Тени на стенах

Небольшой, но уютный дом утопал в тишине раннего утра. Первые лучи солнца, мягкие и тёплые, проникали сквозь полуопущенные занавески, заливая комнату золотистым светом. Где-то на кухне тихо потрескивало масло, и воздух наполнился домашним ароматом жареных яиц, тёплого риса и еле уловимого соевого соуса. Было ясно: мама снова готовила рисовый омлет — тот самый, который Жан обожал в детстве. Он, конечно, и сейчас его любил, но упорно делал вид, будто вырос, и ему давно не нужны мамины «подачки». — Жанчик, ты встал? — донёсся заботливый голос из кухни, такой ласковый, как будто ему снова было шесть, а не восемнадцать. «Жанчик... Когда она уже перестанет меня так называть? Я же не ребёнок», — с раздражением подумал он. Парень тяжело вздохнул и, отбросив одеяло, сел на край кровати. Взгляд скользнул к зеркалу: помятое лицо, взъерошенные волосы, глаза ещё сонные, но упрямые. Она растила его одна. Отец ушёл сразу, как только узнал о беременности, и с тех пор мама тянула всё на себе — без жалоб, без истерик, с какой-то упрямой нежностью, которую Жан сначала впитывал как воздух, а потом начал отвергать. Слишком рано решил стать взрослым. Слишком рано почувствовал злость. Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Он потянулся к нему и увидел сообщение от своей напарницы: «Встречаемся у фонтана в парке в 7:30. Нужно всё обсудить ещё раз.» Он недовольно сморщился и на ходу накатал ответ: «И тебе доброе утро, Мерсер. Почему в парке? В чём проблема обговорить всё в школе?» Ответ пришёл почти сразу: «Кирштайн, мы не должны отсвечиваться. Не опаздывай.» 7:10. — Чёрт, — выругался Жан, соскочив с кровати. Времени было впритык. Душ — наспех. Зубная щётка — на бегу. Одежда — первое, что подвернулось под руку: тёмные джинсы, серый худи, куртка. Он уже почти вылетел из комнаты, когда у порога его остановила мама. В руках — пластиковый контейнер, на крышке — аккуратно приклеенная записка с карамельным сердечком в углу. — Доброе утро. Ты не будешь завтракать? — спросила она, с едва уловимой надеждой в голосе. — Нет. Мне не до этого, я тороплюсь, — бросил он, уже отворачиваясь. — Тогда возьми с собой, — не сдавалась она, протягивая контейнер. На долю секунды он замер. Хотел, как обычно, отмахнуться. Сказать что-то резкое. Но вместо этого закатил глаза, молча взял завтрак и запихнул в рюкзак. Она не обиделась. Просто смотрела ему вслед с тем же взглядом, в котором всегда были тепло и усталость. Он вышел в гараж, накинул шлем и оседлал свой мотоцикл. Когда двигатель загудел, мама уже вернулась на кухню. Мотоцикл мчал по ещё сонным улицам, рёв двигателя рассекал утреннюю тишину. Жан ехал быстро — привычно, уверенно, будто скорость могла стереть всё то, что копилось внутри. Ветер бил в лицо, остужая мысли, но не заглушая их. Он вспомнил, как мама стояла у порога — с контейнером и запиской. Маленький жест. Таких было много. Она всегда старалась — даже после всех этих лет, даже после всего, что он говорил ей в порыве злости. «Зачем она вообще продолжает?» Он стиснул зубы, чуть сильнее нажав на газ. Потому что она его мать. Потому что у неё никого, кроме него. Потому что, несмотря на всё, она всё ещё верит, что в нём что-то осталось от того самого мальчишки, что бежал к ней с рисунками, испачканными в красках. Он сам давно в это не верил. «Если бы я мог просто сказать ей «спасибо»… хотя бы раз нормально…» Но вместо этого — резкость. Молчание. Стена, за которой пряталась его вина. Он вспомнил, как впервые закричал на неё. Как швырнул в стену кружку, когда был в тринадцать раз наказан за курение. А она только вытерла осколки, не сказав ни слова. Ни упрёка, ни слёз. Только опустившиеся плечи. Он ненавидел себя за это. До сих пор. Но говорить об этом было слабостью. А он не мог позволить себе быть слабым. Никому. На светофоре он остановился. Город оживал: люди выходили из подъездов, открывались кофейни. Он скинул одну руку с руля, открыл рюкзак и нащупал контейнер. Пальцы коснулись приклеенной записки. "Пусть будет. Все равно есть захочется." Жан глубоко вдохнул и вновь выжал газ. Парк был уже близко. Девушка сидела на спинке скамейки, закинув ноги на сиденье, и лениво щурилась на фонтан. Вокруг сонный парк начинал оживать: бегуны, собачники, редкие школьники с рюкзаками. Она достала телефон, глянула на время — 7:31. — Опаздывает, — пробормотала себе под нос. Жан появился спустя минуту. Мотоцикл заглушил, скинул шлем и поправил волосы, как будто кто-то здесь вообще оценивал его укладку. — Ну что, «пунктуальная» Мерсер, — с усмешкой начал он, — с каких это пор мы так строго следим за временем? Она, не отрываясь от мерцающей в утреннем свете воды фонтана, холодно ответила: — С тех пор, как нам нужно подстроить твою «случайную» царапину на машине Флока. Парень прищурился, его взгляд стал сосредоточенным, он повернул голову в её сторону: — Когда будем выполнять? Тина коротко кивнула, сдержанно глядя в пустоту: — Сейчас. Он приезжает в школу без пяти восемь, это и будет твой шанс. Я растворюсь в толпе и буду наблюдать издалека. — То есть, мне нужно слегка поцарапать его машину, а потом загладить вину приглашением на вечеринку? — в уголках губ мелькнула тень иронии. — Верно, — холодно подтвердила она, не меняя выражения лица. — Если что-то пойдёт не так — импровизируй. Я буду рядом и при необходимости помогу тихо свалить. Жан замер, тщательно прокручивая в голове каждый свой следующий шаг. После нескольких секунд раздумий, его взгляд устремился на Тину — она была бледна и заметно истощена. Он слышал, что в начале года её родители погибли в автокатастрофе, и вряд ли она успела сегодня позавтракать. Медленно опуская руку, он достал из рюкзака тёплый контейнер и осторожно протянул ей. — Что это? — с легкой настороженностью спросила Тина, приподнимая бровь. Жан, стараясь сохранить безразличный тон, ответил: — Завтрак. Я сам по утрам почти не ем, а выбрасывать жалко. В голосе Жана звучала холодная отстранённость — чтобы Тина не заподозрила, что он вдруг стал заботливым. На самом деле ему просто не хотелось, чтобы его напарница оказалась голодной и ослабленной ещё до того, как они приступят к делу. Это было слишком важно, чтобы отвлекаться на такие мелочи. — Спасибо... — тихо, с лёгкой неловкостью, взяла контейнер Тина. Её глаза скользнули по аккуратно приклеенной записке, и на губах застыла едва заметная ухмылка: — «Жанчик». Кирштайн почувствовал, как кровь приливает к лицу, и в спешке схватил бумажку, словно боясь, что кто-то увидит этот трогательный жест его мамы. Листок бумаги, согнутый вдвое, дрожал в его руках. «Приятного аппетита, Жанчик! Сегодня у тебя всё получится.» — Чёрт, мама! — с раздражением выдавил он, скомкав записку и засовывая её в карман куртки, словно это могло спрятать всю его неловкость. Его взгляд, тяжёлый и прищуренный, встретился с глазами Тины. — Чтобы никому, поняла? — сказал он резко, будто пытался придать словам вес. Тина лишь слегка улыбнулась, прикрывая ладонью рот, чтобы скрыть тихий смешок. — Конечно, конечно, «Жанчик». Я никому не скажу, — её голос был игривым, но за холодной маской мелькала какая-то мягкость. Жан повернулся, шагнул к мотоциклу, крепко сжал в руках шлем. Его движения были резкими, нетерпеливыми, отражая внутреннее напряжение. Он глубоко вдохнул, сжал зубы и холодно произнёс: — Нам пора. Время поджимает. Утренний свет мягко играл на блестящем металле байка, а в воздухе уже чувствовалась лёгкая трель пробуждающегося города. Но в этот момент для Жана и Тины важнее был лишь предстоящий план — и минутная слабость казалась роскошью, которую они не могли себе позволить.