросов. Не требовал невозможной откровенности. С ним можно было быть без особых усилий. Наверное, какая-то часть Джанет действительно хотела, чтобы получилось именно с ним, иногда даже ловила себя на мысли, что рядом с Фэнгом ей спокойно настолько, что можно почти забыть прошлое. Но потом в её жизни снова появилась старая проблема. Всё начало рушиться заново. После этого встречаться с парнем стало морально тяжело. Когда он целовал её, она старалась отвечать правильно. Так, как должна отвечать девушка, которая любит своего парня. Иногда даже убеждала себя, что ей нравится. Что нужно просто расслабиться, перестать думать, перестать сравнивать свои ощущения с тем, что было когда-то давно. Но тело никогда не умело врать так хорошо, как разум. Во время интима Джанет слишком часто ловила себя на мысли о том, что ей противно. Иногда терпеть было настолько тяжело, что она просила партнера остановиться, сваливая вся на плохое самочувствие. С каждым разом становилось более тошно. Джанет лежала рядом после очередного раза и думала только о том, насколько плохо себя ощущает. Почему ей приходится заставлять себя хотеть того, что другие, кажется, чувствуют естественно. Почему чужие руки когда-то давно заставляли сердце сходить с ума, а сейчас — ничего. Она ненавидела себя за это. Ненавидела за то, как много лет спустя всё ещё помнила чужой голос почти идеально. Как иногда среди шума толпы резко оборачивалась на знакомую интонацию раньше, чем успевала подумать. Чужие прикосновения казались слишком пустыми. Чужие поцелуи — механическими. Никто больше не вызывал у неё того ощущения абсолютной эмоциональной катастрофы, когда один взгляд способен испортить или спасти весь день, а может, даже жизнь. А потом этот человек, которого так старательно пыталась забыть девушка, просто появился рядом. Спустя годы. Джанет хватило одного взгляда через плечо, чтобы внутри всё болезненно перевернулось обратно. После всех усилий забыть, после отношений, которые должны были всё исправить оказалось, что какая-то часть неё так и осталась той шестнадцатилетней девочкой, которая смотрела на неё через школьный кабинет и не понимала, почему любовь вдруг стала чем-то постыдным. Когда они столкнулись впервые спустя годы, это произошло настолько обычным образом, что мозг сначала даже не понял, что именно случилось. Джанет не была к такому готова, вот совсем. Шумный коридор университета, чьи-то разговоры, звук открывающихся дверей — и потом знакомый смех где-то совсем рядом. Сердце остановилось раньше, чем она успела повернуть голову. Она стояла у окна, разговаривая с кем-то из группы, и выглядела прекрасно. Живая, настоящая, взрослая. Волосы стали чуть длиннее, движения спокойнее, но улыбка осталась той же самой — той, от которой у Джанет когда-то дрожали руки. Живая, настоящая, взрослая. Волосы стали чуть длиннее, движения спокойнее, но улыбка осталась той же самой. Тело всё вспомнило быстрее головы: тепло чужих пальцев, неловкие поцелуи в туалете, школьные коридоры после уроков, ощущение чужого плеча рядом, тихий смех, который всегда звучал так, будто Джанет была самым важным человеком в мире. Хуже стало, когда они всё-таки встретились взглядами. Всего на секунду. В этих родных глазах не было ни злости, ни обиды, ни даже удивления. Только короткое, почти болезненное узнавание. Будто между ними не прошло несколько лет молчания. Джанет тогда улыбнулась первой и всё же прошептала, не в силах больше сдерживать слёзы: — Давно не виделись, Мелоди.