"Вот значит как, Сони"

Третья пара только что закончилась, и Джисон чувствовал себя почти человеком. Почти — потому что мозг после полутора часов литературы плавился, а живот напоминал о себе настойчивым урчанием. — Пошли есть — сказал Феликс, захлопывая тетрадь. В его голосе всегда было что-то солнечное, даже когда он говорил о банальном походе в столовую. Джисон кивнул и потянулся, хрустнув спиной. Они вышли в коридор, и Джисон уже расслабился, думая, что сейчас они спокойно дойдут до еды, как вдруг Феликс издал радостный писк и рванул вперёд. — Хёнджин-хён! Джисон не успел даже глазом моргнуть. Феликс уже висел на шее у старшеклассника, который — откуда он вообще взялся? — стоял у лестницы на второй этаж, ведущей в одиннадцатые классы. Хёнджин — высокий, спокойный, с лёгкой улыбкой, которая появлялась только при виде Феликса — поймал его одной рукой, а второй придержал за талию. — Соскучился? — спросил Хёнджин тихо, но Джисон почему-то услышал. — Вечность не виделись! — Феликс сиял так, будто они расставались на год, а не на три урока. Джисон закатил глаза, но в душе умилился. Его лучший друг был безнадёжно, счастливо влюблён, и Хёнджин — главная красота одиннадцатого класса, между прочим — отвечал ему тем же. Девчонки на переменах только вздыхали и шептались: «Смотрите, смотрите, Хёнджин-оппа опять улыбается этому малышу из десятого...» И тут в поле зрения Джисона пролез он. Минхо стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене. Лучший друг Хёнджина, его вечная тень и главная головная боль Джисона. Тоже одиннадцатиклассник. Тоже красавчик школы — это был уже диагноз. Чёрный свитер, расслабленная поза, взгляд, которым он сейчас буравил Джисона. Кот, который нашёл мышку. Рыжий надменный кот, который мыться не любит, но при этом умудряется пахнуть мятой. — О, мои любимые десятиклассники — протянул Минхо, отклеиваясь от стены. — Пришли старших встречать? — Пришли — ответил Хёнджин улыбаясь, уже взявший Феликса за руку. — А ты чего встал? — Жду вас — Минхо пожал плечами и перевёл взгляд на Джисона. — Ну что, Сони, как успехи в десятом? Тебя уже выгнали с литературы за болтовню? — Я вообще молчал! — возмутился Джисон, забыв, что собирался делать вид, что Минхо не существует. — Между прочим, я сегодня два раза руку поднимал! — Ого — Минхо приложил ладонь к груди, изображая потрясение. — А я думал, ты руку поднимаешь только когда хочешь в туалет. — Да пошёл ты! — А вот это уже грубо — Минхо покачал головой, но в глазах его плясали чёртики. Феликс и Хёнджин обменялись многозначительными взглядами. Такими, которые говорят: «Они опять начинают, лучше уйти, пока не поздно». — Ладно, мы вперёд — сказал Хёнджин и потянул Феликса за собой. — Занять столик. — Да-да, мы вас догоним — отмахнулся Минхо, не отводя глаз от Джисона. Феликс, проходя мимо, шепнул Джисону на ухо: — Не убивай его. И себя заодно. — Это он меня убьёт! — прошипел Джисон, но Феликс уже скрылся за поворотом в компании своего хёна. Они остались вдвоём. Коридор опустел — все разбежались по столовым и раздевалкам. — Идём? — спросил Минхо, кивая в сторону лестницы. — Идём — буркнул Джисон и шагнул вперёд. Он сделал три шага. На четвёртом Минхо поравнялся с ним и... протянул руку и взлохматил ему волосы — быстро, по-свойски, словно прлверяет злого котёнка проверить злиться ли все ещё или уже нет. — Что ты... — Джисон отскочил, как ошпаренный, но было поздно. Волосы торчали во все стороны. Он чувствовал это затылком. — Минхо-хён! Ты зачем?! — У тебя они путаются — невозмутимо сказал Минхо, разглядывая свою работу. — И вообще, когда ты злишься, у тебя щёки краснеют. Смешно выглядишь. — Это не смешно! Я укладывался! — Укладывался? — Минхо приподнял бровь с таким видом, будто услышал самую смешную шутку на свете. — Ты? Утром? Не верю. Джисон открыл рот, чтобы выдать гневную тираду, но Минхо уже пошёл вперёд, помахав ему рукой через плечо. — Не отставай, Сони, а то девчонки из столовой всё разберут! Джисон остался стоять посреди коридора, пытаясь пальцами пригладить вздыбленные пряди. Сердце колотилось где-то в горле, щёки пылали, и он ненавидел себя за то, что ему... нравилось? Нет. Не нравилось. Просто... просто Минхо — старший, и он может себе такое позволить, потому что он старшеклассник, а Джисон простой школьник из десятого, который случайно оказался лучшим другом парня, встречающегося с лучшим другом Минхо. «Вот именно — подумал Джисон, поправляя чёлку. — Мы даже не друзья. Мы просто приложение к ним». Но внутри, где-то очень глубоко, маленький предательский голос шептал: «А почему тогда он трогает только тебя? Почему только твои волосы? Почему смотрит только на тебя?». Джисон зажмурился, прогнал голос пинком и потопал в столовую. В столовой было шумно. Феликс и Хёнджин уже сидели за дальним столиком — Феликс успел взять поднос с едой и сейчас кормил Хёнджина с ложечки, не обращая внимания на полстоловой. Девочки за соседним столом вздыхали, глядя на эту картину: — Посмотри на них... Хёнджин-оппа такой красивый... и Феликс-оппа тоже... идеальная пара... — А вон и Минхо-оппа! — шепнула кто-то. — Он один? — Один... Почему он никогда ни с кем не встречается? Такой красивый, а ко всем холодный... Джисон сел напротив Минхо, плюхнув поднос с такой силой, что ложка подпрыгнула. — Злой? — спросил Минхо, лениво помешивая суп. — Нет — отрезал Джисон. — А выглядишь злым. — А ты выглядишь как человек, который мешает другим спокойно есть. Минхо поднёс ложку ко рту, сделал глоток и медленно, очень медленно, облизнул губы. Джисон чуть не поперхнулся воздухом. — Что? — спросил Минхо, глядя на него невинными глазами. — Ничего — выдавил Джисон и уставился в тарелку. Рядом Феликс что-то щебетал Хёнджину про нового учителя, а Хёнджин кивал, одной рукой держа Феликса за талию. Красивые. Счастливые. Идеальные. А напротив сидел рыжий кот, который только что разрушил его причёску, и смотрел так, будто знал про Джисона что-то, чего сам Джисон о себе не знал. «Ненавижу его» — подумал Джисон, набивая рот рисом. Но почему-то от этого «ненавижу» в животе порхали бабочки. *** Было раннее утро, такое серое и сонное, что даже птицы, кажется, ещё не проснулись. Джисон стоял у школьного автобуса, кутался в свой огромный шарф и зевал так, что чуть не вывихнул челюсть. — Зачем мы вообще согласились на эту поездку? — простонал он, пока Феликс рядом с ним подпрыгивал на месте от нетерпения. — Посадить деревья? В шесть утра? Это бесчеловечно. — Это весело! — Феликс сиял, как лампочка. — Мы будем на свежем воздухе, копаться в земле, а потом будем пить чай с печеньками! — Ты просто рад, что поедешь с Хёнджин-хёном — проворчал Джисон. Феликс покраснел до корней волос и ничего не ответил, только хихикнул. Они залезли в автобус. Десятые классы рассаживались впереди, одиннадцатые — ближе к концу, но чёткой границы никто не соблюдал, потому что все хотели сидеть с теми, с кем нравилось. Джисон, конечно же, не надеялся, что Феликс сядет с ним. Это было ясно с самого начала. Как только они вошли, Феликс заметил тёмную макушку Хёнджина — тот уже сидел у окна на третьем ряду с одиннадцатиклассниками — и издал радостный писк. — Я сейчас! — крикнул он Джисону и буквально полетел по проходу. Джисон вздохнул и поплёлся следом, но сел на соседний ряд, через проход от них. Чтобы видеть, но не мешать. Феликс уже ютился под боком у Хёнджина, что-то шептал ему на ухо, и от этого шёпота Хёнджин улыбался редкой улыбкой, которая появлялась только для Феликса. Он приобнял его одной рукой, притянул ближе и поцеловал в макушку. Потом в щёчку. Феликс смущённо хихикнул и уткнулся носом ему в плечо. Джисон отвернулся к окну. Сердце кольнуло — то ли от зависти, то ли от одиночества. Он знал, что пройдёт ещё минута, и... Автобусная дверь снова открылась. Вошёл Минхо. Джисон узнал его по походке. Ленивой, расслабленной, но какой-то кошачьей — будто он всегда знал, что весь мир смотрит на него, и ему было всё равно. Сегодня Минхо был в тёмно-серой толстовке с капюшоном, волосы чуть влажные после душа, глаза ещё сонные, но уже цепкие. Он остановился в начале салона, оглядываясь. Девчонки из одиннадцатого — три штуки, которые сидели на соседних местах, специально рассевшись по одной — заёрзали. Одна поправила волосы, вторая томно улыбнулась, третья похлопала по свободному месту рядом с собой. — Минхо-оппа, тут место! — позвали они хором. Минхо скользнул по ним равнодушным взглядом. Без интереса. Без намёка на улыбку. Прошёл мимо, даже не кивнув. А потом он заметил тёмную макушку у окна. И его лицо изменилось. Глаза сузились, уголки губ поползли вверх — и это уже была не просто улыбка, а самая настоящая хищная ухмылка. Кот, который выследил добычу. Джисон, поймав отблеск этого выражения в стекле, тяжело вздохнул. — Ну здравствуй, Сони — Минхо плюхнулся на соседнее сиденье так, будто оно всегда было его по праву. Автобус качнулся, и он использовал это движение, чтобы сразу же запустить руку в волосы Джисона. Взлохматил. Как всегда. Как по традиции. — Хён! — зашипел Джисон, отдёргивая голову. — Сколько можно?! Я укладывался! — А я говорил, что это бесполезно — Минхо откинулся на спинку и смотрел на него сверху вниз с ухмылкой. — Всё равно торчат. Как у рыбы фугу. — Как у кого?! — У рыбы фугу — повторил Минхо и ткнул пальцем в надутые щёки Джисона. — Вот так. Прямо как сейчас. Надулся — вылитая фугу. — Я не рыба! — Джисон оттолкнул его руку и демонстративно достал из кармана наушники. — Всё. Я тебя не слышу. Я в офлайн. Он воткнул наушники в уши, включил музыку на полную громкость и уставился в окно. За стеклом проплывал спящий город — серые дома, фонари, редкие машины. Минхо, конечно, не унимался. Сначала он просто сидел и смотрел. Потом начал тыкать Джисона в бок. Раз. Два. Три. Джисон дёргался каждый раз, но виду не подавал. — Сони — позвал Минхо. — Сони-и-и. Джисон молчал. — Хан Джисон. Молчание. — Рыба фугу. Джисон дёрнулся, но удержался. Минхо вздохнул. Откинулся на спинку. Затих. Прошло пять минут. Десять. Джисон уже начал расслабляться — музыка играла, за окном мелькали деревья, автобус убаюкивающе покачивал. Солнце только начинало подниматься, и косые лучи заглядывали в салон, делая всё золотистым и мягким. Джисон почти задремал сам, как вдруг почувствовал тяжесть на правом плече. Он замер. Медленно, очень медленно, он повернул голову. Минхо спал. Его голова опустилась на плечо Джисона, и он дышал ровно и глубоко. Ресницы — слишком длинные для парня, между прочим — чуть подрагивали во сне. Волосы, рассыпавшиеся по лбу, ловили утренний свет и казались мягче облака. Лицо было беззащитным — совсем не таким, как обычно. Без насмешливой ухмылки, без прищуренных глаз. Просто уставший парень, который не выспался. Джисон сглотнул. Он знал, что Минхо часто бывает уставшим. Тот сам по себе был сонным человеком: мог зевать на первой перемене, клевать носом на третьем уроке, а после обеда ходить как зомби, пока не выпьет кофе. Они все знали. Но сейчас, так близко... Джисон осторожно, боясь дышать, чуть наклонился. Волосы Минхо пахли мятой. Свежей, холодной, чуть сладковатой мятой. Джисон сам не понял, как уткнулся носом в эту мягкую макушку и просто... дышал. Вдох, выдох, мнова вдох. Мята заполняла лёгкие, и голова становилась лёгкой, как в хорошем сне. «Господи — подумал он. — Какой же он...» Дальше мысль не пошла, потому что Минхо во сне вздохнул и повернул голову. Теперь его губы — в паре сантиметров от шеи Джисона — выдыхали тепло прямо на кожу. Джисон покрылся мурашками от макушки до пяток. Его рука, действуя как будто отдельно от мозга, медленно поднялась и коснулась волос Минхо. Пальцы скользнули по прядям — мягкие. Невероятно мягкие. Как у самого пушистого кота на свете. Джисон погладил ещё раз. И ещё. Волосы слушались, струились между пальцами, и от этого хотелось мурлыкать. Он всю дорогу так и сидел — гладил Минхо по голове, вдыхал мятный запах и чувствовал, как тело расслабляется, как сердце бьётся ровно и спокойно, будто этот момент длился вечность. Он не знал, сколько прошло времени. Десять минут? Полчаса? Автобус качал их, солнце поднималось выше, и мир за окном становился зелёным. А потом кто-то хихикнул. Джисон поднял взгляд. Феликс, который сидел через проход на месте у окна, перегнулся через Хёнджина и смотрел прямо на них. Глаза у него были круглые, как блюдца, и в них горел тот самый огонь, который означал «я сейчас умру от умиления». Хёнджин повернул голову, посмотрел на спящего Минхо, на руку Джисона в его волосах — и его бровь медленно поползла вверх. А потом уголки губ дрогнули. Феликс, не в силах сдерживаться, выхватил телефон и, пока Джисон шипел на него беззвучным ртом, сделал снимок. Потом ещё один. Потом крупный план. — Феликс! — прошептал Джисон, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Какие вы милые! — прошептал Феликс в ответ, чуть не подпрыгивая на месте. — Он спит у тебя на плече! А ты его гладишь! — Заткнись! — Ни за что! — Феликс спрятал телефон и уткнулся лицом в плечо Хёнджина, сотрясаясь от беззвучного смеха. — Плюс езе одна фоточка в коллекцию. Хёнджин погладил его по спине и посмотрел на Джисона с выражением «что поделать, я тут ни при чём». Но в его глазах тоже плясали смешинки. Джисон закрыл глаза и мысленно проклял всех. Феликса. Хёнджина. Эту поездку. Свою руку, которая всё ещё гладила волосы Минхо. И самого Минхо, конечно, который спал так беззаботно и даже не знал, что уже стал звездой личной коллекции Феликса. Но руку он не убрал. И до самого конца дороги продолжал вдыхать мяту. *** Автобус дёрнулся и затих. Двигатель чихнул в последний раз и умолк — они приехали. Джисон в последний раз вдохнул мятный запах, всё ещё чувствуя, как волосы Минхо щекочут его щёку, и медленно, очень неохотно, убрал руку с его макушки. Ладонь всё ещё помнила мягкость. Пальцы хотели вернуться. «Всё — сказал он себе строго. — Включаем режим вредного младшего». Он резко, с гораздо большей силой, чем требовалось, пихнул Минхо в плечо. — Хён! Просыпайся! Приехали! — М-м-м... — Минхо не открыл глаз. Только нахмурился во сне и прижался к плечу Джисона ещё плотнее. — Минхо-хён! — Джисон пихнул снова, на этот раз почти с паникой, потому что Феликс уже обернулся и целился в них телефоном. — Вставай, копоша! Твоя слюна сейчас потечёт по моей куртке! Это сработало. Минхо медленно поднял голову, моргая сонными глазами. Его взгляд был мутным, расфокусированным, волосы торчали в одну сторону — видимо, рука Джисона постаралась. Ничего опасного. Ничего хищного. Просто кот, которого разбудили слишком рано. — Чего... — прохрипел Минхо. — Приехали, говорю — Джисон уже встал, натягивая на плечи рюкзак, и сделал вид, что ничего не случилось. — Шевелись, хён, а то без тебя все деревья посадят. Он первым выскочил из автобуса, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, и щёки горели, хотя на улице было прохладно. «Он ничего не заметил — успокаивал себя Джисон. — Он спал. Он просто спал. Всё нормально». Минхо вылез следом — сонный, помятый, но уже на автопилоте направляющийся к месту высадки. Он зевнул, никого не видя вокруг, и потянулся так, что свитер задрался, открывая полоску живота. Девчонки из класса синхронно вздохнули. Джисон сделал вид, что не заметил. Поле для посадки было огромным — ровные полосы свежевскопанной земли, кучи саженцев в вёдрах с водой, инструктор в резиновых сапогах, который что-то вещал про экологию и будущее планеты. Джисон слушал краем уха, крутил в руках маленькую лопатку и краем глаза следил за тёмной макушкой, которая маячила в десяти метрах слева. Феликс подбежал к нему, сияющий, с саженцем в руках. — Сони! Давай вместе посадим одно? — Давай — Джисон улыбнулся. Они встали рядом, выкопали ямку, аккуратно опустили корни, присыпали землёй. Феликс болтал без умолку — про то, какое забавное облако похоже на кота, и как Хёнджин случайно надел разные носки. — Он всё равно красивый — мечтательно сказал Феликс, поправляя землю вокруг саженца. — Даже в разных носках. — Ты безнадёжен — фыркнул Джисон. Но Феликс его уже не слушал. Потому что Хёнджин как раз проходил мимо с ведром воды, и Феликс, бросив лопатку, сорвался с места со скоростью звука. — Хёнджин-хён! Помочь? Он повис на его плече, и Хёнджин, даже не удивившись, одной рукой обнял его за талию и поцеловал в висок. Джисон остался один. С лопаткой. И с чувством, что он третий лишний в этой истории под названием «жизнь». Он огляделся. Девчонки и парни разбились на пары и группы: кто-то копал, кто-то поливал, кто-то просто болтал, делая вид, что работает. А в стороне, у края поля, спиной ко всем, сидел на корточках Минхо. Он сажал дерево один. Лопата двигалась ритмично, земля летела в сторону, и даже со спины было видно, как сосредоточен его профиль. Никого рядом. Он не подпускал никого к себе — это читалось в его позе, в том, как он чуть поворачивал голову, отвечая на чьи-то робкие предложения помощи коротким «не надо». Джисон усмехнулся. «На меня-то это не распространяется». Он подошёл, присел на корточки рядом, держа в руках тонкую веточку. Без корней. Просто веточка сакуры, которую он подобрал у края дороги — с розоватыми почками, ещё не распустившимися, но уже обещавшими весну. — Минхо-хён — сказал он, протягивая ветку. — Давай его посадим. Минхо поднял голову. Глаза уже не были сонными — в них зажглась та самая искра, насмешливая и тёплая одновременно. — Сони — медленно сказал он, глядя на ветку. — У него корней нет. Как он, по-твоему, прорастёт? Джисон фыркнул и тряхнул веткой, чуть не задев Минхо по носу. — Да ладно тебе, хён. Ну нет корней и что? Даже если не прорастёт, она всё равно будет красиво стоять. Как украшение. Минхо смотрел на него несколько секунд. Смотрел так, будто пытался понять — шутит Джисон или правда верит в то, что говорит. А потом уголки его губ дрогнули, и он усмехнулся — коротко, снисходительно, как старший брат, которому младший предложил привязать бантик к коту. — Ты ненормальный — сказал Минхо. И протянул руку за веткой. — А ты только понял? — Джисон сиял, передавая ветку. Они посадили её вместе. Минхо копал — маленькую, аккуратную ямку, хотя для ветки без корней это не имело смысла. Джисон опустил её в землю, придерживая, пока Минхо присыпал края. Потом они вместе примяли землю ладонями, и их пальцы на секунду соприкоснулись — тёплые, в земле, такие обычные и такие важные. — Готово — сказал Минхо, вытирая руки о джинсы. — Теперь будем поливать и ждать, когда зацветёт. Если, конечно, не засохнет завтра же. — Не засохнет — уверенно сказал Джисон. — Потому что мы посадили. Минхо посмотрел на него. И улыбнулся, так, будто Джисон был единственным человеком на этом поле, которого он готов был слушать. Наверное так оно и было. — Ладно — сказал Минхо. — Убедил, Сони. Джисон почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Они не заметили, но на них смотрели. Девчонки из одиннадцатого класса синхронно прикусили губы. Одна из них сжала лопатку с такой силой, что костяшки побелели. — Почему ему можно? — прошептала она. — Почему этот мелкий из десятого просто подходит и садится рядом, а мы... мы даже спросить не можем? — Потому что его лучший друг встречается с лучшим другом Минхо — вздохнула другая. — Им по статусу положено. — Но смотри, как Минхо на него смотрит... — третья не договорила. Парни, которые тайно мечтали подружиться с Минхо — с самым крутым и неприступным парнем параллели — тоже смотрели с завистью. Они пытались. Они подходили, предлагали помочь, шутили, звали потом в футбол. Минхо был вежлив, но холоден. Кивал, но не запоминал имён. А этому... хватило просто присесть рядом с веточкой без корней. Феликс, который обнимал Хёнджина сзади, положив подбородок ему на плечо, тихо сказал: — Они такие милые... Я сейчас умру. — Не умирай — ответил Хёнджин, но сам смотрел на Минхо и Джисона с мягкой, почти отеческой улыбкой. — Я его таким не видел... никогда. — Каким? — Спокойным — Хёнджин подумал секунду. — Минхо всегда на взводе. Или бесит кого-то, или спит, или ведёт себя так, будто весь мир ему должен. Но сейчас... он просто сидит. Рядом с ним. И улыбается. Я давно не видел его улыбки... Феликс потянулся и поцеловал Хёнджина в щёку. — Надеюсь, они когда-нибудь поймут — прошептал он. — Что уже давно друг для друга гораздо больше чем просто младший и хён. Ветер подул с востока, и тонкая веточка сакуры качнулась. Джисон поправил её, присыпал землёй ещё немного, а Минхо молча протянул ему фляжку с водой. — Полей, раз посадил. — Ты тоже сажал! — Я копал. — Ах ты... Они заспорили, кто больше вложил усилий, но никто из них не встал. И никто из них не хотел уходить с этого места. Даже если ветка никогда не прорастёт, у неё уже был смысл. *** Всё началось с того, что Хёнджин решил устроить своему парню свидание. — Феликс, в субботу идём в кино — сказал он будничным тоном обнимая своего парня за талию и положив голову ему на плечо. — Новый фильм про зомби. Ты же любишь ужасы? — Люблю! — Феликс подпрыгнул. — А с кем мы идём? Хёнджин замялся. — Ну... я думал, только вдвоём. Но Минхо сказал, что ему нечего делать, и... — А Джисон как раз со мной был! — радостно подхватил Феликс. — Давай вместе? Вдвоём веселее! Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Хотел сказать, что «вдвоём» обычно означает «вдвоём», без друзей, которые будут пялиться на экран и мешать целоваться. Но Феликс смотрел на него такими щенячьими глазами, что отказать было невозможно. — Ладно — вздохнул Хёнджин. — Зовём их. И вот они сидели в тёмном зале кинотеатра. Ряды мягких кресел, запах попкорна и кока-колы, огромный экран, на котором медленно, со вкусом, разворачивался зомби-апокалипсис. Рассадка вышла сама собой. Хёнджин, естественно, занял место у прохода, Феликс — рядом с ним. А рядом с Феликсом, волей-неволей, оказался Джисон. А рядом с Джисоном — по другую руку — пристроился Минхо, который пришёл в кино с единственной целью: выспаться. Джисон покосился на него. Минхо сидел, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами. Руки сложены на груди. Даже не смотрел на экран. — Ты чего? — шепнул Джисон. — Фильм только начался. — Посмотрю — так же шёпотом ответил Минхо, не открывая глаз. — Если не усну. — Ты вечно хочешь спать — проворчал Джисон. — Тебе сколько лет? Пять? Режим нужен. — Заткнись, Сони — беззлобно ответил Минхо и чуть повернул голову в другую сторону. Джисон фыркнул и уставился на экран. Там как раз главный герой забежал в тёмный подвал, и атмосфера сгущалась. Слева от Джисона, через Феликса, происходило что-то не менее увлекательное. — Хёнджин-хён, мне страшно — прошептал Феликс, хотя на экране ничего страшного ещё не случилось. — Не бойся — ответил Хёнджин и притянул его ближе. Через минуту они уже сидели, обнявшись, и Феликс время от времени поднимал голову, чтобы что-то шепнуть Хёнджину на ухо. Хёнджин в ответ улыбался и целовал его в висок. Потом в щёку. Потом в уголок губ. — Вы смотрите фильм или нет? — прошипел Джисон, краем глаза заметив, как их силуэты сливаются в очередном поцелуе. — Смотрим — беззаботно ответил Феликс, отлипая от губ Хёнджина ровно на секунду. — Ты сам смотри. — Я смотрю! — обиделся Джисон и демонстративно уставился на экран. Тем временем Минхо, кажется, действительно задремал. Его дыхание стало ровным, грудь мерно поднималась и опускалась. «Ну и ладно — подумал Джисон. — Мне же спокойнее». Он взял из подлокотника ведёрко с солёным попкорном и отправил в рот горсть. Потом ещё одну. Потом запил кока-колой, которая стояла в подстаканнике справа. Через двадцать минут язык начал чувствовать себя как наждачная бумага. Соль сделала своё дело — пить хотелось невыносимо. Джисон протянул руку в темноту, туда, где должна была стоять его бутылка с водой. Он помнил, что поставил её с правой стороны, рядом с собой. Но в полной темноте, освещаемой только мерцанием экрана, ориентироваться было сложно. Он пошарил рукой по подстаканнику — пусто. — Где же она... — пробормотал он еле слышно. Рука пошла дальше, нащупывая что-то твёрдое и прохладное. Но вместо гладкого пластика его пальцы упёрлись во что-то тёплое. Мягкое. Выпуклое. Джисон замер. В ту же секунду справа раздался тяжёлый, протяжный выдох. — Что ты делаешь? — голос Минхо был низким, хриплым со сна, и в нём явственно слышалось напряжение. — Бутылку ищу — растерянно ответил Джисон. — Воды хочу. Он ещё не понял, что произошло. Рука всё ещё лежала там, где лежала — на чём-то тёплом и явно не предназначенном для воды. И тут экран залил яркий белый свет — взрыв, спецэффекты, очередной зомби выпрыгнул из темноты. Джисон моргнул. Опустил взгляд. Его рука лежала прямо на ширинке Минхо. На том самом месте. Ладонь — аккуратно, как на картинке из очень неловкого сна — прикрывала пах старшеклассника, и пальцы, словно издеваясь, чуть сжимались. Время остановилось. Джисон отдёрнул руку так, будто его ударило током. — А! — вырвался у него сдавленный полуписк-полустон. — Прости! Прости-прости-прости! Я не специально! Я... бутылку... темно... — Сони — голос Минхо был странным — каким-то сдавленным, как будто он говорил сквозь зубы. Джисон боковым зрением увидел, как Минхо медленно сполз по сиденью ниже, чем сидел. Прикрыл глаза ладонью и тяжело выдохнул — так, что Джисон почувствовал это кожей. — Ты... — начал Минхо и замолчал. — Я случайно! — зашептал Джисон в панике. — Это темнота! Это экран! Это... твои штаны виноваты! — Мои штаны? — в голосе Минхо послышалась такая смесь шока и неверия, что даже в темноте было понятно — он сейчас либо засмеётся, либо убьёт Джисона. — Они... они тёплые! И я думал, что это бутылка! — Бутылка — эхом повторил Минхо. — Ты думал, что мой член — это бутылка? — Не говори это слово! — Какое? Член? — Минхо-хён! — Джисон закрыл лицо руками. Он чувствовал, как щёки горят так, что, наверное, их можно увидеть даже в темноте. — Пожалуйста, заткнись. Я умру. Я сейчас действительно умру. Минхо молчал. Джисон не видел его лица — руки всё ещё закрывали обзор. Но он слышал, как Минхо дышит. Глубоко. Медленно. Как будто пытается успокоиться. — Бутылка — повторил Минхо уже тише, почти беззлобно. И, кажется, в его голосе прорезалась усмешка. — Заткнись! Остаток фильма Джисон просидел, сжавшись в комок и уставившись в одну точку на экране. Он понятия не имел, что там происходит с зомби. Он понятия не имел, выжил ли главный герой. Потому что всё его сознание было занято одним: «Я лапал Минхо-хёна. Я лапал Минхо-хёна за... за то место. Чем я думал? Бутылка. НАШЁЛ БУТЫЛКУ?». Каждые тридцать секунд он закрывал глаза и мысленно проваливался сквозь землю. Иногда ему казалось, что он чувствует запах попкорна, смешанный с запахом собственного позора. Рядом Минхо больше не спал. Он сидел, глядя на экран, но Джисон чувствовал его присутствие каждой клеточкой. И то, как Минхо иногда чуть заметно выдыхал — так, будто всё ещё переживал произошедшее. Феликс и Хёнджин, поглощённые друг другом, ничего не заметили. Они даже не знали, о чём был фильм. Когда загорелся свет, Джисон чуть не зажмурился от стыда. Феликс выходил из зала сияющий, разрумянившийся, с чуть припухшими губами и абсолютно счастливым выражением лица. Хёнджин шёл рядом, держа его за руку, и выглядел довольным, как сытый лев. Джисон выполз следом — бледный, красный одновременно, с глазами, которые отказывались смотреть на кого-либо из присутствующих. Минхо вышел последним. Его лицо было непроницаемым — как у профессионального игрока в покер. Только немного помятое. И уши слегка розовые. — Ну как фильм? — спросил Феликс, переводя взгляд с одного на другого. — Джисон? Ты какой-то... странный. — Всё нормально! — слишком быстро и слишком громко ответил Джисон. — Всё отлично! Фильм отличный! Зомби отличные! Всё... отлично. Феликс прищурился. — Ты красный. — Это от попкорна. Я... аллергия на соль. — На соль не бывает аллергии — заметил Хёнджин, но в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — У меня бывает! Я уникальный! Минхо, стоящий чуть позади, закатил глаза. С таким выражением, будто только что пережил нечто, о чём будет рассказывать психотерапевту следующие десять лет. Феликс посмотрел на него. Потом на Джисона. Потом опять на Минхо. Его глаза медленно, очень медленно, расширились. — О-о-о-о — протянул он нараспев. — Что-то случилось? Что-то случилось в темноте? — Ничего не случилось! — взвизгнул Джисон. — А почему тогда Минхо-хён выглядит так, будто его... — Феликс не договорил. Хёнджин мягко прикрыл ему рот ладонью. — Феликс — сказал Хёнджин спокойно. — Не надо. Но Феликс уже всё понял. Он отнял руку Хёнджина, уставился на Джисона и выдал такое многозначительное хихиканье, что Джисон захотел провалиться в ту самую ямку, которую они копали для дерева. — Ты... — Феликс хихикнул снова. — Ты что-то на него... — Я НИЧЕГО! — Джисон закрыл лицо ладонями. — Я искал воду! Я просто искал воду! — Воду — повторил Феликс, и в его голосе было столько неприличных намёков, сколько не было во всём фильме про зомби разом. — Нашёл воду, да? — Феликс, я тебя убью! — Минхо-хён, скажи ему, что ничего не было! — взмолился Джисон, оборачиваясь. Минхо посмотрел на него. Долго. Очень долго. — Бутылка — сказал он только. И уголок его рта дёрнулся. — ТЫ ОБЕЩАЛ МОЛЧАТЬ! — Я не обещал. Джисон издал звук, похожий на предсмертный хрип маленького зверька, и зашагал прочь из кинотеатра, не оглядываясь. Феликс и Хёнджин остались стоять на месте. Феликс сжимал живот, сотрясаясь от беззвучного хохота. Хёнджин держал его за талию и качал головой с выражением «я даже спрашивать не буду». Минхо проводил удаляющуюся спину Джисона долгим взглядом. — Бутылка — повторил он тихо, и на его лице на мгновение появилась лёгкая ухмылка. А потом он пошёл догонять своего Сони. Джисон вылетел из кинотеатра, как пробка из шампанского — стремительно, громко и с полным отсутствием достоинства. Щёки пылали, уши горели, и он чувствовал, что даже затылок сейчас красный. Он шёл быстро, почти бежал, вжав голову в плечи, и молился всем богам, чтобы земля разверзлась прямо под его кроссовками. — Сони! — раздалось сзади. Джисон ускорился. — Хан Джисон, стой, кому говорю! Он не остановился. Он почти перешёл на бег, но Минхо был быстрее — длинные ноги, спортивная подготовка, никаких шансов. Через несколько секунд чья-то рука легла ему на макушку и с силой взлохотила волосы. — Отстань! — заорал Джисон, отбиваясь. Но Минхо уже хохотал. В открытую, громко, запрокинув голову — так, что на него оборачивались прохожие. Смех был низким, совершенно беззаботным. И от этого Джисон злился ещё больше. — Твои волосы... — Минхо едва мог говорить. — Ты выглядишь так, будто тебя только что... только что... — ЗАТКНИСЬ! — ...поцеловали в тёмном зале — закончил Минхо и снова зашёлся смехом. — Меня никто не целовал! — взвизгнул Джисон. — И вообще, это ты виноват! — Я? — Минхо прижал руку к груди, изображая невинность. — Чем? Тем, что сидел и смотрел кино? — Тем, что... у тебя... ноги длинные! — выкрутился Джисон. — Бутылка стояла слишком далеко! — Бутылка — Минхо снова засмеялся. — Сони, ты меня этим словом теперь будешь дразнить до конца жизни? — Это ты меня дразнишь! Вечно! Они так и шли — Минхо, посмеивающийся, и Джисон, который пытался одновременно злиться и не улыбаться, потому что смех Минхо был заразительным, а его рука, всё ещё лежащая на макушке — тёплой. Сзади, держась за руки, плелись Феликс и Хёнджин. — Они такие милые — прошептал Феликс, глядя на эту картину. — Он его волосы взъерошил, а Джисон аж подпрыгнул от злости... — Минхо специально — усмехнулся Хёнджин. — Он любит, когда его Сони злится. — Его Сони? — Феликс поднял бровь. — Я ничего не говорил. — Говорил! Сказал «его Сони»! — Тебе послышалось. — Хёнджин-хён! Джисон обернулся на крик Феликса и, заметив, как те двое перешёптываются и хихикают, закатил глаза. — Вы тоже! Хватит ржать! Ничего смешного не было! — Конечно — покладисто согласился Феликс, пряча улыбку в плече Хёнджина. Они дошли до перекрёстка. Дорога вела к дому Джисона — знакомая, уютная улочка с фонарями, которые зажигались с наступлением сумерек. — Ну, провожаем Сони — сказал Феликс. — Традиция. — Традиция — кивнул Хёнджин. Они всегда так делали. Сначала провожали Джисона — он жил ближе всех. Потом Феликса — его дом был в следующем квартале. А потом Минхо и Хёнджин, оставшись вдвоём, шли дальше, иногда молча, иногда разговаривая о своём. Сегодня всё шло как обычно. Они болтали о фильме — вернее, Феликс пытался обсудить сюжет, а Джисон понятия не имел, что там происходило после того злополучного взрыва на экране. Потом переключились на школу, на предстоящие контрольные, на то, что Феликс опять не выучил стихотворение по литературе. — Выучишь — уверенно сказал Хёнджин. — Я с тобой позанимаюсь. — Прямо сегодня? — Феликс посмотрел на него щенячьими глазами. — Прямо сегодня. И они опять зашептались о чём-то своём, отодвинувшись от остальных. Джисон шёл, засунув руки в карманы куртки, и краем уха слушал, как Минхо грызёт семечки. — Хён — неожиданно сказал тот. — Завтра меня не будет. — А? — Джисон поднял голову. — Почему? Он спросил раньше, чем успел подумать. И тут же пожалел — потому что Минхо посмотрел на него с лёгкой усмешкой, и Джисон приготовился к очередной порции подколов. Но Минхо не стал дразниться. — Дела — коротко ответил он и перевёл взгляд на Хёнджина. Хёнджин, шедший чуть позади с Феликсом, поймал этот взгляд и едва заметно кивнул. Понимающе. Без вопросов. Потому что Хёнджин знал — Минхо работал. Где-то там, за пределами школьной жизни, у него была какая-то подработка, о которой он никому не рассказывал. Только Хёнджин знал всё о Минхо. Феликс пожал плечами — ему, в общем-то, было всё равно. Мало ли у кого какие дела. Джисону же очень хотелось спросить. «Что за дела? Куда ты? Надолго? Почему именно завтра?» Но он промолчал. Потому что спросить — значит показать, что ему не всё равно. А показывать Минхо, что он не всё равно, было нельзя. Иначе хён снова начнёт дразниться. Скажет что-то вроде «будешь скучать, Сони?» — и Джисон взорвётся, и покраснеет, и опять будет выглядеть как дурак. Поэтому он просто кивнул. — А, ну ладно — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Твои проблемы. Минхо ничего не ответил. Только посмотрел на него чуть дольше обычного. Они дошли до подъезда Джисона. — Ну всё, дошли — сказал Джисон, останавливаясь. — Спокойной ночи, Сони — Феликс шагнул вперёд и обнял его крепко, по-дружески, как всегда. — Завтра увидимся. — Ага — Джисон хлопнул его по спине. — В школе. Минхо стоял чуть поодаль, руки в карманах, и смотрел куда-то в сторону. — Пока, хён — бросил Джисон. — Пока, рыба фугу — отозвался Минхо, и в его голосе снова заиграла усмешка. — Волосы пригладь, а то завтра в школу придёшь — все решат, что ты попал в стиральную машину. Джисон машинально провёл рукой по голове и, услышав короткий смешок Минхо, понял, что попался. — Ты... — начал он, но Минхо уже развернулся и пошёл дальше вместе с Хёнджином. — Спокойной ночи, Джисон! — крикнул Хёнджин через плечо. — Спокойной! — ответил Джисон и скрылся за дверью подъезда. *** Дома было тихо и пусто. Джисон щёлкнул выключателем в прихожей, скинул кроссовки, повесил куртку. Прошёл на кухню, налил стакан воды. Выпил. Поставил в раковину. Квартира была маленькой, но уютной — однокомнатная, с кухней-студией, где всё было под рукой. Родители два года назад переехали в Пусан. Отец нашёл там хорошую работу, мама всегда мечтала о доме у моря. Джисон не захотел ехать. Он был в восьмом классе, у него были друзья, школа, Феликс — с которым они росли вместе со спортивных штанишек. Он упросил, умолил, пообещал, что будет учиться на отлично, каждый день звонить, никуда не ввязываться. Родители сдались. Но поставили условие: раз в неделю приезжать к ним в Пусан или они сами — к нему. И присылали посылки с едой, и денег кидали на карту, и звонили каждый вечер. Сегодня Джисон не хотел ни с кем говорить. Он принял душ, долго стоял под горячей водой, думая о том, почему Минхо не придёт завтра. Работа? Какая работа? Он же учится в школе. Он же... И тут же Джисон одёрнул себя: какая разница? Не его дело. Не его хён. Не его вообще. Он вытерся, натянул тёплую пижаму — мягкую, с капюшоном, на котором торчали кошачьи уши — и плюхнулся в кровать. Подушка пахла кондиционером и немного — почему-то — мятой. Джисон зарылся в неё носом и закрыл глаза. Он жил один. Да, было иногда грустно. Иногда страшно. Иногда хотелось, чтобы кто-то был рядом по ночам. Но он привык. Научился готовить себе яичницу, стирать носки, вовремя оплачивать коммуналку. Научился не бояться темноты и сквозняков. Но так и не научился не думать о Минхо. Джисон перевернулся на спину и уставился в потолок. Минхо-хён не придёт завтра. Значит, в школе будет скучно. Не с кем будет спорить, не с кем ругаться, не на кого злиться. Никто не взлохматит ему волосы, не назовёт рыбой фугу, не сядет рядом в столовой с видом хозяина жизни. «Зачем мне туда идти?» — подумал Джисон. Он пролежал так минут десять, взвешивая все «за» и «против». За — чтобы не пропускать учёбу. Против — Минхо там не будет. За — Феликс обидится. Против — Минхо-хёна там не будет. «Зачем идти, если там нет тебя?» — спросил он у пустого потолка. Потолок не ответил. Джисон закрыл глаза. Только наедине с собой, в кромешной тьме своей маленькой квартиры, он мог признаться в том, что прятал каждый день на людях. Он любил Минхо. Не по-дружески и не по-младше-старшему. А так — по-глупому, по-подростковому, со всеми этими дурацкими бабочками в животе и желанием касаться и боязнью коснуться. Он любил, как тот смеётся, как дразнится, как смотрит из-под чёлки. Он любил даже то, как Минхо вечно спал на уроках и никого не подпускал к себе — кроме него, Джисона. Только его пускал. Только ему позволял сидеть рядом, спорить, бесить его в ответ. Джисон любил его. И никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не признался бы в этом вслух. Потому что Минхо — старший, красивый, популярный. Потому что у Минхо целая толпа девчонок, которые мечтают о нём, и парней, которые хотят с ним дружить. Потому что Джисон — просто Хан Джисон, обычный десятиклассник, рыжий (в смысле характера, не волос), вздорный и слишком громкий. Кому такой нужен? И потому — хватит. Нет, не всё равно, но типа всё равно. Не пойдёт завтра в школу. Просто потому что может. Джисон даже будильник не стал заводить. Он зарылся в одеяло, свернулся калачиком — маленький, тёплый комочек под пуховым пледом — и закрыл глаза. *** В школе было тихо — до первого звонка оставалось ещё минут пятнадцать, и коридоры только начинали заполняться сонными учениками. Кто-то пил кофе из автомата, кто-то догрызал бутерброды, кто-то сидел на подоконниках и листал ленту в телефоне. Хёнджин сидел на широком подоконнике у окна на втором этаже — там, где всегда было светло и откуда открывался вид на школьный двор. Его ноги свешивались вниз, и он смотрел куда-то вдаль, задумчивый и красивый в утреннем свете. Рядом стоял Феликс. Он не сидел — он постоянно двигался, переминался с ноги на ногу, поправлял сумку и что-то быстро печатал в телефоне. — Он не отвечает — проворчал Феликс, нахмурившись. — Я ему уже три сообщения отправил. Три! А он даже не прочитал. — Спит наверно — предположил Хёнджин. — Так первый урок через пятнадцать минут! Как можно спать?! Хёнджин мягко улыбнулся, глядя на своего взъерошенного парня. Феликс был похож на маленького воробья, который потерял стаю и теперь нервно чирикал. — Возьми руки — сказал Хёнджин, протягивая ладони. — Какие руки? — не понял Феликс, но всё равно подошёл ближе. — Эти — Хёнджин взял его за запястья и положил его руки Феликсу на плечи. Потом опустил свои ладони поверх и сжал — не сильно, но уверенно. — Успокойся. Джисон взрослый мальчик, он не потерялся. — Я знаю — Феликс выдохнул и чуть наклонился вперёд, утыкаясь лбом в ключицу Хёнджина. — Просто он всегда приходит вовремя. Всегда. А сегодня... — Сегодня особенный день — закончил за него Хёнджин. — Вот именно! Они стояли так несколько секунд — Феликс, прижавшийся к груди хёна, и Хёнджин, который нежно гладил его по спине. Со стороны они выглядели как картинка из счастливого сна. В этот момент в конце коридора показалась знакомая фигура. Минхо шёл не спеша, руки в карманах толстовки, глаза ещё сонные, но уже цепкие. Капюшон был опущен, волосы чуть влажные и растрёпанные — будто он только что выскочил из душа и даже не потрудился их причесать. Хёнджин заметил его первым. Его бровь поползла вверх. — Ты чего тут забыл? — спросил он, чуть подавшись вперёд. Феликс отлип от его груди и обернулся. Увидел Минхо и замер. — Ты же сказал, что тебя сегодня не будет? — удивился Феликс. Минхо подошёл к ним, остановился, сунул руки глубже в карманы. — Дела отменились — сказал он коротко, пожимая плечами. — Пришлось идти. — Отменились? — переспросил Хёнджин, и в его голосе послышалось что-то странное — какое-то новое, непривычное оживление. — Ага — Минхо зевнул, прикрывая рот ладонью. — С утра позвонили, сказали не надо. Вот я и здесь. Он огляделся по сторонам, будто что-то искал. — А где мелкий? — Какой мелкий? — невинно спросил Феликс. — Твой друг. Хан Джисон. Рыба фугу. Который вечно орёт и краснеет — Минхо перечислил без запинки, и в уголках его губ заиграла лёгкая усмешка. Феликс и Хёнджин переглянулись. Это был тот самый взгляд. Короткий, ёмкий, полный информации — тот, который вырабатывается у пар, которые слишком долго вместе. Феликс чуть прищурился. Хёнджин едва заметно кивнул. Феликс улыбнулся самой хищной улыбкой, которая означала: «Сейчас будет весело». Минхо ничего не понял. — Чего вы на меня смотрите? — спросил он настороженно. — Так — сказал Феликс, убирая телефон в карман. — Минхо-хён, ты не против прогуляться с нами? — Куда? — Минхо не успел договорить. Потому что Феликс и Хёнджин одновременно взяли его под локти — с двух сторон, слаженно, как будто репетировали это неделями — и повели. Не спросили, не объяснили. Просто повели. — Эй! — возмутился Минхо, но вырываться не стал. Ему было скорее любопытно, что эти двое задумали. Они свернули в боковой коридор, прошли мимо раздевалок, мимо кабинета директора, мимо пожарного выхода и остановились перед дверью в актовый зал. — Зачем мы здесь? — спросил Минхо. Вместо ответа Феликс толкнул дверь. Актовый зал был пуст и тих. Утренний свет падал сквозь высокие окна, высвечивая пылинки в воздухе и ряды мягких кресел. Сцена была пуста, занавес опущен. Феликс и Хёнджин усадили Минхо на одно из кресел в центре зала. Минхо подчинился — больше из любопытства, чем из покорности. Он откинулся на спинку, скрестил руки на груди и переводил взгляд с одного на другого. — Объясните — потребовал он. Феликс достал телефон. На его лице сияла улыбка — слишком яркая, слишком предвкушающая. — Знаешь, Минхо-хён — сказал он, медленно набирая номер, — мне сегодня скучно. Очень скучно. И я хочу развлечься. — При чём здесь я? — А вот при чём — Феликс поднёс телефон к уху и выждал пару секунд. — Сейчас мы узнаем, где же наш дорогой Хан Джисон и почему его нет в школе. Минхо нахмурился. — Ты звонишь ему? — Угадал. Хёнджин молча сел на подлокотник рядом с Феликсом, положил руку ему на плечо и смотрел на Минхо с выражением, которое трудно было прочитать, но в нём определённо была нежность пополам с озорством. Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в динамике раздался щелчок — и голос такой сонный и сладкий, словно карамель, которую забыли в холодильнике, произнёс: — Алло?.. *** Джисон спал. Не просто спал — он спал самым сладким, самым глубоким сном, какой только возможен ранним утром, когда за окном ещё серо, одеяло тёплое, а в голове — последние обрывки сна. Во сне Минхо протягивал ему последний кусок пиццы. — На, Сони — говорил он, и в голосе не было насмешки — только тепло. — Тебе больше всех хочется. Джисон в сне косился на пиццу недоверчиво. Вкусная такая, сыр тянулся золотистыми нитями. Но Минхо же не просто так даёт. Наверняка отравил. Или положил что-то несъедобное. Или... Телефонный звонок вырвал его из сна, как холодная вода из ведра. Джисон не открыл глаз. Он вообще не понял, где находится. Рука сама потянулась к тумбочке, нащупала тёплый корпус телефона, поднесла к уху. Экран слепил даже сквозь веки, но Джисону было всё равно — он был в том благословенном состоянии между сном и реальностью, когда можно говорить правду и не отвечать за последствия. — Алло? — прохрипел, голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Где тебя черти носят?! — голос Феликса был настолько бодрым и громким, что Джисон чуть не выронил телефон. — Ты где?! Первый урок через пять минут! А тебя нет! Ты заболел?! Джисон поморгал. Медленно, с большим трудом. Перед глазами всё плыло. Потолок. Люстра. Зайчик света от окна. — Сон... — простонал он, зарываясь лицом в подушку. — Я сплю... Не ори... — Джисон! — Феликс, казалось, улыбался во весь рот, хотя Джисон этого не видел. — Ты вообще помнишь, что у нас сегодня контрольная по математике? — А... — Джисон перевернулся на спину, уставившись в потолок невидящими глазами. Телефон прилип к уху, одеяло съехало на пол, но ему было тепло и хорошо. И думать не хотелось. Совсем. Он сам не понял, как следующие слова вылетели из его рта. — Минхо-хёна нет... В трубке повисла тишина. Джисон не видел выражения лица Феликса. Но если бы видел, то заметил бы, как тот медленно, очень медленно, поднял глаза на Хёнджина, а потом на Минхо. — Что? — переспросил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Минхо-хёна се... — пробормотал Джисон, растягивая слова, будто жвачку. — Ну... его сегодня нет в школе. Зачем мне туда приходить? Снова тишина. В актовом зале Минхо сидел, выпрямившись, и смотрел на телефон в руках Феликса так, будто это был живой человек, которого он видел впервые. Его лицо ничего не выражало — маска, идеальная маска. Но его правая рука медленно поднялась ко рту, и он прикусил костяшку указательного пальца, пряча улыбку, которая отчаянно рвалась наружу. Хёнджин заметил. И уголки его губ дрогнули. Феликс, услышав паузу, покашлял и продолжил — теперь его голос стал мягче, вкрадчивее, почти ласковым. Голосом кота, который заметил, что мышка сама полезла в лапы. — Слушай, Сони — сказал Феликс, и Минхо вздрогнул от того, как это имя прозвучало в чужих устах. — Мне тут скучно. Очень скучно. Хёнджин занят своими делами, а я один. Расскажи мне о том, как ты любишь своего хёна. Хёнджин удивлённо поднял бровь — он не ожидал такого хода. Минхо, который до этого слушал с каменным лицом, резко повернул голову к Феликсу — во взгляде был немой вопрос. Феликс поднёс палец к губам: «Тише». И в динамике зазвучал голос Джисона. Сонный, тёплый, сладкий, как мёд. — Минхо-хён... — начал он, и в этом имени было столько любви, сколько не поместилось бы в самый большой зал. — Он красивый... Очень. Особенно когда спит, и даже когда злой, или когда щурится и смотрит на меня как на что-то непонятное... Всё равно красивый. Минхо опустил руку. Улыбка исчезла с его лица — но не потому, что ему перестало быть приятно. А потому, что стало слишком. — А волосы у него... — Джисон вздохнул в трубку, и этот вздох прозвучал так интимно, будто он шептал это на ухо, а не говорил по телефону. — Ты знаешь, какие у него мягкие волосы? Я пару раз трогал..., нет, я всю дорогу трогал, когда он спал на моём плече. Они как шёлк, Ликс. Как самый дорогой шёлк. И пахнут мятой. Такой свежей, холодной мятой... И когда он рядом, мне хочется тереться об него, как кот об мяту. Глупо, да? Я знаю. Но я правда так чувствую. Феликс открыл рот — и закрыл. Потому что говорить было нечего. Он смотрел на Минхо. Тот сидел, спрятав лицо в ладонях, но его плечи чуть заметно дрожали — то ли от смеха, то ли от чего-то другого. — А улыбка у него... — Джисон продолжал, и в его голосе появилась счастливая улыбка. — Когда он улыбается по-настоящему, у него появляются ямочки на щеках. И глаза становятся маленькими-маленькими. И он похож на счастливого кота. Я бы всё отдал, чтобы он так улыбался каждый день. И смех у него... Когда он смеётся, я забываю, как дышать. Это так глупо звучит, но это правда. У него самый красивый голос на свете. Даже если он дразнит меня. Джисон помолчал секунду. — Знаешь, Ликс — сказал он тише. — Мне нравится, когда он дразнит меня. Потому что он дразнит только меня. Никого больше. Ни этих девчонок из параллели, ни парней, которые хотят с ним дружить... Только меня. Я для него особенный. Я это знаю. И я... я совсем на него не обижаюсь. И даже не злюсь. Я просто делаю вид, потому что если он узнает, что мне нравится... Он запнулся. — Если он узнает, что я очень-очень сильно люблю Минхо-хёна... он начнёт дразниться ещё больше. А я не выдержу. Я просто упаду и умру. В актовом зале было тихо. Феликс прикрыл рот ладонью — у него наворачивались слёзы, хотя он не был плаксой. Хёнджин молча гладил его по спине и смотрел на Минхо. А Минхо... Минхо сидел, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза. Его губы чуть дрожали, а на щеках — были ли там эти самые ямочки? — играла улыбка. Самая настоящая. Та самая, о которой говорил Джисон. Феликс перевёл взгляд на Хёнджина. Хёнджин кивнул. Медленно, очень медленно, Феликс поднёс телефон ближе к Минхо. У того дрогнули ресницы. Он открыл глаза, посмотрел на телефон, потом на Феликса. Феликс указал пальцем на динамик мол говори. Минхо усмехнулся. Коротко, горько-сладко. И наклонился к телефону. — Вот значит как, Сони. Голос был мягким, тёплым и до боли любимым. На том конце провода раздался шорох, глухой удар и сдавленный писк. — ЧТО?! Джисон сидел на кровати. Как он туда попал? Как он вообще... Телефон выпал из рук, ударился об одеяло, потом об пол. Сердце выпрыгивало из груди, пульс стучал в висках с такой силой, что Джисон видел эти удары — чёрные точки перед глазами. — Ты... — он схватил телефон дрожащими руками, приставил к уху. Голос сел до писка. — Минхо-хён?! Вы... вы что, сговорились?! Феликс! Я тебя убью! — Сначала в школу приди — голос Минхо был невозмутимым, но в нём отчётливо слышалась улыбка. — Потом убьёшь. А сейчас — поднимай свою попку, топай в душ, ешь завтрак. Через сорок минут жду тебя на втором этаже. Опоздаешь — я сам за тобой приду. — Не надо! — выпалил Джисон, чувствуя, как всё лицо заливается краской. — Я сам! Я всё сам! — Вот и отлично — Минхо сделал паузу. — Сони. — Что? — Волосы можешь не укладывать. Всё равно взъерошу. И он сбросил вызов. Джисон сидел на кровати, сжимая телефон в руках, и смотрел в одну точку. Красный, как рак. Взъерошенный. С глазами, полными ужаса и счастья одновременно. — Я умру — сказал он пустой комнате. — Я сейчас действительно умру. Но через тридцать секунд он уже бежал в душ. *** А в актовом зале Феликс валялся на коленях у Хёнджина и сотрясался от беззвучного хохота, прижимая телефон к груди. — Он сказал... — выдавил Феликс сквозь смех. — Он сказал, что хочет тереться об него, как кот об мяту... — Заткнись — сказал Минхо, но сам прятал улыбку в воротник толстовки. Уши его горели. — Заткнись, Феликс. — Ни за что! — Феликс поднял телефон. — Я это записал! Это теперь будет звоночек на каждом уроке! — Феликс — предупреждающе сказал Хёнджин, но в его голосе не было строгости. — Ладно, не буду — Феликс спрятал телефон. А потом добавил, сверкая глазами: — Пока не буду. Минхо встал, поправил толстовку и направился к выходу. — Ты куда? — спросил Хёнджин. — Встречать мелкого — бросил Минхо через плечо. И улыбнулся с ямочками. А потом вышел, оставив Феликса и Хёнджина в пустом актовом зале — вдвоём, в тишине и солнечных зайчиках. — Они будут вместе — сказал Феликс, поднимая глаза на Хёнджина. — Будут — согласился Хёнджин и поцеловал его в лоб. — Рано или поздно. — Лучше рано — вздохнул Феликс. — А то я устал каждый день видеть, как Сони страдает и притворяется, что ненавидит его. — Терпение — Хёнджин погладил его по голове. — Всему своё время. За окном актового зала уже поднималось солнце, и новый школьный день только начинался. А где-то в маленькой квартире на окраине города Хан Джисон отчаянно пытался привести себя в порядок, в сотый раз проклиная себя за длинный язык и Минхо — за то, что тот имеет такой обезоруживающий голос. Но когда он через тридцать минут выбегал из подъезда, на его губах — вопреки всему — цвела улыбка. *** Джисон влетел в школу, когда второй урок был уже на половине. Он мчался по коридору как ураган — растрёпанный, красный, с рюкзаком, который болтался на одном плече и норовил съехать. Кроссовки скользили по начищенному полу, и на повороте он чуть не врезался в учительницу литературы, которая вышла из класса с чашкой чая. — Извините! — выпалил он, не сбавляя скорости, и нырнул за угол. Кабинет, где шёл второй урок, был на втором этаже. Джисон знал это. Он знал это прекрасно. Но сейчас его ноги несли куда-то не туда, потому что в голове была одна мысль: «Минхо-хён сказал "на втором этаже". Где он? Ждёт? Не ждёт? Может, это был розыгрыш? А если он вообще не в школе? А если...» Джисон резко затормозил у лестницы и чуть не кубарем скатился вниз. — Осторожнее, ученик Хан! — раздалось откуда-то сверху. Он поднял голову и увидел знакомую фигуру, прислонившуюся плечом к стене у перил. Минхо ждал. В своей обычной манере — небрежно, будто ему было всё равно. Но он ждал. Скрестил руки на груди, чуть склонил голову набок и смотрел на запыхавшегося Джисона с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «довольный кот, который поймал не просто мышь, а целую рыбу фугу». — Опоздал — констатировал Минхо. — Я... — Джисон запыхался. — Автобус... и вообще... — На двадцать минут — Минхо посмотрел на часы. — Я сказал через сорок минут, прошло шестьдесят. Сони, ты меня обманываешь. — Я не обманываю! Я умывался! Я одевался! Я... — Волосы не уложил — заметил Минхо, глядя на торчащие в разные стороны пряди. — Ты сам сказал не укладывать! — выпалил Джисон и тут же прикусил язык, на самом деле он их укладывал. Минхо ухмыльнулся. — Умный — сказал он. — Пошли. У тебя второй урок, математика. Любимая контрольная. — Я её ненавижу — пробормотал Джисон, поравнявшись с Минхо. — Знаю — Минхо вдруг протянул руку и, не глядя, взъерошил волосы Джисона. — Поэтому я пришёл тебя встретить. Чтобы ты хотя бы не заблудился по дороге к своей смерти. — Это ты про себя, ты в этом смысле смерти? — уточнил Джисон, чувствуя, как от прикосновения по спине бегут мурашки. — В любом. Они дошли до кабинета. — После уроков буду ждать тебя. Минхо открыл дверь и легонько подтолкнул Джисона внутрь. Учительница математики, пожилая женщина с вечно недовольным лицом, подняла голову. — Хан Джисон, вы опоздали. — Простите — выдавил он, проходя на своё место и чувствуя, как все взгляды класса впиваются ему в спину. Феликс сидел за соседней партой и улыбался. Улыбался так, будто ничего не случилось. Будто он не подставил лучшего друга самым жестоким образом. Будто он не давал Минхо слушать, как Джисон признаётся в любви на весь телефонный разговор. Джисон сел, достал тетрадь и скосил глаза на Феликса. Тот всё ещё улыбался. Джисон стиснул ручку. «Я тебя закопаю» — подумал он. «Вырою яму глубиной три метра, и ты будешь там сидеть и перечитывать учебник математики вечность. И никто тебя не спасёт. Даже твой Хёнджин». Феликс, словно почувствовав этот взгляд, чуть повернул голову. Их глаза встретились. Феликс невинно моргнул. Джисон его мысленно придушил. Весь урок он смотрел на Феликса искоса. Каждые тридцать секунд. Когда учительница писала на доске формулы — взгляд влево, на светлую макушку. Когда решал пример в тетради — взгляд влево, на руки, которые так беззаботно крутили ручку. Когда думал о том, что делать с контрольной — взгляд влево, на предателя, который сидел и делал вид, что очень занят. Феликс делал вид, что не замечает. Он усердно писал, как ни в чём не бывало. Но иногда, очень редко, его губы начинали подрагивать, и он прикусывал их изнутри, чтобы не рассмеяться. Джисон видел это. И ненавидел его за это ещё больше. «После уроков ты труп, Ли Ёнбок» — пообещал он мысленно и сломал грифель карандаша. На первой перемене Джисон остался сидеть на месте. Ему было стыдно выходить в коридор. Поэтому он уткнулся в телефон и делал вид, что читает конспект. Феликс, как только прозвенел звонок, пулей вылетел из класса — навстречу Хёнджину, который, как всегда, ждал его у лестницы. Джисон краем глаза видел через окно, как они встретились, как Хёнджин обнял Феликса за талию, как Феликс что-то зашептал ему на ухо, а потом они оба рассмеялись. — Предатели — прошептал Джисон в пустоту. На второй перемене повторилось то же самое. Феликс вылетел, Джисон остался. На третьей перемене кто-то из девочек Последний урок тянулся бесконечно. Джисон почти ничего не слышал — он придумывал план. План мести. План возмездия за утреннее унижение. Вариант А: догнать Феликса после уроков и задушить его собственным шарфом. Вариант Б: натравить на него Минхо — пусть хён сделает своё дело. Вариант В: рассказать Хёнджину, что Феликс тайком ест его любимые чипсы. Джисон склонялся к варианту А. *** Когда учительница наконец сказала: «Всё, урок окончен» — Джисон выскочил из-за парты быстрее, чем Феликс успел открыть рот. — Эй, ты куда? — крикнул он, но Джисон уже летел по коридору, сам не зная куда. Сначала заглянул на второй этаж — пусто. Потом на третий — никого. Он уже начал думать, что Минхо пошутил и ушёл домой, и внутри неприятно кольнуло, как вдруг чья-то сильная рука схватила его за локоть и затащила в полумрак. — Ай! — только и успел пискнуть Джисон, прежде чем понял, что они стоят в пустом кабинете биологии. Пахло деревом, старыми картами и немного мятой — от того, кто держал его за руку. — Ты чего бегаешь, как угорелый? — Минхо прислонился плечом к стене и смотрел на него с лёгкой насмешкой. — Боишься меня? — С чего бы? — Джисон выдернул локоть и тут же пожалел — тепло руки исчезло. — Я просто... домой шёл. — Домой? — бровь Минхо поползла вверх. — И без меня? Джисон уже открыл рот, чтобы выдать очередную порцию возмущения, но Минхо вдруг легко развернул его за плечи, подвёл к учительскому столу и нажал, предлагая сесть. Джисон сел. Ноги повисли, не доставая до пола. Он почувствовал себя маленьким, лупым, и красным. — Так — Минхо наклонился к нему, опираясь одной рукой на парту. — А теперь, Сони, будешь рассказывать, что там любишь в своём хёне. Давай, я слушаю. Джисон вспыхнул так, что мог бы осветить весь кабинет. — Я... не буду ничего рассказывать! Это было утром! У меня ещё мозг не проснулся! Считай, что ничего не было! — Не было? — Минхо прищурился, как кот, заметивший мышку. — А «Минхо-хён красивый»? А «волосы мягкие»? А «глаза как у котёнка»? — Не было! — Вот как. — Минхо выпрямился, засунул руки в карманы и сделал вид, что разворачивается к выходу. — Ну ладно. Тогда я пошёл. — СТОЙ! — Джисон схватил его за рукав и тут же отдёрнул, поняв, что попался. — Тогда рассказывай — Минхо повернулся обратно, и на его лице расцвела дразнящая ухмылка. — Я тут, никуда не ухожу. Джисон затравленно оглянулся на дверь — сбежать? — но Минхо вдруг ловко пододвинул стул и сел прямо напротив него. Теперь лицо Минхо было на уровне груди Джисона, и он смотрел на него снизу вверх саоими этими глазками. Руки Минхо легли Джисону на бёдра. Джисон перестал дышать. — Ну? — тихо спросил Минхо. — Я... не могу, когда ты так близко... — выдавил Джисон, отворачиваясь к окну. — А так? — Минхо вдруг обхватил его за талию — ладони легли на поясницу, и он слегка притянул Джисона к себе. В ту же секунду его свободная рука взяла запястье Джисона и подняла. — Положи руки мне на голову . — Что? — пискнул Джисон. — Клади — мягко, но настойчиво повторил Минхо. Джисон послушался. У него тряслись пальцы, когда он запустил их в волосы Минхо. Они и правда были мягкими. Шёлковыми. Пахли чем-то сладким и свежим одновременно. Джисон забыл, как дышать. — А теперь рассказывай — сказал Минхо, глядя на него снизу вверх. Ухмылка стала мягче, почти нежная. — Снова. С самого начала. — Ты... — Джисон сглотнул и сам не понял, как начал говорить. — Ты действительно красивый... Не как на фото, а когда вот так... когда только проснулся, и волосы торчат, и ты зеваешь, и... Он не договорил. Минхо чуть потянулся вперёд и поцеловал его. Легко, коротко — просто прикосновение губами к губам. Джисон выдохнул ему в рот, пальцы судорожно сжались на затылке. — Ещё — сказал Минхо, отстранившись на миллиметр. Глаза его блестели — довольные, хищные и бесконечно нежные одновременно. — Продолжай. — У тебя... — голос Джисона сел до шёпота — у тебя ресницы длинные... и когда ты моргаешь, они как... как крылья бабочки... Поцелуй. Теперь чуть дольше. Минхо улыбнулся прямо в его губы, и эта улыбка передалась Джисону, разливаясь по всему телу теплом. — Ещё. — Твой смех... — Джисон перебирал его волосы, гладил, не в силах остановиться. — Я люблю твой смех. Когда ты смеёшься по-настоящему, у тебя глаза становятся маленькими-маленькими, и ты похож на... лисёнка. Ещё один поцелуй. В этот раз Минхо чуть наклонил голову, и губы встретились под другим углом — слаще, интимнее. Джисон почти замурлыкал. — Ты... — начал он, чувствуя, как горят щёки, но останавливаться уже не мог. Он словно вёл дневник, который прятал годами, и теперь страницы рвались наружу. — Ты заботливый. Хотя притворяешься, что тебе всё равно. Ты всегда смотришь, чтобы я поел, чтобы я надел шарф... Поцелуй. Минхо притянул его ближе, и теперь их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. — ...ты защищаешь меня, даже не говоря об этом. Когда старшеклассники из параллели приставали, ты просто встал рядом, посмотрел, и все ушли... Поцелуй мягче облака. — ...у тебя руки тёплые, даже зимой, и когда ты берёшь меня за руку, я чувствую себя... в безопасности... Минхо поцеловал его в уголок губ, потом в щёку, потом вернулся к губам. — ...я люблю твой голос — уже шёпотом закончил Джисон, и слёзы почему-то навернулись на глаза, хотя он плакать не хотел. — Даже когда ты дразнишь. Особенно когда дразнишь. Потому что ты дразнишь только меня. Никого больше. На этот раз Минхо не поцеловал его сразу. Он замер. Смотрел завороженно в глаза Джисону. — Ну наконец-то — выдохнул он еле слышно. И поцеловал. Руки Джисона всё ещё были в его волосах, а ладони Минхо крепко держали за талию, не давая упасть. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Джисон выглядел так, будто только что пробежал марафон — раскрасневшийся, растрёпанный, с припухшими губами и совершенно счастливыми глазами. — Ты сволочь — сказал он беззлобно, утыкаясь лицом Минхо в плечо. — Ты специально меня довёл. — Конечно — согласился Минхо, обнимая его в ответ и пряча улыбку в макушку. — И доведу ещё не раз. — Я тебя ненавижу — пробормотал Джисон. — Я знаю — Минхо погладил его по спине. — Я самый любимый человек, помнишь? Джисон шлёпнул его ладошкой по груди, но из объятий не вышел. *** Они вышли из кабинета биологии — Джисон красный, растрёпанный, с припухшими губами и выражением лица «меня только что поцеловали, и я в шоке». Минхо шёл рядом, руки в карманах, но лёгкая улыбка не сходила с его лица, и уши всё ещё были розовыми. В коридоре их ждали. Феликс сидел на подоконнике и болтал ногами, а Хёнджин стоял рядом, держа его за руку. Увидев выходящих, Феликс тут же спрыгнул и захлопал в ладоши. — Ну наконец-то! — воскликнул он, сияя. — А то мы уж думали, вы там решили поселиться! Пойдёмте уже, я есть хочу! Джисон, который за секунду до этого был расслабленным и почти счастливым, мгновенно взбесился. — ТЫ! — заорал он, бросаясь на Феликса. — Ты предатель! Ты подставил меня! Ты дал ему трубку! Ты специально! — Я не специально! — Феликс ловко увернулся и забежал за спину Хёнджина, выглядывая из-за его плеча с виновато-весёлым лицом. — Он сам выхватил! Я не мог ему не дать! — Мог! Мог не давать! Ты сделал это нарочно, чтобы поржать! — Ну, может, чуть-чуть нарочно... — признался Феликс, пряча улыбку. — Я тебя убью! Джисон попытался обойти Хёнджина, но тот, как живая стена, мягко преградил ему путь, раскинув руки. — Дети — сказал Хёнджин спокойно, но в его голосе слышалась улыбка. — Не ссорьтесь. Вы же друзья. — Он не друг! — возмутился Джисон. — Он враг человечества! — Я люблю тебя, Сони! — пропел Феликс из-за спины Хёнджина. — А я тебя ненавижу! — Это пройдёт. Джисон уже замахнулся, явно намереваясь совершить уголовно наказуемое деяние, как вдруг сзади его обхватили за талию. Одной рукой. Крепко. И в щёку тут же ткнулось что-то тёплое и мягкое — поцелуй. — Успокойся — сказал Минхо прямо у его уха, и дыхание скользнуло по коже. — Он больше не будет. Правда, Ликс? Феликс, глядя на то, как Джисон буквально плавится в чужих объятиях, едва сдерживал победоносную улыбку. — Никогда — торжественно пообещал он. — До следующего раза. — Феликс! Джисон дёрнулся, но Минхо держал крепко. И Джисон... Джисон обмяк. Прямо в его руках. Потому что объятия Минхо были тёплыми, и поцелуй в щёку всё ещё горел на коже, и сердце билось слишком быстро, чтобы продолжать злиться. — Ладно — буркнул он, утыкаясь носом в плечо Минхо. — Но это не значит, что я тебя простил. — Конечно — покладисто согласился Феликс, подмигивая. Хёнджин наблюдал за этой сценой с мягкой, почти отеческой улыбкой. А потом перевёл взгляд на Минхо. — Слушай — сказал он, когда все немного успокоились. — Если у тебя нет никаких дел... родители ушли в гости и вернутся только вечером. Можем пойти ко мне. Посидим, посмотрим что-нибудь, закажем еду. — Звучит неплохо — Минхо пожал плечами, всё ещё не убирая руку с талии Джисона. — У меня всё равно дел нет. — Вот и отлично! — Феликс подпрыгнул. — Пошли-пошли-пошли! Он схватил Хёнджина за руку и потащил к выходу. Джисон, вздохнув, поплёлся следом — Минхо шёл рядом, и их плечи иногда соприкасались, и от этого у Джисона внутри всё переворачивалось. Они вышли на улицу. Вечерело, фонари только начинали зажигаться, и воздух пах приближающейся весной — сыростью, первой зеленью и чем-то сладким. Феликс и Джисон, как только оказались на свежем воздухе, тут же начали дурачиться. Сначала просто шли впереди, болтая о всякой ерунде. Потом Джисон пихнул Феликса локтем. Феликс пихнул в ответ. Джисон дёрнул его за капюшон. Феликс взвизгнул и побежал. — Догоняй! — крикнул он. — Ах ты! — Джисон рванул за ним. И они носились по тротуару, как десятиклассники — то есть совсем как маленькие, — обгоняя друг друга, хохоча и ругаясь. Феликс был быстрее, но Джисон более юрким, и они то и дело сталкивались, чуть не падая, и снова смеялись. — Они когда-нибудь повзрослеют? — спросил Хёнджин, глядя на эту картину. — Надеюсь, нет — ответил Минхо, и в его голосе прозвучало что-то тёплое. Они шли сзади, не торопясь. Хёнджин засунул руки в карманы куртки, Минхо — в карманы джинсов. Впереди Феликс и Джисон сцепились в очередной борьбе, и их смех разносился по тихой улице. Хёнджин посмотрел на Минхо. С минуту он молчал, подбирая слова. Потом спросил осторожно, почти небрежно: — У тебя всё в порядке? Минхо не удивился вопросу. Хёнджин всегда умел спрашивать вовремя — не лез в душу, но мягко напоминал, что он рядом. Минхо хмыкнул. — С работой — да — сказал он. — Сегодня позвонили, сказали, что на этой неделе не нужен. Так что выходные свободны. — А с остальным? Минхо помолчал. Посмотрел на белую линию разметки на асфальте, потом снова поднял глаза. — Сосед сверху затопил. Квартиру. Всю. Хёнджин остановился. — Что? — Да — Минхо говорил буднично, как о погоде. — Вчера вечером прихожу, а с потолка капает. На кухне, в коридоре, в комнате. Воняет сыростью, обои пузырятся, кровать мокрая. Арендодатель посмотрел, сказал — нужен ремонт на пару месяцев минимум. И чтобы я пока искал другое жильё. — Другое жильё? — переспросил Хёнджин. — А где ты найдёшь жильё в центре быстро и дёшево? — Нигде — Минхо пожал плечами. — Поэтому пока буду думать. Может, в хостеле какое время перекантуюсь. Или у родственников попрошусь... — Ты же не хочешь к родственникам — тихо сказал Хёнджин. Минхо не ответил. Потому что это было правдой. Родственники — чужие люди, которые смотрели на него с жалостью после смерти родителей. Он не выносил этого взгляда. Он предпочёл бы спать на вокзале, чем вернуться в тот дом, где его встречали словами «бедный сиротка». Хёнджин знал эту историю. Три года назад, когда Минхо потерял родителей, он замкнулся. Перестал улыбаться, перестал разговаривать, перестал подпускать к себе кого-либо. Хёнджин был единственным, кто пробил эту стену да и то потому, что они дружили с детства. Последние три года Минхо жил один. Снимал крошечную квартирку, работал на подработках — курьером, грузчиком, продавцом в киоске, везде, где брали школьников. Учился, выживал и никому не жаловался. И только полгода назад, когда Феликс притащил в их компанию своего лучшего друга Хан Джисона, в Минхо что-то начало меняться. Сначала Хёнджин не поверил своим глазам. Минхо, вечно хмурый и уставший, вдруг начал дразниться. Начал трогать этого шумного, рыжего (по характеру) парня за волосы. Начал ждать его после уроков. Начал... улыбаться. Хёнджин видел, как Минхо оттаивал. Как рядом с Джисоном его плечи распрямлялись, а глаза переставали быть пустыми. Как он смеялся по-настоящему. Хёнджин был бесконечно благодарен Джисону за это. Он каждый день молился мысленно, чтобы этот шумный десятиклассник не исчез из жизни его друга. И сейчас, когда Минхо сказал, что ему негде жить, в голове Хёнджина щёлкнуло. «Джисон живёт один». Он не сказал это вслух. Но взял себе на заметку. Они дойдут до дома, закажут пиццу, расслабятся, и тогда... — Хён! — крикнул Феликс, оборачиваясь. Он запыхался и улыбался во весь рот. — Вы идёте? Мы уже у дома! — Идём — ответил Хёнджин и ускорил шаг. Минхо пошёл рядом, всё так же спокойно, будто разговор о затопленной квартире был просто рядовой неприятностью. Таких неприятностей у него было много за последние годы. Он привык. Но Хёнджин не привык. И он решил, что сегодня вечером это изменится. *** Квартира Хёнджина встретила их теплом и уютом. Прихожая была аккуратной — обувь стояла ровными рядами, на вешалке висели куртки, и даже зонтики были сложены в корзину у двери. — Раздевайтесь, проходите — сказал Хёнджин, скидывая кроссовки. — Я на кухню, закажу пиццу. Феликс, поможешь? — Конечно! — Феликс подпрыгнул и поскакал за ним, на ходу стягивая толстовку и бросая её на спинку стула. Джисон остался в прихожей один — ну, почти один, потому что Минхо уже прошёл в гостиную и рухнул на пол возле дивана, облокотившись спиной о мягкое сиденье. Он вытянул ноги, прикрыл глаза и выглядел так, будто собирался вздремнуть. Джисон мялся на пороге. Он не знал, куда сесть. На диван? Рядом с Минхо? На пол? Может, лучше на кухню уйти, помочь Феликсу? Но тогда придётся терпеть его подколы, а у Джисона после сегодняшнего утра был иммунитет на нуле. — Сони — позвал Минхо, не открывая глаз. — Иди сюда. — Куда? — спросил Джисон, хотя отлично понял. — Ко мне. Джисон подошёл, чувствуя себя нашкодившим котёнком. Минхо, не глядя, поймал его за руку и потянул вниз. Джисон плюхнулся на пол между его ног, спиной прижавшись к груди Минхо. — Вот так — сказал Минхо довольно, обнимая его за талию и притягивая к себе плотнее. — Сиди. — Я и так сижу — буркнул Джисон, но голос предательски дрогнул. Потому что Минхо был тёплым. И пах мятой. И его дыхание щекотало макушку. А потом Минхо поцеловал его в щёку. Легко, будто между делом. Джисон замер. — Расслабься — шепнул Минхо у самого уха. И снова поцеловал — в другую щёку. Потом в висок. Потом в макушку, зарывшись носом в волосы. Джисон плавился. Он чувствовал, как тело становится ватным, как сердце перестаёт биться ровно и начинает выплясывать какой-то бешеный танец. Он откинул голову назад, на плечо Минхо, и закрыл глаза. Руки Минхо лежали у него на животе, пальцы чуть поглаживали сквозь футболку. — М-м-м — выдохнул Джисон. — Хорошо? — спросил Минхо. — Не говори ничего — попросил Джисон. — Испортишь. Минхо усмехнулся и снова поцеловал его в макушку. *** На кухне тем временем разворачивался свой спектакль. Хёнджин открыл приложение доставки и делал вид, что внимательно изучает меню. Феликс стоял рядом, заглядывая через плечо. — Какую берём? С пепперони? Или с грибами? — спросил Хёнджин громко, чтобы создалась видимость. А потом шепнул, наклонившись к уху Феликса: — Слушай план. Феликс мгновенно посерьёзнел — насколько вообще мог посерьёзнеть человек с таким ангельским лицом. — Я слушаю — прошептал он. — Минхо затопили. Ему негде жить. Он будет искать жильё, но это сложно, денег мало, работы нет постоянной — Хёнджин говорил быстро и тихо, поглядывая в сторону гостиной. — А Джисон ведь живёт один. Идеальное совпадение. Феликс округлил глаза. А потом улыбнулся той самой хищной улыбкой. — Ты хочешь, чтобы они съехались? — прошептал он. — Да — кивнул Хёнджин. — Но сделать это надо так, будто мы не при чём. Чтобы сами додумались. — Гениально — Феликс понизил голос до шёпота. — Я начинаю разговор? — Начинай. — ответил он и вышел из кухни. Феликс кивнул, поправил волосы и вышел из кухни. — Ну что, пиццу выбрали? — спросил Минхо держа в объятиях Джисона — Сейчас закажем — ответил Хёнджин, садясь рядом. Феликс тут же придвинулся, уткнулся в плечо хёна и сделал вид, что просто смотрит на экран телевизора, хотя тот был выключен. — Сони — сказал Феликс небрежно. — А тебе не скучно одному дома? Джисон, который уже почти задремал в объятиях Минхо, приоткрыл один глаз. — Чего? — Ну, ты же один живёшь — продолжал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал максимально беззаботно. — Родителей нет, соседи наверное противные. Не скучно? Джисон пожал плечами. — Привык уже. Иногда скучно, но я звоню маме, смотрю фильмы, тебя достаю... — Меня ты всегда достаёшь — фыркнул Феликс. — Но всё равно. Жить одному — это так... одиноко, наверное. Минхо, который слушал этот диалог с закрытыми глазами, медленно поднял веки. «Ага — подумал он. — Начинается». Он краем глаза посмотрел на Хёнджина. Тот смотрел в потолок с максимально невинным выражением лица. Слишком невинным. — Знаешь — вступил Хёнджин, словно между делом. — Вот Минхо как раз ищет жильё. Сосед сверху его затопил, квартира непригодна для жизни. Так что он сейчас бездомный. — Бездомный? — Джисон встрепенулся, развернулся в объятиях Минхо и уставился на него снизу вверх огромными, как блюдца, глазами. — Хён, правда? Минхо вздохнул. Ему хотелось придушить Хёнджина. Но Джисон смотрел так — так серьёзно, так обеспокоенно — что врать или отмахиваться было невозможно. — Правда — сказал он коротко. — И долго ты будешь искать? — спросил Джисон. — Не знаю. Неделю, две, месяц. — А где ты будешь жить это время? — В хостеле, наверное. Или у родственников. Джисон нахмурился. Ему не понравилось слово «хостел». Ему не понравилось слово «родственники». И вообще, ему не понравилась вся эта ситуация. — А почему... — он замялся, покусывая губу. — Почему у тебя нет своего жилья? — Потому что я школьник, Сони — усмехнулся Минхо. — И работаю, где придётся. Снять нормальную квартиру дорого. А дешёвые — с такими же соседями, как тот, сверху. Джисон смотрел на него несколько секунд. В его голове что-то щёлкало, складывалось, крутилось. Он перевёл взгляд на Феликса — тот сидел с совершенно невинным лицом, уткнувшись в плечо Хёнджина. Потом на Хёнджина — тот изучал свои ногти с видом человека, который абсолютно ни при чём. А потом Джисон посмотрел на Минхо. На его уставшие глаза. На тени под ними. На эту вечную маску спокойствия, которая скрывала чёрт знает что. Сердце Джисона сжалось. — Хён — сказал он тихо, почти шёпотом. — А может... может, ты поживёшь у меня? Минхо замер. В гостиной стало тихо — так тихо, что было слышно, как за окном проехала машина. — Что? — переспросил Минхо. — У меня — повторил Джисон, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Квартира большая, ну для меня одного слишком много. Я всё равно один. А ты... тебе же всё равно негде. И мама с папой не будут против, я им позвоню, скажу... они хорошие, они поймут... Он говорил, говорил, говорил — боясь остановиться, потому что если остановится, то услышит собственные слова и умрёт от смущения. — В общем — закончил он уже почти писклявым голосом. — Если хочешь, конечно. Я не настаиваю. Просто... если тебе некуда. Можешь пожить у меня. Хоть сколько. Пока не найдёшь что-то. Минхо молчал. Его руки, до того лежавшие на талии Джисона, чуть сжались. Он смотрел на макушку, на этот ёжик волос, который сам же утром взъерошил, и чувствовал, как что-то горячее подкатывает к горлу. Ему никто никогда не предлагал жильё. Никто. Родственники — да, с жалостливыми взглядами и условиями. Арендодатель — да, с ключами и депозитом. Но просто так, сердцем, с дрожащим голосом и красными ушами — никогда. — Сони — начал он, но голос сел. Феликс и Хёнджин молча и очень осторожно дали друг другу пять. Феликс прикусил губу, чтобы не завизжать от радости. — Ну? — Джисон всё ещё смотрел снизу вверх, ожидая ответа. Минхо выдохнул. Опустил голову на плечо Джисона, уткнулся носом ему в шею и сжал в объятиях так крепко, что Джисон пискнул. — Хорошо — сказал Минхо глухо, в кожу. — Живу у тебя. Феликс не выдержал и хлопнул в ладоши. — Ну вот и решили! — объявил он громко. — Пиццу заказываем, празднуем новоселье! — Какое новоселье, я ещё не переехал — проворчал Минхо, но не поднял головы. — А какая разница! — отмахнулся Феликс. — Джисон, ты гений! Я тобой горжусь! Хёнджин, который всё это время сидел с видом человека, наблюдающего за красивым фильмом, наконец улыбнулся — открыто и довольно. — Пиццу я заказал — сказал он, поднимая телефон. — Через полчаса привезут. А пока... давайте просто посидим. Минхо наконец поднял голову. Посмотрел на Хёнджина. Тот встретил его взгляд и чуть заметно кивнул «я здесь, мы с тобой, ты не один». Минхо кивнул в ответ. И снова прижал Джисона к себе. Джисон сидел в его объятиях, чувствовал, как его целуют в макушку. Феликс, сидя у Хёнджина на коленях, тихо прошептал ему на ухо: — Мы молодцы. — Мы гении — кивнул ему Хёнджин и поцеловал в висок. *** Джисон сидел на краю своей кровати и смотрел в стену. Уже час. Или два. Он потерял счёт времени. Квартира была идеально чистой — он протёр пыль, пропылесосил ковёр, помыл посуду, которая и так была чистой. На кухне пахло чем-то, что он пытался приготовить на ужин — вроде бы суп, но получилось что-то среднее между похлёбкой и космическим экспериментом. Но Джисона волновало не это. Он волновался о том, что через несколько минут в эту дверь постучит Минхо. С сумкой. Насовсем. Ну, не насовсем, но... на неопределённое время. «Боже — подумал Джисон, сжимая край футболки. — Он будет жить со мной. В моей квартире. Мы будем жить вместе и...» Он зажмурился и тряхнул головой, отгоняя мысли. А потом в голову пришло другое, более серьёзное. Он ведь совсем ничего не знает о Минхо. Почему он живёт один? Где его родители? Почему он всё время работает? Джисон нахмурился. Он чувствовал, что за этим стоит что-то тяжёлое, что-то, о чём Минхо никогда не говорил. И Джисон решил — обязательно спросит. Не сегодня, может быть, но спросит. Потому что если они будут жить вместе, он хочет знать всё. Хочет понимать, почему у Минхо иногда такой пустой взгляд, почему он вечно уставший, почему он никого не подпускает к себе — кроме Джисона. «Кроме меня» — подумал Джисон, и сердце кольнуло. Это было одновременно приятно и страшно. Тук-тук. Джисон подскочил, как ужаленный, и он уже через секунду был у двери, на бегу поправляя волосы, которые снова торчали в разные стороны. Дверь открылась. На пороге стоял Минхо. Обычная толстовка, джинсы, кроссовки. И в руках — одна дорожная сумка и пара пакетов. Всё. Джисон невольно опустил взгляд — нет, правда, всё. Ни коробок, ни рюкзаков, ни мешков. Одна сумка. — Привет — сказал Минхо. В его голосе не было ни смущения, ни радости, только обычное спокойствие. — Пустишь? — А? Да! Да, заходи — Джисон отскочил от двери, чуть не споткнувшись о порог. — Проходи, раздевайся, я тут... я приготовил... Он замолчал, потому что Минхо уже перешагнул порог, поставил сумку и пакеты в прихожей и начал разуваться. Джисон смотрел на эту сумку — поношенную, старую, с потёртыми углами — и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Хён — спросил он тихо. — Это... это все твои вещи? Минхо поднял голову. Посмотрел на сумку, потом на Джисона. — Все — сказал он просто. — Мне больше и не нужно. Джисон сглотнул. Он хотел сказать что-то — «как так?», «а где остальное?» — но слова застряли в горле. Он вдруг осознал, что совсем ничего не знает о человеке, который занимал все его мысли. И это непонимание было острым, как нож. Но виду он не подал. Вместо этого Джисон шагнул вперёд и обнял Минхо. Крепко, неловко, уткнувшись носом ему в грудь. Просто обнял. Минхо чуть удивился. Его руки зависли в воздухе на секунду, а потом опустились — одна на талию, вторая на затылок. Прижал Джисона к себе, погладил по волосам. — Что такое, Сони? — Ничего — промычал Джисон в свитер Минхо. — Просто... я рад. Очень. Что ты будешь жить со мной. Минхо молчал несколько секунд. А потом его рука чуть сильнее прижала Джисона к себе, и он сказал — тихо, в макушку: — Я тоже рад, Сони. Очень. Они стояли так посреди прихожей, обнявшись, и Джисон чувствовал, как бьётся сердце Минхо. Ровно, спокойно. И от этого спокойствия Джисону становилось легче. Комната была одна. Диван в гостиной — старый, но удобный. Кровать — его собственная, широкая, на двоих точно хватит. Он не мог положить Минхо на диван. Не мог. Хён будет спать неудобно, будет затекать спина, а Минхо и так вечно уставший. Джисон представил, как хён горбится на этом продавленном диване и ему стало физически больно. Остаётся только одно. «Он будет спать со мной» — подумал Джисон и залился краской. — «В одной кровати. Мы будем спать в одной кровати. Каждую ночь. Боже». Он быстро отвернулся, чтобы Минхо не заметил его пунцовых щёк, и сказал: — Я сейчас, вещи разложу. Хён, иди в душ, вода горячая, полотенца в шкафу. — Хорошо — Минхо кивнул и скрылся в ванной. Джисон выдохнул, прижался лбом к холодной стене и простоял так секунд десять, восстанавливая дыхание. А потом взял себя в руки. Он открыл шкаф и начал разбирать вещи Минхо. Сумка была почти пустой. Несколько футболок, пара свитеров, джинсы, нижнее бельё. Джисон аккуратно складывал каждую вещь, стараясь расправить складки. От вещей пахло мятой — тем самым шампунем, который так нравился Джисону. «Он и правда живёт с одной сумкой» — подумал Джисон, развешивая толстовку на плечики. — «Сколько же ему пришлось пройти...» Звук льющейся воды в ванной стих. Джисон продолжал раскладывать вещи, стараясь не думать о том, что сейчас Минхо выйдет оттуда. Мокрый, с каплями воды на плечах... — Сони — раздалось за спиной. Джисон радостно обернулся, чтобы сказать: «Хён, я всё разложил, смотри как аккуратно!» — и замер. Минхо стоял в дверях. Его волосы были влажными и блестели в тусклом свете, капли стекали по шее и груди. И на нём было только полотенце, обёрнутое вокруг бёдер. Низко. Очень низко. Джисон издал звук — не то писк, не то всхлип — и закрыл лицо руками. Ладони стали горячими за секунду. — Ой — сказал он очень умно. — Что значит «ой»? — Минхо, судя по голосу, ухмылялся. — Ты чего? — Ты... ты... без одежды! — Я с полотенцем — невозмутимо ответил Минхо. Джисон слышал, как он приближается. Шаги босых ног по паркету. — Это не считается! — Ещё как считается. Джисон почувствовал, как Минхо остановился вплотную. От него пахло влажной кожей и мятой. Джисон не открывал глаз, но мог бы нарисовать его по памяти — до каждого родимого пятнышка. — Сони — голос Минхо был низким, бархатным. — Открой глаза. — Не открою. — Тогда я сам открою. Пальцы легли на запястья Джисона, мягко отводя руки. Джисон пискнул и открыл глаза — и тут же пожалел, потому что Минхо стоял так близко, что его дыхание касалось губ Джисона. Полотенце держалось на честном слове и, кажется, собственной воле. — А чего ты стесняешься? — спросил Минхо, и в уголках его глаз заплясали смешинки. — Ты же сам совсем недавно лапал меня за... — Не смей договаривать! — взвизгнул Джисон. — За член — закончил Минхо. — А-а-а! Джисон развернулся, схватил первую попавшуюся футболку из шкафа — свою, старую, с принтом покемона — и швырнул её в лицо Минхо. — Оденься! Немедленно! Минхо поймал футболку и рассмеялся. — Ладно, ладно — он натянул футболку через голову, и она оказалась ему в обтяжку — небольшой, потому что Джисон был меньше. — Доволен? Джисон обернулся. Футболка с Пикачу сидела на Минхо так, что было видно всё — плечи, бицепсы, очертания груди. Это было не лучше, чем полотенце. Это было хуже. — Я... — выдавил Джисон. — Я пойду... ужин приготовлю! — Так ты же говорил, что уже приготовил — рассмеялся Минхо. Но Джисон уже вылетел из комнаты, как пробка из шампанского, и спрятался на кухне, прижимаясь лбом к холодильнику. — Я умру — прошептал он. — Он меня убьёт своим видом. Я умру от смущения и воскресну, чтобы снова умереть. Из комнаты донёсся приглушённый смех. — Идиот — прошептал Джисон в дверцу холодильника. — Какой же он идиот. И как же я его люблю. Он взял кастрюлю с супом и поставил на огонь чтобы подогреть, стараясь не думать о том, что сейчас они будут есть вместе. И что завтра утром он проснётся и увидит Минхо первым делом. Джисон улыбнулся. — Добро пожаловать домой, хён — сказал он тихо, помешивая суп. А за спиной послышался ответ. — Спасибо, Сони. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Джисон отвернулся к плите и быстро вытер глаза рукавом — просто от пара, конечно. Джисон помешивал суп, стараясь не думать о том, что за его спиной сейчас происходит. Минхо оделся — вроде бы. Футболка с Пикачу, что Джисон швырнул в него, сидела на хёне так, что младший хотел то ли смеяться, то ли снова закрывать лицо руками. Но он справлялся. Мешал суп. Солил. Пробовал. Вкус был... специфический. Бульон — что-то среднее между курицей и овощами, картошка разварилась, морковка плавала одинокими кружочками. В целом, есть можно было. Наверное. — Пахнет вкусно — раздался голос прямо над ухом. Джисон вздрогнул и чуть не уронил половник. Минхо подошёл сзади так тихо, что Джисон не услышал шагов. Его руки легли на талию — мягко, но уверенно, сомкнулись на животе. Минхо прижался грудью к спине Джисона, опустил подбородок ему на плечо и глубоко вдохнул. — Ты пахнешь вкусно — сказал он, вдыхая аромат шампуня и чего-то сладкого. — Я пахну супом — ответил Джисон, чувствуя, как дыхание Минхо щекочет шею. — Нет — Минхо придвинулся ближе, уткнувшись носом за ухо. — Ты пахнешь собой. Сладким. Джисон замер. Половник застыл в руке, суп булькал на плите, но Джисон ничего не слышал. Только дыхание Минхо и стук собственного сердца. А потом губы Минхо прижались к его щеке. И задержались. Не короткий чмок, как обычно, а долгое, тёплое прикосновение. Губы скользнули по скуле, задержались в углу губ, и Джисон выдохнул — громко, прерывисто. Он отключил плиту. Медленно, стараясь не разрушить момент, положил половник. И развернулся в объятиях Минхо. Теперь они стояли лицом к лицу. Руки Минхо всё ещё лежали на талии Джисона, а ладони Джисона поднялись и легли на плечи хёна. Глаза у Джисона сияли — в них отражался свет лампы над кухонным столом, и какая-то внутренняя радость, которую невозможно было скрыть. — Ужин готов — сказал Джисон, и голос его дрожал от счастья. Минхо посмотрел на него. На эти сияющие глаза, на чуть приоткрытые губы, на розовые щёки. И не удержался. Он наклонился и поцеловал Джисона. В губы. Джисон удивился — его глаза распахнулись, брови взлетели, и он издал короткий «м-м?» прямо в поцелуй. Но длилось удивление недолго. Его руки скользнули с плеч Минхо на шею, пальцы запутались во влажных волосах на затылке. Он привстал на носочки — потому что Минхо был выше — и ответил. Робко сначала, потом смелее. Губы двигались в унисон — мягкие, тёплые, чуть солоноватые после слёз, которые Джисон вытирал на кухне. Минхо чуть углубил поцелуй и Джисон позволил. Они целовались на маленькой кухне под бульканье остывающего супа, а за окном темнел вечер. Минхо отстранился первым. Он смотрел на Джисона — затуманенными глазами, со слегка припухшими губами. И улыбался. Не насмешливо, не хищно, а нежно. Так, будто Джисон был самым дорогим, что у него есть. — Спасибо — прошептал Минхо, почти без звука. — За что? — так же тихо спросил Джисон. — За всё — Минхо не стал уточнять. Он поцеловал Джисона в лоб и отпустил. — Давай есть, а то остынет. Суп и правда остыл. Но они ели его с большим аппетитом — Джисон смущённо, Минхо сосредоточенно. Оба молчали, но молчание было не неловким, а тёплым, как плед. — Хён — сказал Джисон, доедая вторую тарелку. — Как тебе? Вкусно? Минхо поднял голову. Посмотрел на Джисона, на его выжидающее лицо, на то, как он прикусил губу, боясь услышать критику. — Вкусно — сказал Минхо. И добавил: — Готовку я беру на себя. Джисон замер. Тарелка в его руках чуть не накренилась. — То есть ты говоришь, что я готовлю как...? — Я говорю, что у тебя другие таланты — Минхо улыбнулся, стараясь смягчить удар. — Какие? — обиженно спросил Джисон. — Есть? Спать? Краснеть? — Лапать член в кинотеатре — невозмутимо перечислил Минхо. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Джисон швырнул в него салфеткой. Минхо поймал, рассмеялся и накрыл его руку своей поверх стола. — Я серьёзно — сказал он, и смех исчез, уступив место чему-то тёплому. — Готовить буду я. Хотя бы потому, что мне самому нравится. Это... успокаивает. И я хочу что-то делать для тебя. Джисон надул губы — по-настоящему, как ребёнок, которому сказали, что он плохо рисует. Но внутри ему было тепло от этих слов. — Я просто хотел... сделать тебе приятно — сказал он тихо. — Первый ужин в нашем доме... В нашем доме. Минхо моргнул. Эти слова — «нашем доме» — резонировали в груди чем-то большим, почти болезненным. У него не было «своего» так давно, что он забыл это чувство. — Сони — позвал он. — Что? — Иди сюда. Джисон нехотя поднялся, обошёл стол и остановился рядом с Минхо. И тут же был пойман — посажен на колени, притянут за талию. Минхо обнял его и поцеловал в щёку. Долго, с намёком, не отпуская. — Ты готовишь очень вкусно — сказал он, зарывшись носом в шею Джисона. — Честно. Я не вру. — Врёшь — сказал Джисон, но голос его уже подобрел. — Я никогда не вру тебе. — А «ты похож на рыбу фугу»? — Это не враньё. Ты надуваешься так же мило. Джисон хотел возмутиться, но Минхо продолжил: — Просто я сам люблю готовить. И мы можем делать это вместе. Ты — смотреть на меня и подавать соль, я — колдовать над кастрюлями. Идёт? Джисон представил эту картину: кухня, вечер, Минхо в фартуке (в его фартуке, потому что своего у хёна нет), они вдвоём, пахнет специями, играет музыка. И он улыбнулся — широко, по-детски, счастливо. — Идёт — сказал он. — Хорошо — Минхо погладил его по спине. — Мой маленький, прекрати дуться. — Я не дуюсь. — Дуешься. Как рыбка фугу. — Перестань называть меня рыбой! — Не перестану, пока не перестанешь надувать эти щёки. Вот такие — Минхо взял лицо Джисона в ладони и сжал его щёки, заставляя губы сложиться уточкой. — Идеальная фугу. Маленькая, милая, моя. Джисон попытался сказать что-то возмущённое, но из-за сжатых щёк получилось «мфу-мфу-мфу». А потом он рассмеялся. Громко, от души, откинув голову назад — так, что Минхо пришлось поддержать его за талию, чтобы не упал. — Ты идиот — сказал Джисон, отсмеявшись, и сам прижался к Минхо. Обнял, прильнул всем телом, спрятал лицо у него на плече. — Ага — ответил Минхо и поцеловал. — Минхо-хён — сказал Джисон, не поднимая головы. — М-м-м? — Я правда рад, что ты здесь. Минхо прижал его крепче. «Я тоже рад, Сони» — подумал он. — «Рад, что есть дом. И что он — это ты». *** Джисон ушёл в душ, и звук льющейся воды наполнил маленькую квартиру чем-то уютным, почти домашним. Минхо остался один. Он лёг на кровать на который они теперь будут спать вдвоём и уставился в потолок. Простой потолок. Но сегодня он почему-то казался другим. Минхо прикрыл глаза. И вдруг почувствовал. Тепло. Оно разливалось где-то в груди — медленно, как растопленный мёд, заполняя пустоты, о которых он сам не знал. Или знал, но старался не замечать. Как же давно ему не было так хорошо. Минхо открыл глаза и посмотрел на свои руки. Рабочие руки. В шрамах от коробок, которые таскал на складе, в мозолях от тяжелых сумок, которые развозил по адресам. Руки, которые привыкли делать всё сами. Которые никого не держали — точнее, не давали себе никого держать. За три года он отвык от прикосновений. От объятий. От того, чтобы чувствовать чьё-то тепло. А теперь... Теперь в соседней комнате шумела вода, и там мылся Хан Джисон. Маленький, шумный, вечно возмущающийся, с торчащими в разные стороны волосами и сердцем, которое, кажется, было размером с всю эту квартиру. Минхо прикрыл глаза снова, и на его губах сама собой появилась улыбка. Он вспомнил, как впервые увидел Джисона. Шесть месяцев назад. Феликс притащил его в их компанию — тогда ещё только зарождающуюся, где были лишь Минхо, Хёнджин и иногда ещё пара одноклассников. Джисон тогда оробел, увидев старшеклассников, попытался держаться уверенно, но голос дрожал, и он всё время поправлял свою чёлку. Минхо хотел его подколоть. Как всех. Как всегда. Но почему-то посмотрел на это краснеющее лицо и... не смог. Вместо этого он сделал вид, что ему всё равно. Отвернулся. Уткнулся в телефон. Но краем глаза следил за каждым движением этого странного мальчишки, который так нервно смеялся и смотрел на Феликса с мольбой о помощи. А потом, через неделю, случился тот день в столовой. Джисон случайно пролил сок на Минхо. Тот вскочил, весь мокрый от яблочного напитка, а Джисон замер, как кролик перед удавом, и начал заикаться: — Х-хён, простите, я не н-нарочно, я сейчас, я... Минхо посмотрел на него. На этот ужас в глазах. На дрожащие губы. И вместо того чтобы рявкнуть — как сделал бы с любым другим — он рассмеялся. — Ты что, рыба фугу? — спросил он. — Надулся как шарик. Джисон тогда сначала не понял. А потом обиделся. И начал спорить. И спорил полчаса, пока Минхо смеялся и вытирал сок с толстовки. С того дня что-то изменилось. Минхо сам не понял, когда это случилось. Когда он начал ждать эти споры. Когда стал специально садиться рядом, чтобы подразнить. Когда его рука сама потянулась к этим вечно торчащим волосам, чтобы взъерошить их — просто потому, что касание к Джисону стало потребностью. Он привык быть один. Три года — это много. Три года одиночества после пожара, который забрал всё. Дом. Родителей. Детство. Он пришёл из школы, а дома уже не было. Горели стены, пахло гарью, люди в форме что-то говорили, но он не слышал. Он просто смотрел на чёрные стены и не мог поверить, что всего утром мама кричала из кухни: «Минхо, вставай, а то опоздаешь!». А потом была жизнь у родственников. Полгода года в доме, где его жалели. Где говорили: «бедный мальчик, бедный сиротка, как ему тяжело». И Минхо ненавидел эти слова. Ненавидел взгляды. Ненавидел, когда тётя гладила его по голове и шептала: «Всё будет хорошо». Потому что не будет. Никогда не будет. Он ушёл в шестнадцать. Снял самую дешёвую квартиру — маленькую, сырую, с облезлыми обоями. Устроился на первую попавшуюся работу — раздавал листовки. Потом нашёл другую — курьером. Потом третью — грузчиком в супермаркет. Спал по четыре часа. Учился, потому что знал — без образования никуда. Платил за квартиру, за еду, за проезд. И не жаловался. Никому. Никогда. Хёнджин знал. Он не жалел, он просто был рядом. Молча, без лишних слов. И за это Минхо был ему благодарен. Но Джисон... Джисон появился и перевернул всё. Он спорил. Он орал. Он топал ногами и говорил: «Минхо-хён, ты невыносим!» Он краснел, когда Минхо трогал его за волосы. Он смущался, когда их взгляды встречались. И при этом он был единственным, кто не боялся подойти. Кто с легкостью подходил к нему. Ах да, ещё гладил его по голове, когда думал, что Минхо спит. Минхо не спал тогда. Он чувствовал каждое прикосновение, каждое дыхание в свои волосы. И сердце его колотилось так, что, казалось, Джисон должен был услышать. Он понял тогда. В том автобусе, когда тёплая ладонь гладила его макушку, а нос уткнулся в волосы и вдыхал запах шампуня, он понял, что любит его. Потому что впервые за три года ему захотелось проснуться. Захотелось жить. Теперь, лёжа на кровати Джисона, слушая шум воды за стеной, Минхо чувствовал, как это тепло — то, что он отказывался замечать — заполняет каждую клеточку. Дом. Раньше это слово означало для него просто крышу над головой. Четыре стены, кровать, плита, чтобы греть воду. Теперь дом пах мятой и чем-то сладким — Джисоном. И дом смотрел на него огромными глазами, когда злился. И дом очень любил его. Джисон. Каждая мысль сейчас была только об этом маленьком, шумном, невыносимо родном человечке. Как же Минхо любил его. Он даже позволить себе боялся думать об этом — потому что любовь была слишком большим чувством для человека, который привык ничего не иметь. Но отрицать её было невозможно. Она распирала грудную клетку, заставляла сердце биться чаще, губы улыбаться без причины, а руки тянуться к этому телу, к этим волосам, к этому лицу. Минхо любил Джисона. Всей своей уставшей, разбитой, но теперь оживающей душой. Дверь в ванной щёлкнула. Минхо открыл глаза и повернул голову. В комнату вошёл Джисон. Маленький. В пижаме — мягкой, с капюшоном, на котором торчали кошачьи уши. Волосы ещё влажные, рассыпаются по плечам, щёки розовые после душа, глаза сонные, но счастливые. Минхо сел на кровати и уставился на него. Не мог отвести взгляд. Такой милый. Такой его. Самый красивый на свете. — Чего ты смотришь? — спросил Джисон смущённо, поправляя пижаму. — Любуюсь — просто ответил Минхо. И раскрыл руки. Джисон не заставил себя ждать. Он шагнул вперёд и утонул в объятиях. Упал на кровать, прямо на Минхо, и они оба рассмеялись. — Ты мокрый — сказал Минхо, чувствуя влажные пряди на своей шее. — Я вытерся — возразил Джисон, но тут же прижался ближе. Минхо перевернулся, притягивая его к себе, натянул одеяло. Устроил Джисона у себя на груди, головой на сердце. Провёл рукой по спине — медленно, успокаивающе, не переставая гладить. Джисон лежал, слушал его сердце, чувствовал, как пальцы выписывают круги на его спине, было очень уютно и спокойно. Но внутри назревали вопросы. — Хён — начал он тихо. — Почему ты работаешь? Минхо молчал секунду. Потом ответил: — Потому что надо на что-то жить. — А где твои родители? — спросил Джисон, и в голосе его появилась робость. — Почему ты один? Почему... раньше не рассказывал? Последний вопрос он проговорил еле слышно — как будто боялся спросить, вдруг это слишком личное. Минхо не перестал гладить его по спине. Но пальцы чуть сжались, притягивая Джисона ближе. Он не хотел, чтобы тот видел его лицо. — Три года назад — начал он ровно, словно рассказывал чужую историю. — В нашем доме произошёл пожар. Пока я был в школе. Джисон замер. Даже дышать перестал. — Родители... — Минхо сглотнул. — Не успели выбраться. В комнате стало очень тихо. Джисон чувствовал, как его сердце проваливается куда-то вниз, а глаза начинают щипать. — Я тогда полгода прожил у родственников — продолжал Минхо. — Но... там было не моё. Я ушёл. Снял квартиру, устроился на работу. Сначала раздавал листовки, потом курьером, потом грузчиком. Сейчас... сейчас где берут. Я привык. — Скольким тебе лет было? — прошептал Джисон. — Шестнадцать. Джисон закрыл глаза, чтобы слёзы не потекли. Шестнадцать. В шестнадцать он спорил с родителями из-за карманных денег и прогуливал уроки, чтобы пойти в кино с Феликсом. А Минхо в шестнадцать уже работал, выживал, заботился о себе сам. — Почему ты никому не говорил? — спросил Джисон. — Не видел смысла — ответил Минхо. — Жалость я не люблю. А помощи... я не умею принимать. Он говорил спокойно, буднично. Но Джисон чувствовал, как пальцы Минхо всё ещё сжимают его спину, как тело его напряжено, как сердце бьётся быстрее. Минхо привык ставить всех выше себя. Привык работать за двоих, спать по четыре часа, улыбаться, когда внутри пустота. Привык быть сильным потому что никому не нужен слабый. Потому что слабых жалеют, а Минхо ненавидел жалость. Но с Джисоном... С Джисоном он не хотел быть сильным. Рядом с ним можно было устать. Можно было закрыть глаза и просто дышать. Потому что Джисон не жалел, он просто любил. Джисон поднял голову. Глаза его блестели — слёзы ещё не упали, но висели на ресницах, готовые сорваться в любую секунду. — Хён — сказал он и улыбнулся улыбкой, которая разбивала стены вокруг Минхо. — Посмотри на меня. Минхо посмотрел. И Джисон начал целовать его лицо. Глаза — сначала правый, потом левый, целуя веки, чувствуя, как с глаз скатилась одна предательская слеза. Щёки — мягкие, тёплые. Лоб — долгим поцелуем, будто запечатывая клятву. Губы — коротко, нежно, как лепестком. Минхо смотрел на него и улыбался. Улыбался так, как не улыбался три года. Как будто внутри него зажгли свет. — Ты чего? — спросил он тихо. — Целую — ответил Джисон. Джисон сел на него сверху — забрался с ногами, устроился на бёдрах, обнял за шею. Его пижамные кошачьи уши смешно торчали в разные стороны, а глаза смотрели серьёзно и преданно. — Слушай меня, Ли Минхо — сказал он твёрдо. — Теперь у тебя есть я. Я всегда буду рядом. Слышишь? Всегда. Не важно, что случится. Я не уйду, не брошу, не испугаюсь. Ты больше не один, хён. Минхо закрыл глаза. Его руки обняли Джисона за талию так крепко, почти больно. Он уткнулся лицом в грудь Джисона и замер. Три года одиночества, когда он сам себе был опорой, когда каждое утро начиналось с мысли: «я один, и только я могу о себе позаботиться». А теперь пришёл этот. Маленький, шумный, с кошачьими ушами на пижаме. И сказал: «Ты больше не один». Минхо не плакал. Он разучился плакать. Но что-то внутри перевернулось, оттаяло, задышало полной грудью впервые за долгое-долгое время. — Сони — сказал он глухо. — Люблю тебя. Очень. — Я знаю, хён — прошептал Джисон и поцеловал его в макушку. — И я тебя. Очень-очень. Они лежали так, обнявшись, не шевелясь, слушая дыхание друг друга. А потом Минхо поднял голову, посмотрел на Джисона, и в глазах его заплясали знакомые смешинки. — Сони — сказал он. — Ты лежишь на мне. Джисон замер. — Что? — Ты — Минхо указал глазами на то, как Джисон сидит на нём верхом, обхватив бёдрами его талию. — Устроился. На мне. Джисон посмотрел вниз, отом на Минхо и снова вниз. И его лицо стало медленно, очень медленно, заливаться краской — от шеи до корней волос. — А-а-а! — он скатился с Минхо, как ужаленный, откатился на другой край кровати и прижался носом к стене. — Я не специально! Я просто... — Случайно? — закончил за него Минхо с улыбкой. — Забрался на меня сверху и обнял за шею? — Да! Случайно! — И обхватил меня ногами? — ХЁН! Минхо тихо рассмеялся и подвинулся к Джисону, обнимая его со спины. Прижался всем телом — грудь к спине, колени согнулись, руки обхватили талию. — Не убегай — сказал он, зарывшись носом в затылок. — Я же просто шучу. — Ты всегда шутишь — пробормотал Джисон, но уже не сопротивлялся. — Потому что ты слишком милый, когда злишься. Он притянул Джисона ближе так, чтобы тот чувствовал тепло его тела, слышал биение его сердца. Джисон выдохнул. Расслабился в этих объятиях — таких тёплых, таких надёжных. Закрыл глаза. — Хён — сказал он сонно. — М-м-м? — Я рад, что ты жив. Минхо моргнул. В горле встал комок. — Я тоже — сказал он. — Теперь рад. За окном спал город. Где-то ехали машины, горели фонари, жили свои жизни сотни людей. А здесь, в маленькой квартире на седьмом этаже, двое засыпали в обнимку, окружённые теплом. — Спокойной ночи, Сони — прошептал Минхо в волосы. — Спокойной ночи, хён — ответил Джисон, уже проваливаясь в сон. *** Минхо проснулся первым — это случилось за несколько минут до того, как противный писк будильника должен был ворваться в их уютный маленький мир, и он даже обрадовался этому внезапному пробуждению, потому что несколько минут тишины, несколько минут, когда можно просто лежать и смотреть, оказались лучшим подарком за последние три года. На его груди спал барашек. Настоящий барашек, с кудряшками, разметавшимися по подушке, с приоткрытым ртом, из которого вырывалось тихое, едва слышное дыхание, и с руками, которые во сне сами собой прижимались к груди Минхо, будто даже в бессознательном состоянии Джисон боялся выпустить его из объятий. Минхо не верил своим глазам. Он смотрел на это чудо — на спящего Джисона, на его волосы, которые сегодня выглядели совершенно иначе, чем всегда. Не гладкие, не ровные, не уложенные феном и щипцами до идеального блеска. А настоящие. Живые. Мелкие и крупные кудряшки вились вокруг его лица, некоторые падали на лоб, некоторые прятали уши, а одна, самая непослушная, торчала вверх, придавая Джисону сходство с одуванчиком, который только что распустился навстречу солнцу. Минхо протянул руку — медленно, боясь разрушить это колдовство — и кончиками пальцев коснулся одной из кудряшек. Она оказалась мягкой, упругой, как маленькая пружинка, и когда он чуть потянул её вниз, она послушно вытянулась, а потом с лёгким пружинистым движением вернулась на место, свернувшись в ту же милую завитушку. Сердце Минхо сделало кульбит, а потом ещё один, и он понял, что улыбается — широко, глупо, абсолютно беззащитно, и что это, наверное, самая красивая вещь, которую он видел в своей жизни, включая закаты, горы и все фильмы, которые они смотрели в кинотеатрах. В ту же секунду проклятый будильник, который никогда не умел чувствовать момент, взорвал тишину своим настойчивым, пронзительным писком, и Джисон тут же зашевелился — сначала просто нахмурился во сне, потом поморщился, потом его глаза, всё ещё заспанные и ничего не понимающие, медленно открылись, а из горла вырвался тихий, жалобный стон, который означал: «Ну почему, почему именно сейчас, я же так сладко спал». Минхо мгновенно потянулся к тумбочке и отключил будильник — одним движением, даже не глядя, потому что смотреть он мог только на Джисона, который сейчас потягивался, сладко и грациозно, как кот, выбравшийся из тёплого укрытия. Его глаза были ещё мутными от сна, но когда они сфокусировались на лице Минхо, который лежал напротив и смотрел на него с таким выражением, будто Джисон состоял из чистого золота, на губах младшего расцвела сонная, медленная, очень тёплая улыбка — такая, от которой хочется просто остановить время и остаться в этом моменте навсегда. — Какой же ты красивый — проговорил Джисон тихо, почти шёпотом, с хрипотцой после сна, и его голос прозвучал так искренне, что Минхо почувствовал, как что-то горячее разливается у него в груди, согревая даже те уголки души, которые он считал давно замёрзшими. И Минхо рассмеялся — не громко, не насмешливо, а тепло, очень тепло, как будто внутри него зажгли свечу, и её свет вырвался наружу через улыбку. Он протянул руки к Джисону и начал его тискать — обхватил его лицо ладонями, сжал щёки, зарылся пальцами в эти удивительные, волшебные кудряшки, которые утром казались ещё более невероятными, чем ночью, до того как он их увидел. — Оказывается, ты у нас кудряшка — пропел Минхо, в его голосе звучало такое умиление, что он сам себя не узнавал, но ему было всё равно, потому что Джисон сейчас выглядел как рассерженный, заспанный, очень милый барашек, которого разбудили слишком рано. — И всё это время, значит, ты скрывал это от меня? Выпрямлял свои прекрасные, божественные, самые красивые волосы на свете? Джисон сначала не понял, о чём речь — его мозг всё ещё работал на минимальных оборотах, и ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что его голова сегодня не подвергалась стандартной утренней пытке феном и утюжком, и что Минхо сейчас видит то, что Джисон так старательно прятал от всех — свои природные, непослушные, дикие кудри, которые он ненавидел с детства за то, что они торчали в разные стороны, не слушались расчёски и делали его похожим на маленького пуделя. Глаза Джисона расширились, щёки мгновенно залились густым розовым румянцем, и он попытался прикрыть голову руками, одновременно сползая под одеяло с намерением никогда оттуда не вылезать, потому что этот его секрет, эту его маленькую стыдную тайну, которую он так тщательно охранял, раскрыли самым ужасным образом — без подготовки, без права на красивое признание, а просто с утра пораньше, когда у него даже дыхание ещё не проснулось. — Не смотри! — взвизгнул он из-под пододеяльника, и голос его звучал приглушённо и панически. — Это не я! Это какой-то другой человек! Ты ничего не видел! Но Минхо, конечно же, не собирался ничего такого слушать, потому что он только что обрёл сокровище, о существовании которого даже не подозревал, и он не собирался его отпускать просто так. Он ловко стянул с Джисона одеяло, несмотря на его отчаянное сопротивление, и уставился на эту копну кудряшек с такой нежностью, будто перед ним было произведение искусства, выставленное в лучшем музее мира. — Сони — сказал он очень серьёзно, хотя в глазах его плясали чертики, а голос то и дело норовил сорваться на смех. — Я тебя умоляю. Нет, я не просто умоляю. Я требую. Никогда больше не бери в руки фен. Никогда. Слышишь? Ни завтра, ни через неделю, ни через год. Твои волосы — это самое прекрасное, что я видел, и если ты ещё раз попытаешься их выпрямить, я лично выброшу твой утюжок в окно. Джисон замер, всё ещё красный, всё ещё прячущий глаза, но внутри него что-то дрогнуло — что-то тёплое и робкое, потому что Минхо смотрел на него не насмешливо, а с таким искренним восхищением, что отрицать его было невозможно. Его хён, который никогда никого не хвалил просто так, вдруг говорил эти слова и выглядел так, будто ему подарили что-то очень дорогое. — Ты правда... не врёшь? — спросил Джисон тихо, поднимая на него свои огромные глаза, в которых читалась целая гамма чувств — от недоверия до робкой надежды. — Я тебе никогда не вру, Сони — ответил Минхо, и его улыбка стала мягче, спокойнее, почти нежной. — Ты прекрасный. И кудряшки эти. И без них. Но с ними — ты как мой маленький барашек, которого я никому не отдам. Джисон смотрел на него несколько секунд, а потом вздохнул — длинно, обречённо, но в этом вздохе уже не было паники, только смирение и чуть-чуть счастья, потому что если Минхо так сказал, значит, так и есть. — Ладно — буркнул он, надувая губы, но уже не всерьёз, а скорее для вида. — Убедил. Никакого фена. Но если ты будешь надо мной смеяться, я... Он не договорил, потому что Минхо накинулся на него с поцелуями — сначала в лоб, потом в обе щёки, потом в нос, потом снова в лоб, потом в губы, быстро-быстро, словно хотел зацеловать его до смерти, и от каждого прикосновения этих тёплых губ Джисон сжимался, пищал, пытался отодвинуться, но на самом деле не отодвинулся ни на миллиметр, потому что внутри него всё пело и смеялось, и он чувствовал себя самым любимым человеком на земле. — Клянусь, я не буду смеяться — сказал Минхо между поцелуями, но его голос дрожал от сдерживаемой радости, и Джисон знал, что это обещание он точно нарушит, но почему-то ему было всё равно. Они провалялись так ещё минут десять, пока солнце за окном не поднялось достаточно высоко, чтобы напомнить им о существовании школы, уроков и всего того скучного мира, который ждал за пределами их маленькой, тёплой, пахнущей мятой и сном квартиры. — Нам пора — вздохнул Джисон, когда очередной поцелуй Минхо пришёлся ему в ключицу, и от этого его тело покрылось мурашками, а мысли сбились в кучу, как те самые кудряшки на его голове. — Не хочу — честно признался Минхо, но всё же отстранился, потому что школу прогуливать было нельзя — особенно после того, как вчера Джисон уже прогулял первый урок, и классная руководительница обещала лично поговорить с его родителями, если это повторится. Они кое-как вылезли из-под одеяла — растрёпанные, сонные, счастливые, и начали собираться в школу. Минхо, проходя мимо Джисона, который пытался пригладить свои непослушные волосы руками, снова не удержался и клюнул его в макушку, а потом потянул за одну особенно выдающуюся кудряшку, которая тут же с весёлым щелчком вернулась на место. — Я передумал насчёт фена — сказал Джисон с вызовом, но в его глазах уже не было злости — только тепло, которое разливалось по всему телу от каждого прикосновения улыбающегося, счастливого, такого родного Минхо. — Поздно — ответил Минхо, надевая свою обычную маску холодности, но она тут же треснула и рассыпалась, потому что он посмотрел на отражение Джисона в зеркале — на это кудрявое чудо, которое вчера стало его домом — и снова улыбнулся. — Обещание есть обещание. Они вышли из квартиры уже почти вовремя, и, когда дверь за ними захлопнулась, Джисон вдруг понял, что сегодня впервые за долгое время он снова пойдёт в школу с кудряшками. *** Когда Джисон переступил порог школы, он ещё не знал, что этот день станет днём его маленькой, но очень громкой славы. Едва он появился в коридоре, как на него накинулись все — одноклассницы, девчонки из параллели, даже некоторые парни, которые обычно делали вид, что им плевать на чужие причёски. Они окружили его плотным кольцом, и со всех сторон раздавались восхищённые вздохи и писки, от которых Джисон хотел то ли провалиться сквозь землю, то ли спрятаться за ближайший шкафчик, но ни того, ни другого сделать не удавалось, потому что толпа с каждой секундой становилась только плотнее. — Джисон, у тебя кудряшки! — воскликнула одна из девочек, заглядывая ему в лицо с таким выражением, будто он только что отрастил вторую голову, и эта голова оказалась невероятно милой. — Ты такой милый! Почему ты раньше их не показывал? — подхватила другая, и её руки так и тянулись к его волосам, чтобы потрогать эти упругие завитки, которые сегодня взбунтовались против всех законов физики и торчали в разные стороны, создавая вокруг головы Джисона ореол из мелких кудряшек, похожий на пушистое облако. — Ой, дайте посмотреть! А можно потрогать? А они настоящие? — раздавалось отовсюду, и Джисон уже начал паниковать, потому что он не привык к такому вниманию, и его щёки, и так всегда склонные к покраснению, сейчас горели так, что, наверное, их можно было увидеть даже с другой стороны города. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «отойдите, это мои личные волосы», но не успел, потому что вдруг чьи-то сильные руки обхватили его сзади за талию, притянули к широкой тёплой груди, и знакомый голос, низкий и спокойный, но с нотками собственничества, которые Джисон слышал впервые, произнёс прямо над его макушкой: — Клешни свои убрали. Он мой барашек. В коридоре воцарилась такая тишина, что стало слышно, как за окном чирикает воробей. Все девчонки, которые секунду назад тянули руки к Джисону, замерли с открытыми ртами, а их взгляды медленно переползли с кудрявого чуда на Минхо, который стоял за спиной Джисона, обнимал его за талию, смотрел на всех с лёгкой усмешкой, но в его глазах читалось что-то очень серьёзное — мол, не подходите, это моё, и я никому не отдам. — Что? — вырвалось у кого-то из толпы. — Минхо-оппа... вы что... встречаетесь? — спросила одна из девочек дрожащим голосом, и в этом голосе слышалось что-то похожее на конец эпохи, на крушение надежд, на осознание того, что самый неприступный красавчик школы, который годами отшивал всех поклонниц и даже не смотрел в сторону девушек, наконец-то нашёл того, кто смог растопить его ледяное сердце, и этим «тем» оказался невысокий шумный парень из десятого класса с кудряшками, торчащими во все стороны. Минхо не ответил — он просто чуть крепче прижал Джисона к себе и поцеловал его в макушку, прямо между кудряшек, и это было громче любых слов. Джисон, который от этого поцелуя и от всего происходящего окончательно потерял дар речи, стоял и смотрел на одноклассников огромными глазами, чувствуя, как всё его лицо залито краской до самых корней волос, а сердце колотится где-то в горле, и он понятия не имеет, счастлив он или хочет умереть, но скорее всего — и то и другое одновременно. — Ну всё — вздохнула одна из девчонок, опуская руки, которые так и не добрались до Джисоновых кудряшек. — Два красавчика школы, и оба геи. Когда это закончится? Толпа начала потихоньку расходиться — кто-то с тяжёлым вздохом, кто-то с мечтательной улыбкой, кто-то уже строчил сообщения в групповые чаты, делясь сенсационной новостью. А наша компания — то есть Феликс, который всё это время стоял в сторонке и улыбался до ушей, Хёнджин который приобнимал своего парня, Минхо, который всё ещё не отпускал Джисона, и сам Джисон, который постепенно начинал отходить от шока — весело рассмеялись и пошли на первый урок, потому что жизнь продолжалась, и в этой жизни теперь было чуть больше счастья, чем раньше. *** Так прошла вся неделя — спокойно, тепло, почти обыденно, если не считать того, что теперь Минхо и Джисон ходили в школу вместе, держались за руки в коридорах, когда никто из учителей не видел, и Джисон больше не пользовался феном, что вызывало у его хёна приступы умиления каждое утро, когда они просыпались и Минхо в очередной раз наблюдал, как кудряшки его маленького барашка разлетаются по подушке, создавая вокруг его головы пушистое облако, в которое хотелось зарываться носом и целовать каждую завитушку отдельно. Но суббота началась не так, как хотелось бы. Рано утром, когда за окном ещё было серо и город только просыпался, зазвонил телефон Минхо. Джисон сквозь сон слышал, как хён разговаривал с кем-то тихим, озабоченным голосом, а потом почувствовал, как тёплые губы коснулись его лба — коротко, быстро, почти торопливо, и голос Минхо прошептал прямо над ухом: — Прости, Сони. Вызвали на работу. Банкет на открытом воздухе, платят хорошо. Я скоро вернусь. Джисон хотел ответить, хотел пожелать удачи или попросить быть осторожнее, но сон всё ещё держал его в своих объятиях, и он только промычал что-то нечленораздельное, уткнувшись носом в подушку, а когда окончательно проснулся через пару часов, Минхо уже не было рядом, и его половина кровати остыла, и только лёгкий запах мяты на подушке напоминал о том, что хён был здесь совсем недавно. Джисон провёл первую половину дня как обычно — позавтракал, убрался в квартире, посмотрел какой-то фильм, но ближе к обеду небо начало хмуриться, первые капли застучали по стеклу, а через час превратились в настоящий ливень, который хлестал по крышам и подоконникам с такой силой, будто кто-то наверху решил вылить на город все вёдра, какие только были. Джисон посмотрел в окно и почувствовал, как внутри него разрастается тревога — сначала маленькая, как та капля, что первой упала на стекло, а потом всё больше и больше, пока она не заполнила всю грудную клетку и не начала сжимать сердце холодными пальцами. Минхо на открытом воздухе, на банкете, под таким ливнем. У него даже зонта с собой нет — Джисон проверил, зонт висел на вешалке в прихожей, никто его не брал. Хён мог промокнуть насквозь, мог простудиться, у него и так иммунитет слабый после всех этих лет недосыпа и постоянной работы, и если он заболеет, то... Джисон схватил телефон и написал Минхо сообщение. Потом ещё одно. Потом позвонил. Никто не ответил. Тишина. Только гудки, которые с каждым разом звучали всё более равнодушно, и дождь за окном, который не думал прекращаться. К вечеру Джисон уже не находил себе места — он ходил из комнаты в комнату, садился, вставал, смотрел в телефон, который молчал, как рыба об лёд, и его воображение рисовало одну страшную картину за другой: Минхо упал, Минхо заболел, с Минхо что-то случилось, а он ничего не может сделать, потому что даже не знает, где именно хён работает. В какой-то момент, когда стрелка часов перевалила за восемь вечера, а дождь всё лил и лил, не собираясь останавливаться, Джисон не выдержал и позвонил Феликсу. Тот был у Хёнджина на выходных — они смотрели какой-то фильм, пили какао и, судя по голосу Феликса, были очень удивлены, что Джисон звонит в такой час. — Сони? Что случилось? — спросил Феликс, и в его голосе сразу же появились тревожные нотки, потому что Джисон никогда не звонил просто так, а если и звонил, то всегда предварял разговор сообщением «можно позвонить?». Феликс и Хёнджин успокаивали его почти час — говорили, что с Минхо всё будет в порядке, что он просто занят, что на банкетах часто нельзя пользоваться телефоном, что он сильный и справится, и что вот-вот, уже совсем скоро он вернётся домой. — Он обязательно вернётся, Сони — сказал Хёнджин, и его голос звучал ровно и уверенно, хотя сам он, сидя на диване рядом с Феликсом, переживал не меньше, потому что Минхо был его лучшим другом, и он знал, что тот никогда не бросает работу, даже если идёт дождь, даже если у него температура, даже если мир рушится — потому что ему нужны деньги на жизнь, а больше платят, если не уходишь раньше времени. Джисон положил трубку, чувствуя себя чуть спокойнее, но тревога никуда не ушла — она просто притаилась где-то в глубине, готовая выпрыгнуть в любую секунду, и он снова уставился на дверь, как собака, которая ждёт хозяина, и каждые пять минут смотрел на часы, пока стрелка медленно, издевательски медленно, ползла к девяти. Минхо вернулся ровно в девять вечера. Джисон услышал шаги на лестничной клетке за секунду до того, как в замке повернулся ключ, и он уже стоял в прихожей, когда дверь открылась и на пороге появился Минхо. Вид у него был ужасный — он промок насквозь, до нитки, вода стекала с его волос на лицо, с лица на толстовку, с толстовки на джинсы, с джинсов на пол, где тут же образовалась маленькая лужа. Толстовка потемнела от воды и прилипла к телу, волосы слиплись в мокрые пряди и падали на глаза, а сам он выглядел так, будто его выжали, как тряпку, и сил у него осталось ровно на то, чтобы переступить порог, закрыть за собой дверь и упасть в объятия Джисона, который уже бежал к нему навстречу, не обращая внимания на то, что сейчас сам намокнет. — Сони — выдохнул Минхо куда-то в плечо Джисона, и его голос был хриплым от усталости и, кажется, от холода, потому что он весь дрожал мелкой противной дрожью, которую невозможно контролировать. Джисон обнял его так крепко, как только мог, и его руки дрожали не меньше, чем тело Минхо, потому что внутри него всё ещё клокотала тревога, которая не хотела уходить, даже теперь, когда хён стоял перед ним, живой, целый, просто очень уставший и очень мокрый. — Ты дома — прошептал Джисон, и его голос сорвался на середине фразы, превратившись в какой-то всхлип, который он пытался замаскировать под кашель, но у него плохо получилось. — Ты дома, хён. Наконец-то ты дома. Минхо услышал эти слова — «ты дома» — и внутри него что-то щёлкнуло, сломалось, растаяло, и он не заплакал, потому что он вообще не умел плакать, но ему захотелось закрыть глаза и остаться в этом моменте навсегда, потому что дома его никто не ждал уже три года, и он забыл, каково это — когда кто-то переживает, когда кто-то бежит к двери навстречу, когда чьи-то руки обнимают тебя мокрого и холодного и не отпускают, потому что ты для них — целый мир. — Тёплый душ, сейчас же — скомандовал Джисон, отстраняясь и заглядывая ему в лицо с таким выражением, будто перед ним стоял не Минхо, а маленький ребёнок, который нагулялся под дождём и теперь должен срочно греться, чтобы не заболеть. — Ты весь холодный, хён! Ты простудишься! Давай, раздевайся, я сейчас всё приготовлю. Он буквально затолкал Минхо в ванную, включил воду, проверил, чтобы она была горячей — но не обжигающей, а тёплой и приятной — и убежал в спальню, чтобы подготовить одежду: мягкие спортивные штаны, которые Минхо носил дома, тёплую кофту, которую он купил на прошлой неделе на рынке, потому что его старая совсем износилась, и тёплые носки, почти новые, которые должны были согреть замёрзшие ноги. Он собрал всё это в стопку, аккуратно сложил и понёс в ванную, но когда подошёл к двери и услышал шум льющейся воды и понял, что Минхо сейчас там, за этой дверью, мокрый и голый, его щёки, которые, казалось, уже достигли предела румянца, вспыхнули с новой силой, и он буквально просунул руку в дверь, не заходя внутрь и старательно отводя глаза в сторону, как будто шторка могла быть прозрачной, а он мог что-то увидеть, хотя не видел ничего, кроме собственного смущения, которое зашкаливало все мыслимые пределы. — Я вещи поставил здесь — сказал он быстро-быстро, почти скороговоркой, поставил стопку на стиральную машину, которая стояла прямо у входа, и выскочил обратно, прижимаясь спиной к стене в коридоре и чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, а в голове крутится одна мысль: «Мы живём вместе всего неделю, а я уже приношу ему одежду в ванную, боже, какой позор, но он же замёрз, и я должен о нём заботиться, это нормально, это совершенно нормально». Минхо вышел из душа через пятнадцать минут — мокрые волосы всё ещё блестели, но сам он уже был в тёплой одежде, пахнущей кондиционером и чем-то домашним, и хотя его тело всё ещё ломило от усталости и мышцы ныли после долгого рабочего дня под дождём, ему стало значительно теплее, и он почти перестал дрожать. Он дошёл до спальни, упал на кровать лицом в подушку и закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на него тяжёлым, вязким одеялом, из которого так не хочется вылезать. Джисон вошёл следом с полотенцем в руках, увидел эту картину — Минхо, распластанный на кровати, словно тряпичная кукла — и у него снова кольнуло в груди, но он взял себя в руки, подошёл ближе, сел на край кровати в таком неудобном положении, полусогнувшись, и начал осторожно вытирать волосы Минхо полотенцем — мягко, бережно, стараясь не запутать пряди и не дёрнуть лишний раз, потому что хён устал и заслужил только нежность, ничего больше. Минхо лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как полотенце касается его головы, как пальцы Джисона перебирают его волосы, распутывая их, высушивая, согревая, и на его губах, сквозь усталость, появилась лёгкая, едва заметная улыбка — потому что за последнии три года его никто никогда не вытирал после душа, никто никогда о нём не заботился, никто не сидел рядом и не смотрел на него с такой тревогой и нежностью одновременно, и от этого чувства внутри него становилось тепло, даже теплее, чем от горячей воды, которая лилась по его замёрзшему телу пятнадцать минут назад. — Сони — прошептал он, и его голос звучал глухо, потому что он всё ещё лежал лицом в подушку, но Джисон услышал. — Отдыхай, хён, я всё сделаю — ответил Джисон и руки его не остановились ни на секунду, продолжая своё дело — мягко, терпеливо, с любовью, которую невозможно спрятать, даже если очень стараться. Через некоторое время, когда волосы стали просто влажными, а не мокрыми, Минхо собрал остатки сил, приподнялся на руках, сел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, и Джисон тут же переместился, устроившись у него на коленях — смущённо, потому что сидеть на коленях у хёна было всё ещё немного странно и очень волнительно, но удобно, и руки как раз доставали до его головы, чтобы продолжить сушить волосы. Минхо смотрел на него снизу вверх — на эти огромные глаза, полные тревоги и заботы, на эти кудряшки, которые сегодня были ещё более непослушными, чем обычно, потому что Джисон тоже переволновался и несколько раз провёл по ним рукой, взъерошив их окончательно, на эти розовые щёки, которые, казалось, стали ещё розовее, когда он сел на колени — и в его взгляде было столько нежности, сколько не поместилось бы в самый большой зал, даже если заполнить его до отказа. — Спасибо — прошептал Минхо, и его голос звучал тише, чем обычно, но от этого он становился только теплее и роднее. — Спасибо тебе, родной. Джисон замер на секунду — полотенце застыло в воздухе, руки перестали двигаться, а глаза расширились, потому что «родной» это было новое слово, которое Минхо никогда раньше не говорил, и оно прозвучало так, будто хён вложил в него всего себя — всего уставшего, продрогшего, но такого благодарного за то, что его ждут, что о нём заботятся, что у него есть дом и человек, который этот дом наполняет теплом. А потом Джисон улыбнулся и сказал: — Подожди здесь, не засыпай, я сейчас. Он сполз с колен, вышел из спальни и через пару минут вернулся с подносом, на котором дымилась тарелка с тёплым супом, который Джисон научился готовить на этой неделе под чутким руководством Минхо, и теперь он получался почти съедобным, а сегодня — даже вкусным, потому что Джисон старался, добавлял специи и пробовал каждые пять минут. Рядом с супом лежал кусок хлеба, нарезанный толстыми ломтями, и стояла кружка с горячим чаем — с мёдом и лимоном, потому что горло после дождя нужно греть, это Джисон знал точно, мама рассказывала. — Ты устал, и ты замёрз, и ты голодный, потому что работал целый день под дождём и наверняка даже не поел нормально — сказал Джисон, ставя поднос на колени Минхо и садясь рядом на кровать, чтобы контролировать процесс, потому что хён мог в любой момент отключиться и упасть лицом в суп. — Но покушать надо. Даже если сил нет, вообще особенно если сил нет. Минхо усмехнулся — коротко, хрипло, но в этой усмешке не было насмешки, только теплота и какая-то детская, почти беспомощная благодарность, потому что он действительно был голоден — сегодня на банкете не кормили персонал, и он работал с утра до вечера без единого перерыва, только успел выпить кофе в начале смены, да и тот давно вышел вместе с потом и дождевой водой. Он ел медленно, но с аппетитом — Джисон даже не ожидал, что его суп может исчезать с такой скоростью. Хлеб он макал в бульон, откусывал большими кусками, запивал чаем, и его глаза постепенно переставали быть такими уставшими, а спина — такой согнутой. Он чувствовал, как тепло разливается по телу не только от чая, но и от того, что рядом сидит Джисон и смотрит на него с таким выражением, будто наблюдает за чем-то очень важным и очень красивым. Когда тарелка опустела, Джисон тут же вскочил, схватил поднос и унёс его на кухню. Он сполоснул тарелку, поставил её в раковину, вытер руки и вернулся в спальню, уже представляя, как заберётся под одеяло и прижмётся к тёплому боку Минхо, но когда он открыл дверь, то увидел, что Минхо уже спит. Он сидел, прислонившись к изголовью, в той же позе, в которой Джисон его оставил, и его голова чуть склонилась набок, дыхание было ровным и глубоким, а лицо — спокойным, без тени той вечной усталости, которая обычно залегала в складках между бровями. Он спал так крепко, так беззащитно, что у Джисона кольнуло в груди — не больно, а скорее трепетно, как будто он увидел что-то очень личное, что не предназначено для чужих глаз. Джисон осторожно подошёл к нему, боясь дышать, наклонился и поцеловал в лоб — долгим, мягким поцелуем, которым хотел сказать всё то, для чего не хватало слов: «Ты в безопасности, я рядом, ты больше не один». Потом он бережно уложил Минхо на подушку, подоткнул одеяло со всех сторон, чтобы хёну было тепло, взял телефон и вышел из спальни, притворив за собой дверь, чтобы свет не мешал спать. На кухне он сел на табуретку, вздохнул и набрал номер мамы. Она ответила после второго гудка — её лицо появилось на экране, с родными морщинками вокруг глаз и улыбкой, которая делала Джисона счастливым даже на расстоянии. — Сони, сынок, как дела? — спросила она, разглядывая его через экран. — Ты какой-то бледный. Всё в порядке? — Всё хорошо, мам — ответил Джисон, но улыбка его вышла не очень убедительной, потому что он всё ещё переживал за Минхо, даже когда тот спал в соседней комнате. — Просто Минхо-хён сегодня работал под дождём, пришёл весь мокрый и уставший, я его накормил, уложил спать. Мама тут же посерьёзнела, её глаза стали внимательными и чуть грустными, потому что она знала историю Минхо — Джисон рассказал ей всё, как только они начали встречаться, и она слушала, затаив дыхание, а потом долго молчала и вытирала слёзы, а потом сказала: «Этот мальчик — настоящий боец, Сони. Ты береги его. Он заслужил, чтобы кто-то о нём заботился». — Ты заботься о нём, сынок — сказала она сейчас, и в её голосе слышалась та же самая просьба, только более настойчивая. — Он тебе очень дорог, я знаю. А весенние каникулы скоро? Мы с папой думали приехать в гости. Папа очень хочет познакомиться с Минхо. Джисон тут же оживился — его лицо просветлело, глаза засияли, и он закивал так быстро, что подбородок, кажется, отваливался. — Приезжайте! Конечно, приезжайте! — затараторил он. — Я хочу, чтобы вы познакомились. Минхо-хён хороший, вы его полюбите. Он только сначала кажется холодным, а потом... потом он самый тёплый человек на свете. Мама улыбнулась, и в её улыбке было что-то материнское, всепонимающее — она смотрела на своего сына, который говорил о парне с таким светом в глазах, что отрицать что-либо было бесполезно. — Тогда договорились — сказала она. — Я передам папе. А сейчас иди спать, Сони. Завтра воскресенье, отдохните. Они попрощались, и Джисон, чувствуя, как тревога наконец-то отпускает его сердце, тихонько зашёл в спальню, стараясь не шуметь. Минхо не пошевелился, он спал всё так же крепко, и его дыхание было ровным и спокойным. Джисон осторожно забрался под одеяло, придвинулся к хёну и обнял его сзади, прижимаясь всем телом к его спине, чувствуя, как тепло Минхо перетекает в него, как сердце хёна бьётся медленно и размеренно, и как в этом ритме есть что-то очень успокаивающее. Он уже закрывал глаза, когда Минхо вдруг пошевелился во сне, развернулся к нему лицом, притянул к себе и прижал так крепко, будто боялся, что Джисон исчезнет, и пробормотал что-то неразборчивое, но очень тёплое, от чего у Джисона всё внутри перевернулось и замерло от счастья. — Я здесь — прошептал Джисон, целуя Минхо в ключицу. — Я рядом, Хоша. За окном всё ещё шёл дождь, но теперь он барабанил по подоконнику мягко, убаюкивающе, а в этой маленькой квартире было тепло и сухо. *** Утро началось с того, что Джисон проснулся от странного ощущения — рядом с ним будто горела маленькая, но очень настойчивая печка, которая излучала такое количество тепла, что даже через одеяло и пижаму чувствовалось, как воздух вокруг нагревается. Он открыл глаза, повернул голову и увидел Минхо — тот спал, но спал как-то беспокойно: щёки его пылали неестественным румянцем, дыхание было тяжёлым и прерывистым, а брови чуть сдвинуты, словно даже во сне он чувствовал какой-то дискомфорт. Джисон осторожно приложил ладонь к его лбу и тут же отдёрнул руку, будто прикоснулся к горячей плите — лоб был обжигающе горячим, и не нужно было никакого градусника, чтобы понять: Минхо заболел. Вчерашний дождь, холодный ветер, почти целый день на ногах под открытым небом и промокшая до нитки одежда сделали своё дело, и теперь организм хёна, который и так работал на пределе последние три года, наконец сдался, выпуская наружу температуру, ломоту в теле и ту самую слабость, которую Минхо никогда не позволял себе чувствовать, когда был один. Джисон не стал паниковать — хотя внутри у него всё сжалось от тревоги, и первым порывом было разрыдаться и позвонить Феликсу с криками «что делать, он умирает», но он взял себя в руки, потому что теперь он был не просто лучшим другом Джисоном, а тем, кто заботится о Минхо. Он был его парнем, его семьёй, его домом, и дома не плачут в таких ситуациях — дома действуют. Он начал с того, что осторожно, стараясь не разбудить Минхо, сполз с кровати, на цыпочках вышел из спальни и отправился на кухню готовить завтрак — что-то тёплое, жидкое и полезное, что пройдёт по больному горлу и даст сил ослабленному организму. В холодильнике нашлась рисовая крупа, и Джисон, вспоминая, как мама готовила кашу, когда он болел в детстве, принялся варить рисовую кашу на молоке — с маслом, с сахаром, чуть жидковатую, чтобы легко глотать, и пахло от неё детством, теплом и чем-то очень родным. Когда каша уже томилась на медленном огне, он поставил чайник — травяной чай, который купила мама в прошлый приезд, с ромашкой и липой, чтобы сбить температуру и успокоить горло, и в ожидании, пока всё приготовится, быстро натянул джинсы, схватил куртку, кошелёк и сбегал в круглосуточную аптеку, которая находилась в двух кварталах от дома. Он купил там термометр (свой они куда-то задевали), жаропонижающее в таблетках и в порошках, леденцы для горла на травах, какие-то витамины, которые посоветовал фармацевт, и даже пластыри от температуры, которые клеятся на лоб и медленно охлаждают — про них он вспомнил случайно, потому что в детстве мама всегда клеила ему такие, и они помогали, точнее, не столько помогали, сколько создавали ощущение, что заботы стало больше. Вернувшись домой, он застал Минхо на кухне — тот стоял босиком на холодном полу, в одной футболке и спортивных штанах, с растрёпанными волосами и сонными, мутными глазами, и пытался налить себе воды из кувшина, но руки его дрожали, и вода проливалась мимо стакана, попадая на столешницу и на пол. — Ты что делаешь?! — воскликнул Джисон, бросая пакет с лекарствами на стул и подбегая к Минхо. — Ты болеешь! Ты должен лежать! У тебя температура! А ты ходишь босиком по холодному полу! Зачем ты вообще встал?! — Пить хотел — прохрипел Минхо, и его голос звучал так, будто он проглотил наждачную бумагу — низко, с болью, с хрипотцой, которая делала его похожим на старого, уставшего кота, который уже не может мяукать, а только издаёт жалобные, надтреснутые звуки. — Я бы принёс! — Джисон отобрал у него кувшин, поставил на место, взял Минхо за руку и буквально отвёл его обратно в спальню, уложил в кровать, подоткнул одеяло со всех сторон. — Ты лежишь. Ты не встаёшь. Ты никуда не ходишь. Всё, что тебе нужно, я приношу сам. Понял? Минхо хотел возразить — по привычке, потому что он никогда не позволял себе быть слабым, и даже когда ему было плохо, он старался делать всё сам, чтобы не обременять других, но посмотрел на Джисона: на его испуганные глаза, на взлохмаченные кудряшки, которые сегодня были ещё более дикими, чем обычно, потому что он выбежал из дома, даже не причесавшись, на его решительно сжатые губы и на руки, которые уже протягивали ему таблетку и стакан тёплой воды с мёдом, и вдруг понял, что, может быть, нет ничего страшного в том, чтобы позволить кому-то о себе заботиться. Может быть, именно для этого и нужны такие люди — чтобы быть рядом, когда тебе плохо, и делать то, что ты сам сделать уже не можешь. Он послушно выпил лекарство, запил водой, проглотил противные, но полезные леденцы, а потом Джисон приклеил ему на лоб охлаждающий пластырь, и Минхо почувствовал, как холодок разливается по лицу, успокаивая жар, и это было так приятно, так по-детски, что он закрыл глаза и выдохнул — долго, шумно, расслабленно. — Кашу будешь? — спросил Джисон, уже сидя на краю кровати и помешивая в тарелке рисовую кашу, которая успела немного остыть, но всё ещё парила, распространяя по комнате запах масла и чего-то домашнего. — Буду — кивнул Минхо и даже приподнялся на подушках, чтобы ему было удобнее есть, хотя сил на это было потрачено катастрофически много, и он снова откинулся на спину, чувствуя, как кружится голова. Джисон кормил его с ложки — аккуратно, дуя на каждую ложку, чтобы каша не была слишком горячей, и Минхо ел медленно, почти механически, но каждую ложку проглатывал до конца, потому что Джисон смотрел на него с таким ожиданием, что отказаться было просто невозможно. Каша была вкусной — сладкой, мягкой, и от неё становилось тепло не только в животе, но и где-то в груди, там, где обычно пряталась благодарность, которую Минхо не умел выражать словами. После завтрака Джисон убрал посуду, вытер стол, заварил свежий чай с ромашкой и мёдом, поставил его на тумбочку рядом с кроватью, чтобы хён мог пить, когда захочет, а потом устроился рядом с ним на кровати, придвинувшись поближе, чтобы чувствовать тепло его тела и контролировать, не поднялась ли температура снова. Он проверял её каждые пятнадцать минут — сначала термометром, потом просто прикладывая ладонь к мокрому от пота лбу, и каждый раз вздыхал с облегчением, когда температура оказывалась чуть ниже, чем в прошлый раз. Он менял холодные компрессы на лбу, укрывал Минхо, когда тот сбрасывал одеяло в жару, и открывал его, когда хён начинал дрожать от озноба, и он делал всё это так естественно, так трепетно, будто занимался этим всю жизнь, хотя на самом деле он просто любил и поэтому знал, как правильно. Минхо лежал и смотрел на него — на эти суетливые, немного неуклюжие движения, на то, как Джисон поправляет подушку, подтыкает одеяло, хмурится, глядя на градусник, и чувствовал внутри себя такую огромную, почти неподъёмную благодарность, что она, казалось, заполняла всю комнату, вытесняя воздух и оставляя только одно слово, которое он не произносил вслух, но думал о нём каждую секунду: «Спасибо. Спасибо за то, что ты есть. Спасибо, что ты рядом. Спасибо, что ты заботишься. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни». Но вслух он ничего не говорил — только смотрел и дышал, и иногда, когда Джисон наклонялся слишком близко, хрипло выдыхал его имя, и этого было достаточно. В какой-то момент, когда температура немного спала и Минхо перестало знобить так сильно, они устроились на кровати в обнимку — Джисон лёг на спину, а Минхо положил голову ему на грудь, свернувшись калачиком, как большой уставший кот, который наконец нашёл самое тёплое место в доме и не собирается с него слезать. Джисон одной рукой обнимал его за плечи, второй листал в телефоне какой-то фанфик, который ему посоветовал Феликс, и иногда, когда в тексте встречалось что-то особенно милое или смешное, он тихонько хихикал, и вибрация от его смеха передавалась Минхо, и тот улыбался в его грудь, не открывая глаз. — Что читаешь? — спросил Минхо, когда тишина стала слишком долгой, а ему захотелось услышать голос Джисона — тёплый, живой, который сейчас действовал лучше любого лекарства. — Фанфик — ответил Джисон, чуть смущаясь, потому что он не был уверен, стоит ли рассказывать Минхо о своих литературных предпочтениях, особенно таких специфических. — Какой? — Минхо приподнял голову и посмотрел на него одним глазом — вторым он лениво щурился, потому что свет из окна всё ещё был слишком ярким для его больной головы. Джисон замялся, покраснел, но всё же решил, что врать хёну, когда тот лежит с температурой и смотрит на него такими глазами, было бы глупо и жестоко. — Омегаверс — сказал он тихо-тихо, почти шёпотом, и покраснел ещё сильнее, потому что омегаверс — это такие специфические штуки, где альфы, омеги, запахи, течка и всё такое, и обычно о таком не рассказывают своему парню, когда он прижимается к твоей груди и пытается не уснуть от усталости. Минхо не подколол его — наверное, потому что у него не было сил, а может быть, потому что ему действительно было интересно, что читает его маленький кудрявый барашек в свободное время. Он просто улыбнулся — одними губами, чуть прикрыв глаза, и положил голову обратно на грудь Джисона, показывая, что он слушает и ему нравится, когда Джисон рассказывает о том, что его увлекает. И Джисон, почувствовав эту поддержку, начал говорить — сначала робко, потом всё более уверенно, объясняя про альф и омег (альфы сильные, властные, они лидеры, они чувствуют запах омеги за версту, а омеги — нежные, заботливые, у них бывает течка, и в этот период им нужна поддержка альфы, и ещё есть бета, это обычные люди без запахов), про запахи (у каждого своя, индивидуальная, и по запаху можно многое понять о человеке, о его настроении, о его здоровье, даже о том, подходит ли он тебе как пара), про гнездование (омеги любят строить гнёзда из мягких вещей, когда им тревожно или когда приближается течка) и про то, как альфы заботятся об омегах, потому что омеги — это самое ценное, что есть в этом мире, и их нужно беречь, защищать, любить и никогда не обижать. Когда он заговорил про течку и про гон, его голос стал тише, щёки залились густым румянцем, и он несколько раз запнулся на полуслове, потому что объяснять такие интимные вещи своему парню, который лежал на его груди и слушал с нежной, чуть насмешливой улыбкой — было очень неловко, но при этом почему-то очень правильно, будто так и должно быть, будто они прожили вместе уже много лет и могут говорить о чём угодно, даже о таком. Минхо не перебивал, он просто лежал, прижавшись к его груди, и слушал, и на его лице застыло выражение такого глубокого покоя, такого абсолютного счастья, что, если бы кто-то увидел их в этот момент, то подумал бы, что они и есть настоящая пара из омегаверса — Джисон, который говорит, смущается, краснеет, но продолжает, потому что хочет поделиться с ним чем-то важным, и Минхо, который слушает, не перебивая, потому что ему нравится слышать голос своего омеги, даже когда тот объясняет что-то совсем ему незнакомое. — Если бы мы были в мире омегаверса — сказал Джисон, закончив свой небольшой лекционный блок и чувствуя, как тепло разливается по телу от этих мыслей — то ты точно пах бы мятой. Потому что ты всегда пахнешь мятой, и это мой любимый запах на свете. Минхо чуть приподнял голову, посмотрел на него усталыми, но такими тёплыми глазами, и его голос, охрипший от болезни, прозвучал тихо, но пронзительно. — А ты тогда пах бы клубникой — сказал он, и в его хриплом голосе слышалась такая нежность, что у Джисона перехватило дыхание. — Сладкой, спелой, как ты сам. Джисон сглотнул, чувствуя, как эти слова отзываются где-то в глубине души маленькими искрами счастья, и продолжил, уже смелее: — А ещё в омегаверсе, когда паре плохо или страшно, или просто нужно успокоиться, они прижимаются носом к шее своей пары и вдыхают их запах — феромоны — и так становится легче, потому что запах любимого человека действует лучше любых лекарств. Минхо слушал, и в его глазах загорелся огонёк — знакомый, хищный, но сейчас притушенный болезнью, отчего он казался не опасным, а скорее любопытным, как у кота, который увидел что-то интересное, но пока не может встать, чтобы это поймать. — Давай попробуем? — вдруг предложил Джисон, и его голос дрогнул от волнения и смущения, потому что это была очень интимная вещь — прижиматься носом к шее человека, даже если этот человек твой парень и вы спите в одной кровати и целуетесь по утрам, это было что-то новое, что-то очень личное, и он не был уверен, как Минхо на это отреагирует. Минхо тихо рассмеялся — хрипло, с кашлем, но в этом смехе слышалось столько счастья, что Джисон почувствовал — всё правильно, он всё правильно предложил. И прежде чем он успел хотя бы моргнуть, Минхо, собрав остатки сил, чуть приподнялся, зажал Джисона в объятиях, уткнулся носом в его шею и глубоко вдохнул — запах клубничного шампуня и чего-то такого родного, что даже придумать название невозможно, какой-то базовой сущности Джисона, которая проступала сквозь все парфюмы и ароматизаторы. — Угу — промычал Минхо прямо в его шею, и его дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки. — Так гораздо лучше. Ты пахнешь как дом, Сони. Как настоящий дом, в котором я хочу жить. Джисону захотелось заплакать от этих слов, но он сдержался, вместо этого он начал гладить Минхо по спине, по волосам, по затылку, мягко, ритмично, как мама гладила его в детстве, когда ему было страшно или больно, и чувствовал, как тело Минхо постепенно расслабляется. Они лежали так несколько минут, просто дыша друг другом, и Джисон чувствовал, как что-то большое и важное происходит между ними прямо сейчас, в этой тишине, в этих объятиях, в этих прикосновениях, что-то, что сделает их ещё ближе, ещё роднее, ещё необходимее друг другу. Но Минхо, даже с температурой, даже с ломотой в теле и даже с голосом, похожим на скрип несмазанной двери, оставался собой, и потому, когда тишина затянулась, он не удержался от маленькой провокации — просто потому, что не мог иначе, потому что подкалывать Джисона было его любимым занятием, от которого он не мог отказаться даже в таком состоянии. — Знаешь, Сони — сказал он, всё ещё уткнувшись носом в его шею, отчего голос звучал глухо и немного забавно. — Если бы мы были в омегаверсе, и ты был бы омегой, то у тебя была бы течка. И я, как твой альфа, должен был бы помочь тебе с ней справиться. Я бы хотел, чтобы мой омега... Он не договорил. Потому что Джисон, который до этого момента терпеливо слушал, вдруг понял, куда клонит Минхо, и его лицо залилось краской такого интенсивного красного цвета, что, казалось, сейчас из ушей пойдёт пар, а из носа маленькие дымки смущения. — Заткнись! — заверещал Джисон, пытаясь одновременно и отодвинуться, и прикрыть лицо руками, и выглядеть рассерженным, и не улыбнуться, потому что Минхо даже больной умудрялся быть невыносимым — в самом лучшем смысле этого слова. — Заткнись, Минхо-хён! Никакой течки! Никаких альф! Ты болеешь! Ты должен лежать и молчать! И не говорить таких вещей! Но Минхо, вместо того чтобы послушаться, тихо рассмеялся — тем самым хриплым, больным смехом, который звучал как дребезжание старого, но очень любимого музыкального инструмента — а потом вдруг, воспользовавшись тем, что Джисон отвлёкся на свои протесты, чуть наклонил голову и поцеловал его в шею. Не в щёку, не в лоб, не в губы — а в шею, туда, где бьётся пульс, где кожа самая тонкая и самая чувствительная, и сделал это так медленно, так нарочито небрежно, будто целовал что-то очень ценное, что принадлежало только ему и никому больше. Джисон вздрогнул всем телом и покрылся мурашками — от шеи, по которой скользнули горячие, сухие губы, по всему позвоночнику, по рукам, по ногам, до самых кончиков пальцев, и он почувствовал, как внутри него что-то замирает, а потом начинает биться с утроенной силой, и пульс отдаётся в висках, и в горле пересыхает, и дышать становится трудно потому что слишком хорошо. Минхо поднял голову, посмотрел на него и улыбнулся краем губ, своей хищной, чуть опасной улыбкой, которая говорила: «я ещё не закончил, просто отложил на потом». А потом он поцеловал его снова — ещё ниже, ещё дольше, ещё более чувственно, и горячее тело, которое всё ещё не могло остыть из-за температуры, казалось, стало ещё горячее от этих поцелуев, от близости, от желания, которое они оба чувствовали, но никто из них не смел назвать вслух. Джисон дрожал — от температуры Минхо, которая передавалась ему через кожу, от собственного смущения, от того, что происходило между ними, от того, что он ничего не мог с собой поделать и не хотел, чтобы это прекращалось. Его щёки горели, губы пересохли, дыхание сбилось, и когда Минхо провёл губами по его ключице, легко, почти невесомо, дразня, а потом слегка, совсем чуть-чуть, почти по-настоящему укусил его в то место, где шея переходит в плечо, Джисон не сдержался. Тихий, короткий стон вырвался из его горла, прежде чем он успел его остановить, и этот звук повис в воздухе, и оба замерли, потому что этот звук был границей — той самой, за которой начиналось что-то совсем другое. Минхо уронил голову на плечо Джисона и выдохнул — тяжело, прерывисто, с долей отчаяния и самоиронии, смешанных воедино. — Всё — сказал он, и голос его звучал приглушённо, виновато и чуть испуганно. — Шутка перешла границы. Прости, Сони. Не надо было. Он почувствовал, что перегнул палку — не потому, что Джисон был против, а потому, что сам не был уверен, что сможет остановиться, если продолжит, а сейчас, когда у него температура, когда он слаб и не до конца контролирует свои желания, лучше не рисковать — ради Джисона, ради их отношений, ради того, чтобы всё происходило правильно и вовремя, а не спонтанно, под воздействием болезни и усталости. Джисон лежал под ним, тяжело дыша, и чувствовал, как кровь стучит в висках, как сердце колотится где-то в горле, как всё его тело напряжено и расслаблено одновременно, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя, выдохнуть и сказать — тихо, почти неслышно: — Ничего. Всё нормально. Он поднял руку и начал гладить Минхо по голове, по затылку, по спине — медленно, успокаивающе, возвращая их обоих в состояние покоя и уюта. Он чувствовал, как Минхо тихонько замурлыкал — да, именно замурлыкал, как большой, уставший, счастливый кот — Джисон улыбнулся и поцеловал его в макушку. — Спи, хён — прошептал он. — Ты болен. Тебе нужно отдыхать. Всё остальное подождёт. Минхо хотел что-то ответить — может быть, снова подколоть, может быть, поблагодарить, может быть, признаться в чём-то важном — но тело не слушалось, глаза закрывались сами собой, а сознание медленно уплывало куда-то в тёплое, мягкое, где не было ни боли, ни усталости, ни одиночества, а был только запах клубники и руки, которые гладили его по голове. Он провалился в сон — глубокий, спокойный. В этом сне он был дома — в доме, который пах клубникой, и рядом с ним кто-то дышал, ровно и тепло, и этот кто-то никуда не уходил. Джисон ещё долго лежал, не шевелясь, слушая его дыхание, проверяя температуру (снижалась, медленно, но верно), поправляя одеяло и убирая мокрые пряди с его лба. За окном уже темнело, и воскресенье подходило к концу, а Джисон думал о том, что Минхо прав — они оба пахнут, мятой и клубникой, и когда они рядом, эти запахи смешиваются, создавая что-то новое, что-то своё, что-то, что называется «дом», и что он никогда, никогда не позволит этому дому исчезнуть. — Сладких снов, мой хён — прошептал он и закрыл глаза, прижимаясь щекой к макушке спящего Минхо. Им обоим снилось что-то хорошее. *** Джисон проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза — он забыл задернуть шторы вечером, и теперь золотистые лучи лежали на подушке, на одеяле и на лице Минхо, который спал рядом, раскинувшись как морская звезда и занимая две трети кровати. Первым делом Джисон, ещё даже не до конца открыв глаза, повернулся к хёну и поцеловал его в лоб — проверить температуру. Лоб был тёплым, но не обжигающим, и Джисон облегчённо выдохнул. Минхо даже не открыл глаза — он просто почувствовал знакомое прикосновение, и его губы сами собой расплылись в улыбке. Сонной, расслабленной, очень довольной. — Доброе утро — прошептал Джисон, собираясь отстраниться. Но не успел. Минхо, не глядя, нашарил его руками, стиснул в объятиях — крепко, по-медвежьи — и одним ловким движением повалил на кровать, навалившись сверху всем телом. Джисон пискнул — ну вот честное слово, пискнул, как тот самый барашек, которым его все дразнили. — Хён! Ты тяжёлый! Ты чего творишь? Слезь! Мне надо завтрак приготовить! И вообще, ты болеешь! — Уже нет — сонно пробормотал Минхо, уткнувшись носом ему в грудь. — Температура прошла. И я никуда не слезаю. Ты тёплый. — Я не грелка! — Ты моя грелка — промурлыкал Минхо и устроился поудобнее, положив голову прямо на сердце Джисона. Джисон попытался возмущаться ещё пару секунд — дрыгал ногами, пытался вывернуться и даже пару раз стукнул Минхо по спине ладошкой. Но хён не то чтобы не обращал на это внимания — он просто не замечал, потому что его организм, измученный болезнью, наконец-то получил доступ к самому тёплому и уютному месту на земле, и он не собирался оттуда уходить. — Ты меня раздавишь — жалобно сказал Джисон, но уже без всякой надежды. — Не раздавлю — ответил Минхо. — Ты мягкий. Джисон вздохнул. Посопел. Понял, что бороться бесполезно. И сдался. Он поднял руку и начал перебирать волосы Минхо — мягкие, пахнущие всё той же мятой, которую Джисон теперь вдыхал каждую ночь и каждое утро и без которой уже не представлял своей жизни. Он водил пальцами по затылку, по макушке, спускался к шее, потом снова поднимался, и делал это медленно, не торопясь, потому что ему самому нравилось чувствовать, как расслабляется тело хёна под его прикосновениями. Минхо чуть приподнял голову, потёрся носом о щеку Джисона — так, как делают коты, когда хотят сказать «ты мой, и я тебя люблю». От этого простого движения у Джисона по всему телу побежали мурашки, и он чуть сильнее прижал хёна к себе, чтобы тот не вздумал отодвинуться. — Ты сегодня в школу не идёшь — сказал Минхо, даже не спрашивая. — Не иду — кивнул Джисон. — Ты ещё не до конца здоров. Я побуду с тобой. — Хорошо — выдохнул Минхо, закрывая глаза. — Тогда я ещё посплю. Только ты не вставай. — А если я захочу в туалет? — Терпи. — Хён! — Шучу — Минхо улыбнулся, всё ещё не открывая глаз. — Но быстро. Джисон хотел сказать что-то ехидное в ответ, но посмотрел на это расслабленное, спокойное лицо и лёгкую улыбку, которая не сходила с губ хёна даже во сне и промолчал. Джисон хотел сказать что-то ехидное в ответ, но посмотрел на это расслабленное, спокойное лицо и лёгкую улыбку, которая не сходила с губ хёна даже во сне и промолчал. Он просто продолжил гладить его по голове, чувствуя, как дыхание Минхо становится ровным и глубоким, как он проваливается в сон, прямо на груди у Джисона. Солнце за окном поднималось всё выше, и в комнате становилось светлее и теплее. А на кровати, в маленькой квартире на седьмом этаже, лежали двое, и одному из них было так хорошо и спокойно, как не было очень давно. Джисон знал, что сегодня они не пойдут в школу. Что он приготовит Минхо кашу и чай с мёдом. Что они будут смотреть что-то по телевизору, обнявшись, и что хён, скорее всего, снова уснёт у него на плече. И что это будет хороший день — не потому, что в нём случится что-то особенное, а потому, что они будут вместе. Он поцеловал Минхо в макушку, закрыл глаза и улыбнулся. — Спи, хён — прошептал он. — Я никуда не уйду. *** Весенние каникулы наступили внезапно, как всегда бывает, когда ждёшь их целую четверть — и вот они, последние уроки прозвенели, дневники закрыты, тетрадки заброшены в дальний угол рюкзака, и впереди целая неделя свободы, тёплого солнца и ничего, кроме покоя. Впрочем, покоя у Джисона и Минхо было немного, потому что сегодня приезжали родители Джисона — мама и папа, которые уже полгода ждали этого момента, созванивались каждую неделю, расспрашивали про Минхо, просили фотографии (Джисон отправлял только те, где хён не выглядел как уставший зомби после работы), и вот наконец они сядут в поезд, проедут несколько часов и окажутся здесь, в этой маленькой квартирке, где их сын теперь живёт не один, а с парнем, которого они пока знают только по голосу из видеозвонков и по восторженным рассказам Джисона. Перед приездом они с Минхо устроили генеральную уборку — такую, какой их квартира не видела с тех пор, как Джисон остался жить здесь один. Минхо мыл полы, протирал пыль с верхних полок, куда Джисон не доставал даже на цыпочках, чистил ковёр и выбивал подушки на балконе, а Джисон сосредоточился на кухне, потому что кухня для его мамы была местом священным, почти религиозным, и если в гостиной мог валяться какой-нибудь носок (хотя он, конечно, не валялся, как вы могли подумать), то на кухне всё должно было сиять, блестеть и пахнуть лимоном, а не луком, который они жарили вчера на ужин. Джисон драил плиту, мойку, столешницу, фасады шкафчиков и даже ручки на них — он стоял на коленях перед нижними ящиками и с такой сосредоточенностью натирал их тряпкой, будто от этого зависела его жизнь, его будущее и судьба человечества в целом. Его кудряшки вились и прыгали в такт движениям, и весь он выглядел как маленький пушистый ураган, который зачем-то решил побороться с кухонной грязью и, кажется, побеждал. Минхо закончил с уборкой во всех остальных комнатах и теперь стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за этой картиной с такой нежностью, что, если бы её можно было измерить, Джисон утонул бы в ней с головой. Его маленький барашек, его кудрявое чудо, его Сони драил кухню так, будто от этого зависела не просто чистота, а какое-то очень важное одобрение — мамино, папино, их общее, то, которое даёт понять, что он вырос, что он справляется, что он не просто живёт один в своём углу, а создал настоящий дом, и в этом доме можно ждать гостей. Но Минхо был Минхо, и даже в такие трогательные моменты он не мог удержаться от того, чтобы немного подразнить своего парня, потому что краснеющий, злящийся, смеющийся Джисон был лучшим Джисоном, и пропускать такой шанс было бы преступлением. Он тихо — совсем тихо, почти бесшумно, как кот, который крадётся к спящей птичке — подошёл к Джисону со спины, присел на корточки позади него и внезапно запустил руки ему под мышку, начав активно и безжалостно щекотать этого кудрявого барашка, который даже не подозревал о приближающейся опасности. Реакция была мгновенной и очень громкой. Джисон взвизгнул — нет, он не просто взвизгнул, он издал такой звук, который можно было бы назвать «истеричный блеяющий крик маленького барашка, которого застали врасплох» — дёрнулся всем телом, выронил тряпку и попытался отползти в сторону, но Минхо, который был быстрее и сильнее, просто последовал за ним, не прекращая щекотать его бока, талию, рёбра, везде, где Джисон был особенно чувствителен и где каждое прикосновение вызывало очередную волну смеха и криков. — Ха-ха-ха! Хён! Хён, прекрати! — Джисон смеялся так, что у него перехватывало дыхание, и одновременно пытался отбиться от назойливых рук, которые лезли со всех сторон, и это было похоже на борьбу человека с очень настойчивым осьминогом, который решил, что щекотка — это лучший способ показать свою любовь. — Я убью тебя! Честное слово, убью! — Убьёшь? — Минхо усмехнулся, не прекращая атаку, и его голос звучал так хитро и довольно, что Джисону захотелось одновременно зарыдать от смеха и зарыдать от бессилия. — Как ты меня убьёшь, если ты даже не можешь перестать смеяться? — Я... ха-ха-ха... я тебя... ой, прекрати! — Джисон извивался на полу, пытаясь ухватить руки Минхо и остановить этот кошмар, но у него ничего не получалось, потому что смех мешал сосредоточиться, а каждое прикосновение вызывало новую волну этого дурацкого, беспомощного веселья. — Я тебя покусаю! Я серьёзно! Я кусаюсь! Минхо выгнул бровь — этот жест, который Джисон так хорошо знал и который обычно означал «ты смешной, продолжай» — и не остановился. Наоборот, он перешёл на шею, где кожа была особенно нежной, и Джисон, почувствовав щекотку на этом участке, издал такой отчаянный вопль, что, наверное, соседи снизу подумали, что у них кого-то убивают. И тогда Джисон сдержал своё общение. Он развернулся резко, насколько это было возможно в его полусогнутом, извивающемся от смеха положении, схватил руку Минхо и вцепился в неё зубами. Не сильно, не до крови, но достаточно ощутимо, чтобы показать серьёзность своих намерений. — Ай! — сказал Минхо, но скорее удивлённо, чем из-за боли. Джисон не отпускал. Он сидел на полу кухни, сжимая в зубах запястье Минхо, и смотрел на него снизу вверх глазами, в которых смех смешивался с вызовом и ещё с чем-то очень довольным. — Отцепись от меня, щука — сказал Минхо, пытаясь вытащить руку, но Джисон держал крепко, и его зубы не разжимались, а, казалось, с каждым движением Минхо впивались в кожу только сильнее. — М-м-м, — промычал Джисон отрицательно, мотнув головой. — Сони, ты реально меня кусаешь? — Минхо посмотрел на свою руку, на этот маленький рот, который отказывался отпускать его, и на его лице появилось выражение, в котором смешивались нежность, удивление и лёгкое, очень лёгкое отчаяние. — М-м-м-м — подтвердил Джисон, не разжимая челюстей. Минхо вздохнул и попытался аккуратно, не делая резких движений, вытащить руку, но Джисон, словно маленький бульдог, мотал головой вместе с ней, цепляясь зубами. Минхо помахал рукой в воздухе, и Джисон, болтаясь на ней, всё равно не отпускал, и эта картина была настолько абсурдной, что, если бы кто-то её снимал на видео, это видео наверняка собрало бы миллионы просмотров. В дверях тем временем стояли родители Джисона. Они вошли минуту назад — дверь, которую Джисон и Минхо в своей возне забыли закрыть на замок, тихонько открылась, и мама с папой переступили порог, готовясь к торжественной встрече, к объятиям, к тёплым словам и долгожданному знакомству с парнем сына, о котором они столько слышали. И вместо этого они увидели, как их взрослый, почти самостоятельный сын сидит на полу кухни, вцепившись зубами в руку какого-то парня, а тот пытается его отцепить, безуспешно махая конечностью в воздухе. — Ну — сказала мама Джисона, и в её голосе слышалась такая тёплая, материнская улыбка, что даже эта странная картина показалась вдруг уютной и домашней. — А мы уж думали, вы тут чай пьёте, интеллигентно беседуете о погоде. Джисон услышал мамин голос и мгновенно разжал челюсти, словно его разрядили током. Он развернулся, забыв про обиды, про щекотку, про всё на свете, и его лицо осветилось такой яркой, такой детской, такой счастливой улыбкой, что Минхо, который всё ещё стоял на коленях на полу с укушенной рукой, почувствовал, как у него защемило в груди от этой картины — его Сони, его маленький кудрявый барашек, увидел своих родителей и стал похож на солнце, которое наконец выглянуло из-за туч после долгой зимы. — Мама! Папа! — заорал Джисон, вскакивая на ноги и бросаясь к родителям с такой скоростью, что они едва успели раскрыть объятия, чтобы поймать этого вихревого, счастливого, пахнущего лимоном и смехом сына. Он утонул в их объятиях — в маминых мягких, папиных сильных, и впервые за несколько месяцев почувствовал, как с его плеч спадает груз взрослой жизни, груз ответственности, груз того, что он теперь сам за себя, и можно просто быть маленьким, можно просто стоять, обнявшись с самыми родными людьми, и слушать, как мама гладит его по спине и шепчет: «Соскучились, сынок, очень соскучились». Минхо тем временем поднялся с пола, одёрнул футболку, которая задралась во время их возни, и почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее от волнения, потому что сейчас он впервые встретится с родителями Джисона, и это было важнее любой работы, любого экзамена, любого испытания, которое ему доводилось проходить в последние три года. Он попытался пригладить волосы, которые тоже растрепались за время их битвы, и принял максимально приличный вид, насколько это было возможно после того, как его только что кусал за руку собственный парень. Когда Джисон наконец отлип от родителей, весь красный, счастливый и растрёпанный до такой степени, что его кудряшки торчали в разные стороны, как у маленького пуделя после душа, Минхо шагнул вперёд и низко, очень почтительно поклонился, как того требовали традиции и уважение к старшим. — Здравствуйте — сказал он, и в его голосе чувстововалась искренняя, немного взволнованная вежливость. — Я Ли Минхо. Очень рад наконец с вами познакомиться. Сони... то есть Джисон много о вас рассказывал. Мама Джисона смотрела на него несколько секунд, а потом её лицо расплылось в улыбке, которая делала её очень похожей на сына. — Бедный парень — сказала она, смотря на Минхо, но обращаясь к Джисону, который всё ещё стоял, прижавшись к папиному плечу — Он, кажется, достаточно натерпелся от тебя за сегодня. Джисон моргнул, не сразу поняв, о чём мама говорит, а потом вспомнил, что он только что делал с рукой Минхо, и его лицо залилось краской такого густого оттенка, что каштановые кудряшки на его голове показались на его фоне почти белыми. Он послушно отпустил папу, подошёл к Минхо и, вместо того чтобы извиниться или сделать вид, что ничего не произошло, просто схватил его за руку, которую только что кусал и начал поглаживать место укуса большим пальцем, как бы говоря: «Я люблю тебя, если даже кусаю». Минхо, в свою очередь, не убрал руку, а наоборот, чуть сжал ладонь в ответ, и этот маленький жест не ускользнул от внимательного взгляда мамы Джисона, которая поняла всё без лишних слов. Мама Джисона шагнула к Минхо вплотную и осторожно, почти трепетно, положила руку ему на щеку — тёплую, мягкую, пахнущую мамиными духами и чем-то домашним, и погладила его скулу большим пальцем, такой красивый, такой серьёзный и так трогательно смущающийся под её взглядом. — Какой же ты красивый — сказала она, и в её голосе было столько искреннего восхищения, что Минхо почувствовал, как его уши начинают розоветь, а внутри поднимается что-то тёплое, похожее на благодарность, потому что мама Джисона смотрела на него не как на чужого, а как на почти родного, и это было то самое принятие, которого он боялся и на которое так надеялся. — Сони нам рассказывал, но фотографии и видеозвонки, знаешь, не передают и половины. Ты очень красивый парень, Минхо. Минхо открыл рот, чтобы что-то ответить — поблагодарить, сказать что-то вежливое и уместное — но в этот момент к ним подошёл отец Джисона, большой, добродушный мужчина с лёгкой щетиной и очень знакомыми глазами, которые сейчас смотрели на жену с притворной обидой, больше похожей на ласковую шутку. — На молоденьких тебя потянуло, что ли, женушка? — спросил он, укоризненно качая головой, и в его голосе звенел смех, который был таким же заразительным, как у его сына. — Я ещё ничего, я ещё ого-го! А ты уже на мальчиков заглядываешься. Мама Джисона рассмеялась — громко, звонко, и этот смех смешался со смехом Джисона, который уже давился от хохота, потому что его родители были лучшими на свете, и даже в такой важный момент знакомства они умудрялись шутить и создавать вокруг себя атмосферу такой любви и лёгкости, что Минхо, стоявший в центре этого маленького семейного круга, почувствовал, как напряжение покидает его плечи, и он тоже улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой с ямочками, о которой Джисон говорил в своём сонном телефонном разговоре, и которая теперь, кажется, становилась его постоянным спутником. — Я тебя люблю, старичок — сказала мама, шутливо толкая папу в плечо. — Но правда — добавила она уже серьёзнее, поворачиваясь к Минхо — очень красивый. Сони, ты нашёл себе сокровище. Джисон, который всё ещё держал Минхо за руку, просиял и прижался плечом к его плечу, чувствуя, как тепло разливается по всему телу от этих слов, от этой встречи, от того, что самые важные люди в его жизни наконец-то оказались в одной комнате и, кажется, полюбили друг друга с первого взгляда — ну, может быть, не считая того момента, когда Джисон вцепился зубами в руку Минхо, но про это они решили пока не вспоминать. Мама Джисона привезла с собой целую сумку домашней еды — такого количества контейнеров, банок и пакетов хватило бы, чтобы прокормить небольшую армию, но армии, к сожалению, были только они вчетвером, поэтому еда была разложена по тарелкам, разогрета и подана на стол, который Джисон, в свою очередь, накрыл с такой тщательностью, будто собирался принимать королевскую семью, а не своих родителей. Скатерть была выглажена, салфетки сложены треугольниками, приборы разложены в правильном порядке (Джисон специально гуглил, как это делается, и всё равно перепутал вилки, но никто не заметил). Минхо сел за стол рядом с Джисоном, напротив его родителей, и чувствовал себя немного не в своей тарелке — не потому, что ему было некомфортно, а потому, что он отвык к такого семейого ужина, где все улыбаются, передают друг другу хлеб, нахваливают еду и спорят о том, кому достанется последний кусок мяса. За последние три года он ел в одиночестве, стоя у плиты или сидя на краю кровати с тарелкой на коленях, и этот шум, эти разговоры, этот смех и то, как мама Джисона подкладывала ему добавку, приговаривая: «Ешь, ешь, худой какой, совсем себя не кормишь» — всё это было настолько новым, настолько тёплым, что у него защипало в глазах, и ему пришлось опустить голову и сделать вид, что он очень увлечён своей тарелкой, чтобы никто не заметил его предательской влажности. Джисон, сидевший рядом, всё понял без слов — он просто взял руку Минхо под столом и сжал её, и этого было достаточно. Еда была, как всегда у мамы Джисона, божественной — суп, который хотелось есть бесконечно, мясо, таявшее во рту, салаты, картошка, соленья, пирожки с капустой, от которых невозможно было оторваться, и компот из сухофруктов, который Джисон обожал с детства и который мама привезла в трёх литровых банках, потому что знала, что сын скучает. Минхо ел и чувствовал, как его организм, измотанный работой, недосыпом и вечной спешкой, наполняется не просто калориями, а чем-то большим — заботой, любовью, тем самым домашним уютом, которого он был лишён так долго. После ужина, когда все были сыты и довольны, а мама Джисона уже начала мыть посуду (Джисон пытался ей помочь, но она отгоняла его тряпкой, приговаривая: «Ты своё уже отмыл, иди отдыхай»), отец Джисона подошёл к Минхо и хлопнул его по плечу. — Пойдём, прогуляемся — сказал отец, накидывая куртку. Минхо посмотрел на Джисона — тот сидел на диване, смотрел на них с мамой одновременно встревоженными и укоризненными глазами, и было понятно, что он очень хочет пойти с ними, но понимает, что этот разговор нужен только двоим. — Пап — сказал Джисон голосом, в котором звучала такая просьба, такая мольба, что даже каменное сердце растаяло бы. — Ты только... не слишком... ну... — Не съем я его — буркнул отец обиженно, но в его глазах прыгали смешинки, которые делали его похожим на сына. — Честное слово, все вы одинаковые. Что мать, что сын. Что вы ко мне привязались, как будто я монстр какой-то. — Ты не монстр, пап — сказал Джисон, подходя и обнимая отца за плечи. — Ты самый лучший. Но Минхо-хён — он... он очень важен для меня. Так что... — Всё, понял — отец чмокнул его в макушку, поверх кудряшек, и подмигнул Минхо. — Пошли, парень. Пять минут, и вернёмся. Они вышли на улицу. Солнце уже садилось за крыши домов, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и Минхо подумал, что такой закат — хороший знак, что всё будет хорошо, что этот разговор, каким бы он ни был, закончится хорошо. Они дошли до детской площадки у дома. Отец Джисона сел на лавочку и похлопал рядом, приглашая Минхо сесть, и тот послушно опустился рядом, чувствуя, как внутри него снова нарастает напряжение, как перед самым важным экзаменом в жизни. — Слушай, Минхо — начал отец, глядя куда-то вперёд, на закат, а не на собеседника, и это почему-то делало разговор легче. — Ты парень взрослый, я вижу. Сам за себя отвечаешь и работаешь. Это я уважаю. — Спасибо — тихо сказал Минхо. — Но сын у нас один — продолжил отец, и в его голосе появилась та самая отцовская серьёзность, от которой обычно хочется выпрямить спину и смотреть прямо перед собой. — Джисон — он... он особенным был с самого детства. Шумный, весёлый, всех обнимает, каждому радуется. Мягкий. И очень хрупкий, хотя сам не показывает. И когда он нам сказал, что у него есть парень, мы сначала, конечно, переживали — не потому что мы против, а потому что сына своего знаем. Он весь в мать — отдаётся чувствам без остатка. Сердце своё дарит, не думая о последствиях. Минхо молча слушал. — Скажи мне — отец повернулся к нему, и его глаза смотрели внимательно, серьёзно, по-мужски — ты правда его любишь? Не просто так, не потому что удобно, не потому что некуда идти, а по-настоящему? Минхо не задумался ни на секунду. Ответ пришёл сам собой, выплеснулся из самого глубокого, самого потаённого уголка его души, где хранилось всё, что он чувствовал к этому кудрявому, шумному, невыносимо родному человеку. — Да — сказал он, и его голос даже не дрогнул. — Я люблю его. Больше, чем что-либо в этой жизни. Он... он спас меня, если честно. Я не знаю, говорил ли он вам, но... до того как мы стали жить вместе, я был один. И я уже забыл, как это — просыпаться и чувствовать, что есть ради чего жить. А теперь... теперь просыпаюсь каждое утро и вижу его кудряшки на подушке, и знаю, что всё, что было раньше оно того стоило, потому что привело меня к нему. На площадке стало тихо, даже ветер, кажется, затих, чтобы не мешать. Отец Джисона смотрел на Минхо несколько долгих секунд, и в его глазах что-то менялось — настороженность уступала место теплу, а тепло — чему-то ещё, похожему на принятие, на благословение, на то, что отцы чувствуют, когда понимают, что их ребёнок в надёжных руках. — Хороший ты парень, Минхо — сказал он наконец, и его голос стал мягче, почти таким же, как у мамы Джисона. — Тяжёлый у тебя взгляд, тяжёлая жизнь, я чувствую. Но глаза добрые. И сына моего любишь. Он положил руку на плечо Минхо и чуть сжал — не похлопал, а именно сжал, как делают мужчины, когда хотят передать что-то важное без слов. — Не смей обижать моего сына — сказал он, и это прозвучало не как угроза, а как просьба. — Никогда. Слышишь? Я тебя не знаю ещё хорошо, но я тебе доверяю. Не подведи. — Никогда — сказал Минхо. — Я никогда не обижу Джисона. Я скорее умру, чем сделаю ему больно. Отец улыбнулся — широко, так же, как улыбается Джисон — и похлопал Минхо по плечу уже легче, почти по-дружески. — Ну вот и славно — сказал он, поднимаясь с лавочки. — Пошли обратно, а то моя жена нас сейчас искать пойдёт, и тогда нам обоим достанется. Они пошли назад, к дому, и Минхо чувствовал, как внутри него что-то меняется — будто с его плеч сняли ещё один невидимый груз, тот, который он нёс с тех пор, как понял, что ему нужно будет знакомиться с родителями Джисона и доказывать, что он достоин их сына. Груз исчез, и на его месте появилась лёгкость, почти невесомость, и идти стало легче, и дышать стало легче, и думать о будущем стало легче. Когда они вошли в квартиру, Джисон и мама Джисона сидели на диване и смотрели какую-то дораму, причём мама комментировала каждую сцену, а Джисон закатывал глаза и говорил: «Мам, ну это же просто кино, зачем ты плачешь». Увидев отца и Минхо, Джисон тут же вскочил и посмотрел на них так, будто хотел прочитать ответ на самый главный вопрос в мире — вопрос о том, всё ли в порядке, приняли ли его, поняли ли, что Минхо — это не временно, что он навсегда? Минхо поймал его взгляд и чуть заметно кивнул — едва заметно, только для него, только для этих огромных, встревоженных глаз. И Джисон выдохнул — так, будто не дышал всё то время, пока они гуляли. И улыбнулся. Мама Джисона, которая наблюдала за этим безмолвным диалогом, улыбнулась тоже и встала с дивана, потягиваясь. — Ну что, дорогие мои — сказала она. — Чай будем пить? У меня тут, между прочим, есть пирог с яблоками, который я специально испекла... — Мама, ты моя любимая — сказал Джисон, бросаясь к ней с объятиями. А потом они пили чай с яблочным пирогом, и мама Джисона рассказывала смешные истории о том, как Джисон в детстве боялся собак настолько, что однажды залез на дерево и просидел там два часа, пока папа его не снял, и Джисон краснел и говорил «мам, хватит», а Минхо слушал и улыбался. *** Прошло несколько месяцев. Минхо и Хёнджин наконец закончили школу. Одиннадцатый класс остался позади — со всеми его контрольными, экзаменами, бессонными ночами и постоянной усталостью, которая, впрочем, у Минхо была всегда, так что он даже особо не заметил разницы. Но в отличие от школы, впереди был университет. Минхо поступил туда, куда хотел — на архитектора. Мечты сбывались, пусть и не сразу, пусть через три года работы на износ и почти полного отсутствия веры в то, что у него вообще может быть будущее. На выпускной пришли все. Хёнджин, который держал Феликса за руку и улыбался очень тёплой улыбкой. Феликс, который уже успел всплакнуть два раза — просто потому что он всегда плакал на всех важных мероприятиях, даже если это был выпускной его парня, а не его собственный. Одноклассники Минхо, которые за полгода привыкли к тому, что самый неприступный парень школы теперь ходит с кудрявым десятиклассником и почему-то перестал быть таким холодным. И родители Джисона — мама и папа, которые приехали специально, чтобы поддержать своего второго сына. Мама так и называла Минхо — «второй сын» — с того самого дня, как они познакомились, и Минхо каждый раз чуть краснел от этих слов, хотя внутри ему хотелось плакать от счастья. Церемония была долгой, скучной и очень торжественной. Директор говорил что-то про важные жизненные этапы. Учителя вручали аттестаты, и когда назвали фамилию Минхо, Джисон хлопал так громко, что на них оборачивались. Минхо поднялся на сцену, принял свой аттестат, и в этот момент мама Джисона не выдержала — достала платок и начала вытирать глаза, потому что смотреть на этого мальчика, который три года был совсем один, а теперь стоит на сцене, улыбается и смотрит в зал, где его ждут, было просто невозможно без слёз. — Мам, ты чего? — спросил Джисон, заметив, что она всхлипывает. — Ничего — ответила мама, вытирая глаза. — Просто я очень рада за него. Он такой молодец. Нашёл в себе силы. Никогда не сдавался. И такой красивый сегодня... Отец Джисона молча обнял жену за плечи и тоже улыбнулся, глядя на Минхо, который спускался со сцены и направился к ним. После церемонии, когда все фотографировались, обнимались и поздравляли друг друга, мама и папа подошли к Минхо. — Минхо — сказал отец, и в его голосе было что-то такое, от чего Минхо сразу напрягся — — Мы с мамой хотим тебе кое-что подарить. — Вы и так уже... — начал Минхо, но мама перебила его, сунув в руки ключи. Ключи от машины. Новенькие, блестящие, с логотипом известной марки. Минхо посмотрел на них, переведя взгляд с одного на другого. — Что... — выдохнул он. — Что это? — Это твоя машина — сказала мама спокойно, будто речь шла о носках или о какой-нибудь мелочи. — Мы подумали, что раз ты теперь студент, и университет находится далеко от дома, и на общественном транспорте ездить долго и неудобно, то... Она не договорила, потому что Минхо стоял и смотрел на неё мокрыми глазами, и было понятно, что он не слушает, потому что внутри него всё рухнуло, а потом собралось заново, но уже по-другому. — Вы не должны были — сказал он, и голос его дрожал. — Я вам ничего... я даже... — Ты наш сын — сказал отец просто, и это слово — «сын» — стало последней каплей. Минхо заплакал. Не сдержался. Не смог сделать вид, что он сильный и ко всему привык. Просто упал в объятия мамы Джисона и зарыдал, как ребёнок, который слишком долго не позволял себе плакать. Мама гладила его по голове, приговаривая: «Ну что ты, ну что ты, сынок, всё хорошо, мы же любим тебя». А папа стоял рядом и хлопал его по плечу, и у самого глаза были подозрительно влажными. Джисон стоял в стороне и смотрел на эту картину, и его сердце разрывалось от счастья. Он знал, что его родители приняли Минхо. Знал, что они любят его. Но чтобы вот так — машина, в которой хён так нуждался, о которой даже боялся мечтать — это было больше, чем просто подарок. Это было: «Ты наш. Ты с нами. Мы заботимся о тебе». — Пап — сказал Джисон, подходя и утирая собственные слёзы, которые всё-таки предательски вылезли. — Вы с мамой... вы лучшие. — Знаем — ответил папа, но голос у него тоже дрожал. Минхо наконец оторвался от мамы Джисона, вытер лицо рукавом — по-детски, некрасиво, но очень искренне — и посмотрел на родителей Джисона. На маму, которая улыбалась и снова плакала одновременно. На папу, который старался держаться, но всё равно шмыгал носом. — Спасибо — сказал Минхо, и в этом спасибо было всё. — Я... я даже не знаю, что сказать. — Ничего не говори — мама обняла его ещё раз. — Просто будь счастлив. Это всё, что нам нужно. Вечером был банкет — одноклассники Минхо и Хёнджина сняли небольшой зал в кафе, украсили его шариками и гирляндами, заказали пиццу и торт, и на удивление всё получилось очень душевно, без пафоса, почти по-домашнему. Джисон и Феликс, конечно, пришли — старшие не могли представить этот вечер без своих парней, да и никто уже не удивлялся. Но тут была одна проблема. Минхо в костюме — это было что-то, к чему Джисон был абсолютно не готов. Чёрный пиджак, белая рубашка, брюки, которые сидели просто идеально, и волосы, уложенные чуть назад, открывающие красивый лоб и эти глаза, которые сегодня, казалось, светились темнее и ярче, чем обычно. Джисон смотрел на него и понимал, что он самый красивый человек в этом зале. Вообще на свете. И, кажется, не он один это понимал. — Вы только посмотрите на Минхо — слышалось то тут, то там. — Он такой красивый сегодня. И вообще, он всегда был красивый, но сегодня особенно. Почему он не смотрит на нас, а всё время с этим мелким? Джисон услышал это краем уха и сразу напрягся. К этому он привык. Называли его так уже полгода, и Джисон уже почти не обижался. Но то, как некоторые девчонки смотрели на его хёна — томно, заинтересованно, с намёком — ему категорически не понравилось. И поэтому, когда началась медленная музыка, и все потянулись танцевать, Джисон не отпускал Минхо ни на шаг. Он буквально прилип к нему. Держал за руку, когда они шли к столу. Сидел так близко, что их бёдра касались. А когда Минхо вставал за напитками, Джисон вставал вместе с ним и шёл следом, как маленькая кудрявая тень. Минхо заметил это почти сразу, но ничего не сказал — наоборот, ему было приятно. Ему нравилось, когда его Сони ревновал. Это было мило и забавно, и ещё это показывало, что он нужен, что его ценят, что его не готовы делить с кем-то ещё. — Ты чего такой липкий сегодня? — спросил он всё-таки, когда они вернулись с третьей порцией коктейля и Джисон снова сел так близко, что оказался практически у него на коленях. — Ничего — буркнул Джисон, отворачиваясь. — Просто настроение такое. — Настроение? — Минхо усмехнулся. — Или ревность? — Какая ревность? Я не ревную. Я вообще никогда не ревную. — Ага — протянул Минхо, глядя, как Джисон стреляет глазами в сторону девчонки, которая только что попыталась подойти и что-то сказать Минхо. Та, заметив этот взгляд, быстро ретировалась. — Сони — позвал Минхо. — Что? — Иди сюда. Он притянул его за талию, усадил к себе на колени — прямо посреди зала, не стесняясь никого. Джисон сначала дёрнулся, покраснел, зашипел: «Хён, тут люди!», но Минхо не обратил на это внимания. — Пусть смотрят — сказал он. — Ты мой. Я твой. И никто между нами не встанет. А потом поцеловал его. Прямо так, при всех. Не стесняясь. Джисон обмяк. Потому что от поцелуев Минхо он всегда обмякал, это было рефлексом, с которым он ничего не мог поделать. — Больше не ревнуешь? — спросил Минхо, отстраняясь. — Я и не ревновал — пробормотал Джисон, прижимаясь носом к его щеке. — Просто ты слишком красивый. Это нечестно. — Ты тоже милашка — Минхо улыбнулся, и ямочки на его щеках стали глубже. — Особенно когда злишься. — Я не злюсь. — А кто сейчас надулся как рыба фугу? — Хён! Минхо рассмеялся, обнял его крепче и закружил в медленном танце, хотя музыка давно уже перестала быть медленной. Джисон сначала пытался сопротивляться — потому что так не танцуют, и вообще им сейчас ноги отдавят — а потом просто расслабился и положил голову ему на плечо. Феликс и Хёнджин танцевали рядом. Феликс тоже прилип к своему парню не хуже, чем Джисон к Минхо, и периодически что-то шептал ему на ухо, от чего Хёнджин краснел и прятал улыбку у него в волосах. — Они такие милые — сказал Феликс, кивая в сторону Минхо и Джисона. — Кто? — спросил Хёнджин, хотя прекрасно понял. — Наши кудрявые барашки — Феликс усмехнулся. — Твой Джисон — поправил Хёнджин. — Мой Минхо. Хотя... кажется, они уже давно стали нашими общими. Феликс ничего не ответил, только прижался крепче. Позже, когда вечеринка закончилась и все разошлись, Минхо вёл Джисона домой, держа его за руку. Ночь была тёплой, звёзды светили ярко. — Хён — сказал Джисон, когда они подходили к подъезду. — М-м-м? — Я очень рад, что ты у меня есть. Минхо остановился, посмотрел на него. — Я тоже, Сони — сказал он. — Очень. И поцеловал его — нежно, медленно, у самого подъезда, под звёздами. Внутри у Джисона всё пело. Выпускной закончился, и впереди было лето, а потом университет, и новые заботы, и новые радости. Но главное оставалось неизменным — они были вместе. А это значило, что всё будет хорошо.