Снова жить...

***

      Пять месяцев свиданий были стихийным бедствием для многих, ибо их любовь была похожа на ураган в хорошем смысле. Тихий и разборчивый в отношениях Тэхён влюбился тогда во взбалмошного альфу, как говорится – на свою голову, потеряв и покой и хорошие оценки в универе. Родители омеги думали, что вот она – их погибель в лице Чон Чонгука, который их хорошего мальчика сбил с панталыку, как они выражались, и вывернул устоявшийся мир наизнанку. И как бы кто из них не противился, в итоге законный брак был зарегистрирован, и обе стороны – чета Чон и папа Ким, будучи одиноким, перекрестившись, отпустили своих детей набивать собственные шишки, купив им квартиру в тихом районе.       Родители именно так и представляли их союз – бурный поток, сметающий преграды, но увы и ах – каким-то чудом Чонгук под зримым контролем Тэхёна становился всё устойчивее и солиднее, и их пятилетний брак, как чётко продуманная конструкция, с каждым годом крепла, и каждый элемент выполнял свою роль, поддерживая целостность.       Родители омеги, спустя год после их свадьбы, переселились в Японию, в страну сакур и вечной молодости, посчитав, что лучшие родственники – это те, которые живут на другом континенте. Папа же альфы остался здесь, так сказать на чеку, а вдруг детям что-нибудь нужно будет, а он и рядышком, тем более что работа здесь, да и вообще – его опыт психолога никогда не будет лишним.       Прочным фундаментом брака молодых служило их общее чувство юмора и ярое желание жить не как все, и именно это самое чувство помогло им сблизиться ещё на втором или третьем свидании, когда Тэхён, пытаясь произвести впечатление на Чонгука и очаровать его своей харизмой, опрокинул бокал красного вина на брюки альфы, и вместо паники выдал:       — Не обращай внимания на эту мелочь, милый, теперь у нас есть повод купить тебе новые брюки, в цвет этого прекрасного бордо, — Чонгук тогда расхохотался и понял, что с этим омегой даже катастрофы превращаются в забавные истории.       Их брак, как мощные несущие стены, складывался из взаимного уважения – из тихого, надёжного, из того, что не требует громких клятв. Чонгук никогда не высмеивал увлечённости Тэхёна всякими винтажными книгами, которые он едва ли читал, хотя мог составить резюме только по названию, а сам Тэхён не укорял привычку альфы разбирать и собирать бытовую технику «просто чтобы понять, как та работает», и всё чаще уступал место альфе у плиты, напевая тому деферамбы, что мол, лучшие повара – это всё-таки мужчины. Чонгук, как губка, принимал на свой счёт комплименты о своей стряпне, а Тэхёну только это и нужно было, только бы не готовить... Ещё они умели слушать и слышать друг друга, и не просто так, а по‑настоящему слушать, не перебивая и не планируя ответ, пока кто-то из них говорил.       Свою собственную идеальную цветовую гамму быта они тоже подбирали вместе: от выбора тёмно‑бежевых штор, пропускающих утренний свет так, чтобы он ложился золотистыми пятнами на паркет, до расположения книг на полках – и не по алфавиту, а по росту книг и по оттенкам корешков, потому что, как говорил Тэхён «так глаз отдыхает». Даже их новенькая кофемашина, блестящая хромированная штуковина с тремя режимами помола зёрен, стояла на своём постаменте – на строго отведённом для неё месте, справа от раковины, на расстоянии вытянутой руки от двух любимых кофейных чашек, которые Тэхён купил у какого-то барыги на рынке; прям с земли и купил – тому видать не хватало на бухло, ну омега его и выручил, и купил за копейки, но как оказалось – это было чешское стекло! Даже полотенца в их ванной комнате были подобраны в тон кафельной плитке и узорам на фресках, а на кухне всегда пахло корицей и свежемолотым кофе, в соответствии с их природными запахами – да-да, даже в этом они совпали!       Чонгук часто сам заваривал кофе по особому и тайному ритуалу, хотя Тэхён же сам и рассказал ему эту тайну, что нужно кофе сначала чутка обжарить в турке до жареного аромата, а потом залить кипятком и дать пенной шапочке подняться, но это же тайна, вот Тэхён и делал вид, что сам в восторге от мастерства супруга...       Их квартира на пятом этаже с видом на парк казалась островком стабильности в суетном городе. По утрам солнечные лучи пробивались сквозь плотные шторы, рисуя на полу причудливые узоры. По выходным они завтракали на балконе круассанами с маслом и малиновым джемом и лепестками сакуры, который варил папа омеги и высылал из Японии, и обсуждали будущие планы – куда бы им поехать в отпуск, или какой фильм посмотреть вечером, ну или не перекрасить ли им стену в гостиной в более глубокий оттенок синего цвета.       И вот в этой выстроенной с любовью картине не хватало лишь одного элемента, того самого, который, как им казалось, должен был вдохнуть в этот прекрасный дом настоящую жизнь, дабы превратить его из безупречной декорации в шумный, живой организм, полный смеха, топота маленьких ног и нескончаемых вопросов по типу – почему пуки так неприятно пахнут и почему отец по ночам хочет съесть папочку.       Не хватало им ребёнка...       Тэхён ловил себя на том, что всё чаще он задерживает взгляд на детских колясках в подъезде, на смеющихся малышах в парке, на витринах с крошечными пинетками и чепчиками. Иногда, проходя мимо детской площадки, он представлял, как их ребёнок будет качаться на качелях, а Чонгук будет стоять рядом, придерживая его за спинку и шарахаясь на каждое движение их малыша...       Его мечты были настолько яркими, что почти казались реальностью, пока его не возвращало в его мир, в их идеальный дом, будучи пустым и бедным без детей. Тэхён очень любил читать на досуге, да и вне его тоже, особенно это были омежьи форумы с душераздирающими жизненными сюжетами про родственников мужа, пьющими не только алкоголь, но и кровь. Читал про свёкров тиранов, и часто ловил себя на мысли, что ему выпало редкое, можно даже сказать, почти сказочное везение в семейных отношениях. Замужние омеги разных возрастов делились своим горьким опытом каждый божий день: кто‑то жаловался на бесцеремонное вторжение в их личное пространство, кто‑то сетовал на бесконечные нравоучения, как нужно облюбовывать сыночку-корзиночку: как его нужно кормить и баловать в постели (да-да, и такие тоже были!), а кто‑то и вовсе описывал ситуации, где свёкр-омега стремился вытеснить «непутёвую» половину своей ненаглядной кровинушки из собственной семьи, ставя ультиматум сыну – или он или я!       На всём этом фоне его свёкр, Сокджин-щи, выглядел не просто исключением, а настоящим оазисом такта, мудрости и счастья. Этот невероятный омега с тридцатилетним стажем психолога словно воплощал в себе все лучшие качества, которые только можно было пожелать в ближайшем родственнике мужа. Его улыбка, тёплая и искренняя, редко сходившая с его лица, казалась результатом не только природной доброжелательности, но и профессиональной закалки: за годы работы с людьми он отточил умение выражать поддержку одним лишь выражением лица, добрым словом и ласковым касанием руки.       Сокджин никогда не позволял себе прямолинейных или бестактных вопросов, которые так часто отравляют жизнь многим омегам. Тэхён хорошо помнил, как многие на форумах жаловались на изматывающие вопросы по типу:       — А чем ты кормил сегодня моего сыночка? Ай-ай-ай – негоже ему кушать разогретое блюдо! Хороший муж должен стоять у плиты денно и нощно, только бы глава семейства был доволен!, — или, — Достаточно ли мальчик мой отдыхал? — а потом шли более каверзные вопросы: — Ну и когда же внуки? — или, — Вы что, не планируете детей? А когда же я стану дедушкой?! — и следовал тяжёлый вздох с фразой: — А вот в его прежних отношениях совсем всё было иначе...       В исполнении же его свёкра подобные темы звучали совершенно иначе. Вместо давления тот проявлял очень деликатный интерес:       — Тэхён-и, как ты себя чувствуешь в этом процессе? Всё ли в порядке? Может, нужна какая‑то помощь от меня? — и в этих словах не было никакого скрытого упрёка, а лишь мягкое, профессиональное тепло, умение услышать и понять без лишних слов.       Особенно ярко эта его черта проявилась в одном памятном эпизоде. На годовщину их свадьбы Сокджин подарил Тэхёну книгу по психологии о таинстве семейных уз. Многие бы на месте омеги могли бы воспринять такой жест настороженно, как тонкий намёк, а возможно даже и укол, но в исполнении Сокджина это выглядело совершенно иначе: продуманный, взвешенный подарок, в котором читалась искренняя забота о молодой семье. Словно старший омега хотел ненавязчиво поделиться знаниями, которые могут выстроить гармоничные отношения с его сыном, ну так, на всякий случай, да и в будущем с детьми, если они появятся, дай бог...       И совсем не было удивительно, что и Чонгук, выросший под влиянием такого омеги, унаследовал лучшие его качества и черты характера, как потрясающее чувство юмора и доброжелательность и ответственность. Альфа был не просто любящим мужем, он оказался невероятно чутким и внимательным супругом. В нём сочетались мужская надёжность и редкая способность замечать мелочи: он запоминал, какой чай Тэхён любит пить по утрам, замечал, когда он устал, и умел поддержать без громких слов, просто оказавшись рядом в нужный момент.       Глядя на него, Тэхён не раз думал, что именно воспитание папы сыграло в этом ключевую роль: мудрость и такт омеги словно стали частью его характера, превратив семейную жизнь в пространство взаимного уважения и поддержки...       То, что Сокджин был одинок – плохого о нём не говорило, ну мало ли отчего люди расстаются? Хотя ходили слухи, что его альфа, так и не став законным мужем, как-то быстро исчез с поля зрения, и омега так и не успел обзавестись родственниками с другой стороны – может быть это и к лучшему.       А вот у Тэхёна был единственный родственник – троюродный брат, Тэмин, с которым они росли, как родные – его родители, слишком поздно обзавелись ребёнком и слишком рано покинули этот мир, но несмотря на это омега всегда был солнечным лучиком, вечно смешливый, с ямочками на щёчках, которые появлялись каждый раз, когда тот заливался заразительным смехом. Тэмин умел радоваться мелочам, таким, как первый снег, или ароматная булочка из пекарни на углу, ну или смешной собачке в смешном свитере и сапожках на все лапы. Он был в восторге от нелепых вязаных вещей – от шапок и до кардиганов, которые были его странной, но милой причудой. Он носил ярко‑красные шапки с огромными помпонами, или с кошачьими ушками, и когда ему говорили, что это уже далеко не по возрасту, тот отвечал без тени обиды, мол,       — Это мой антидепрессант! — и смеялся, натягивая очередную чудаковатую модель, не обращая внимания на закатывания глаз окружающих, особенно Сокджина, который по какой-то причине не мог принять Тэмина с его этой вот чудаковатостью.       Рядом с омегой всегда был его спутник, именно спутник, освещающий жизненный путь, его супруг и сродная душа, Хосок – тихий, надёжный и основательный альфа, с мальства воспитанный своими дедушками. Пацифист с мозгами вундеркинда – он мог с одинаковым увлечением объяснять, как работает паровоз и разбирать с друзьями чертежи нового проекта. Его спокойствие и уверенность было сродни тихому морю в безветренный день – он успокаивал собой всё пространство, давал ощущение защищённости каждому, независимо от статуса. И чем бы ни занимался Хосок – готовил ли обед, занимался ли сыном, водил ли машину – он всё делал с некой ритуальной педантичностью.       Перед каждой поездкой он проверял давление в шинах, изучал прогноз погоды, напоминал всем пристегнуться.       — Безопасность – не паранойя или прихоть, а здравый смысл, — мягко улыбался он, а Тэмин-и закатывал глаза, дразня альфу «папочкой» и уверял, что Хосок однозначно переживёт всех динозавров.       Но, как говорится, у судьбы на всё были свои планы, и опять-таки – пути Господни неисповедимы, хотя так говорят только те, кто не испытал боль утраты, отмахиваясь от чужого горя, как от чумы...       Судьба нанесла свой безжалостный удар по самому дорогому, словно взымая плату за сладкую жизнь – вот так вот внезапно и нелепо, как умеет только она.       В тот вечер мир для Тэхёна рухнул в одно мгновение, расколовшись на «до» и «после», и осколки этого разрушения впились в душу острой, нестерпимой болью.       В тот страшный, роковой вечер Тэмин и Хосок со своим маленьким сынишкой возвращались от друзей. Было уже темно, дождь монотонно барабанил по крыше машины, дворники мерно скользили по лобовому стеклу, разгоняя потоки воды. В салоне тихо играла их любимая песня – та самая, под которую они танцевали на свадьбе: медленная, лиричная, с тёплым гитарным перебором. Тэмин тихо мурлыкал её себе под нос, слегка фальшивя на высоких нотах, и покачивал головой в такт музыке, пока Хосок поглядывал на него с нежностью, и в его глазах читалась тихая, безмерная любовь – та самая любовь, не нуждающаяся в словах. На заднем сидении в детском кресле дремал шестилетний Чимин-и, а остальное пространство было забито пакетами с гостинцами: домашние пироги с яблоками, банка малинового варенья, и даже букет ранних нарциссов – Тэмин не мог остаться равнодушным от весенних цветов со словами: — Пусть радуют меня своей красотой.       И всё это оборвалось в долю секунды...       Лобовое столкновение с фурой на мокрой трассе.       Ослепительная вспышка света в салоне, дикий скрежет рвущегося металла, звон разбитого стекла, пронзительный крик, визг тормозов – и тишина...       Гнетущая и мёртвая тишина, в которой больше не будет ни смеха омеги, ни спокойных альфьих объяснений, ни планов на лето, ни вечерних разговоров на кухне за поздним чаем, ни совместных прогулок по парку...       А потом раздался отчаянный крик ребёнка в салоне, и визг тормозов проезжающих машин. После скорая и полиция, и молодые родители навсегда остались двумя сухими строчками полицейского протокола. Две фамилии, одна дата смерти, место происшествия, скупые, бездушные формулировки: – не справился с управлением; – превышение скорости грузового транспорта; – неблагоприятные погодные условия.       Эти слова не могут вместить ни жизнь, ни любовь, ни тепло, а только боль – они лишь констатируют факт, который невозможно принять...       Дом, где ещё вчера звучали голоса трёх людей, теперь казался пустым и чужим. На спинке стула в прихожей так и осталась висеть яркая шапка с помпоном – Тэмин решил её не надевать перед самым отъездом. Там же, в прихожей стояли помытые кроссовки альфы, будто он вот‑вот должен бы вернуться. На столе недопитый стакан воды, пульт от телевизора, брошенный в спешке, и приоткрытое окно на проветривание... Каждый предмет в доме кричал о былой жизни и о том, что здесь больше не будет счастья. И сердце сжималось от невыносимой, острой боли, от осознания того, что больше никогда не прозвучит смех, не будет тёплых объятий. Тишина стала осязаемой, а пустота всепоглощающей...       Тэхён помнил те дни, как сквозь туман, пропитанные болью и горем. Он даже не заметил, как быстро примчались его родители, сражённые такой новостью. Перед его глазами стояло монотонное мелькание стен больницы: ослепительно‑белых, стерильных, безжалостно ярких, словно высвечивающих каждую трещину в душе. Эти стены тянулись бесконечно – холодные, безжизненные, поглощающие все звуки мира, кроме голоса Чонгука.       Голос альфы звучал ровно, уверенно, будто не было никаких бездонных финансовых пропастей, никаких отчаянных решений. Он был рядом – невозмутимый, надёжный, как скала посреди бушующего моря. Чонгук оплачивал всё без лишних вопросов, не требуя объяснений, не жалуясь на непомерно высокие расходы. Он просто делал то, что нужно, со спокойной и железной решимостью, которая всегда в нём присутствовала. Именно в эти горькие моменты Тэхён ловил себя на мысли, что как же хрупко и ценно счастье иметь рядом такого человека, который не убегал от проблем, а брал их на себя, молча и достойно.       Омега не спускал взора с маленького шестилетнего Чимина, с его глаз цвета дождливого заката, в которых застыла целая вселенная боли, потери и недоверия. Омежка, слава Богу, не получил ни единой травмы, но и не подпускал к себе никого, в том числе и Тэхёна, как своего самого близкого человека – настолько глубока была его боль...       Когда его забирали в приют на временную регистрацию и передержку, Тэхён рыдал, не в силах слышать его крики, и на весь корпус кричал, что он обязательно за ним вернётся.

***

      Чимин стоял в длинном коридоре учреждения опеки, в самом его углу, словно эти печальные стены могли защитить робкого ребёнка. Тусклые лампы освещали выцветший линолеумом под ногами, который когда‑то, наверное, был красным с жёлтыми ромбами, а теперь он стал бурым от времени и тысяч шагов. По бокам тянулись одинокие стулья и ряды безликих дверей с табличками, скрывающие чужие судьбы. В воздухе витал запах хлорки и старого дерева, и откуда-то издалека доносился плач другого ребёнка – далёкий, приглушённый, но от этого ещё более пронзительный.       Чимин стоял, прижимая к груди потрёпанного плюшевого зайца. Его некогда белоснежный мех стал заметно серым от времени и частых объятий, одно ухо было чуть оторвано, а единственная пуговица, заменяющая глаз, едва держалась, готовая вот‑вот упасть, как последняя слеза. На мордочке зайца виднелись следы красного фломастера – кто‑то наверное пытался нарисовать ему улыбку, но получилось как-то кривовато, а с тем и тоскливо.       Омежка смотрел на своего дядю Тэхёна так пристально и напряжённо, словно пытался проникнуть взглядом в самую его душу, отыскать там ответ на главный вопрос: остался ли в этом мире хоть один человек, которому можно доверить своё разбитое сердечко? В его взгляде читалась не детская настороженность, а глубокая, выстраданная мудрость тех, кто слишком рано узнал, что такое смерть самых близких людей, что доверие – это не данность, а риск, который может обернуться новой болью...       Процесс усыновления растянулся, как им казалось, на целую вечность, сотканную из ожиданий, сомнений и крошечных побед. Прямых, кровных родственников у Чимина не было – так уж вышло, и кандидатура молодой четы Чон была единственным претендентам. Бюрократическая машина, как и ожидалось, перемалывала их прошлое с такой скрупулёзностью, словно их готовили не к усыновлению, а к полёту на Марс. Их документы изучались с методичным, почти со зловещим хрустом: эти бесконечные очереди под хмурыми взглядами охранников, эти горы справок с подписями и печатями, формальные отказы, требующие новых уточнений, поездки в другие районы города за какой‑нибудь мифической справкой, которая «Вдруг понадобилась ещё позавчера!».       На что они надеялись – что кто-то из них сдастся?! Что ряды детского дома пополнятся ещё одной разбитой душой?       Никто не сдавался – они терпеливо выстаивали часы в душных приёмных с облупившимися стенами и скрипучими стульями, они заполняли бесконечные бланки дрожащими, от усталости, руками, они по несколько раз уточняли требования у хмурых чиновников, и даже находили в себе силы улыбаться уставшим сотрудникам опеки, иногда шутить невзначай, смягчая их сердца. Однажды Тэхён увидел, как Чонгук незаметно положил какой-то пакет на стол одного из работников – бете с потухшим взглядом и сединой на висках, со словами: — Это вам на чай.       Тот сначала нахмурился, укоризненно глядя на альфу, вздохнул, а потом и вовсе вдруг улыбнулся – впервые за всё время! И неудивительно, но уже на следующий визит этот бета сам подошёл к ним и шепнул едва размыкая губы: — Я прослежу, чтобы ваше дело пошло быстрее.       В эти моменты Тэхён любил своего мужа ещё сильнее, той щемящей и пронзительной любовью, от которой перехватывало дыхание и на глаза невольно наворачивались слёзы... Он смотрел на альфу и думал: как же ему всё-таки повезло встретить этого человека, который умеет быть опорой не на словах, а на деле, который готов сражаться за чужое счастье так же самоотверженно, как за своё. Насколько он сильно любил Чонгука, настолько ещё сильнее ненавидел этих бюрократов, готовых брать взятки откуда угодно! Он понимал, что пока руку не подмажешь, дела гладко не пойдут, и к сожалению так во многих случаях и бывает.       И наконец это случилось – они забрали омежку из детского дома, и малыш вёл себя, подобно испуганному зверьку – он забился в самый угол комнаты и боялся выходить оттуда, словно за этими пределами его поджидало новое разочарование.       Конечно, Чимин знал своего дядю Тэхёна, знал его мужа, этого высокого и красивого альфу, он не раз и не два бывал у них дома, он считал их за близких людей, но сердечку не прикажешь, и страх и недоверчивость ребёнка после гибели родителей можно было понять. Малыш настолько сильно переживал, что несколько раз опи́сался, пряча мокрые колготки и трусики под матрасом, стесняясь подойти к дяде и признаться в содеянном... Тэхён это понял по запаху, и зайдя в комнату к омежке аккуратно положил ему на постель вещи, пахнущие новизной. Он приносил ему еду и сладости и домашнюю выпечку, надеясь на контакт, и Чимин очень часто засыпал прям там, в углу, а Тэхён аккуратно переносил его в кровать, накрывал пушистым одеялом и смотрел, как у ребёнка катились слёзы сквозь сомкнутые ресницы... Он сам едва ли мог себя сдерживать, и плакал, закрыв рот ладошкой, и поправлял вспотевшие волосы малыша, прилипшие ко лбу.       Постепенно и очень медленно, словно промёрзшая земля весной, но Чимин начал оттаивать. Сначала это было едва заметно: он перестал вздрагивать от резких звуков, перестал вжимать голову в плечи, когда за окном сигналили машины. Ещё через какое-то время в их доме впервые прозвучал его смех – короткий и осторожный, будто бы на пробу, но даже это было огромным прорывом. Омежка был похож на робкий ручеёк, пробивающийся сквозь лёд, который начал снова жить, по новым условиям, в доброте и уюте.       Он начал рисовать – сначала это были угловатые домики, деревья с круглыми кронами, как лампочки без веток и листочков, потом появились тучки и облачка, а после и солнышко расцвело в самом углу. Самым драгоценным рисунком было – три фигурки рядом: две большие и одна маленькая, а возле солнышка, в его лучах, два человечка со смешными улыбками и крылышками...       Тэхён хранил эти рисунки в папке, перебирая их по вечерам, словно талисманы робкой надежды. На одном из них было нарисовано солнце с множеством лучей – оно светило так ярко, что выходило за края альбомного листа, а на обороте детским почерком была выведена фраза: «Моя семья».       Однажды вечером, когда за окном уже давно стемнело, Чимин подошёл к Тэхёну и молча протянул ему свой рисунок – на нём были изображены два омежки с цветами и шариками, держащиеся за руки.       — Это я и ты, когда я вырасту, — прошептал малыш, и в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что‑то похожее на радость.       Тэхён долго не мог успокоиться и забыть тот вечер, и помнил его во всех деталях: мягкий свет торшера, отбрасывающий тёплые пятна на паркет, запах ванильного печенья, которое они пекли днём, и тихое музыкальное сопровождение из телевизора – та самая семейная идиллия. Чимин, сидя на ковре, раскрашивал свой новый рисунок цветными карандашами, время от времени бросая осторожные взгляды на Тэхёна, и в какой‑то момент он вдруг спросил:       — А мы всегда будем вместе? — и в его голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что у Тэхёна защемило сердце.       — Конечно, всегда, — ответил он твёрдо, присаживаясь рядом на пол и обнимая омежку. Чимин на мгновение замер, а потом прижался к нему, впервые за всё время позволив себе полностью расслабиться в чьих‑то объятиях.       А спустя короткое время случилось то, чего Тэхён ждал и надеяться и о чём тайно мечтал: Чимин, забравшись к нему на колени после вечернего чтения сказки, вдруг тихо, почти шёпотом, назвал его папой... В комнате повисла звенящая тишина – часы на стене громко отсчитали несколько ударов. Чонгук, стоявший у окна, резко отвернулся к стеклу – он не произнёс ни слова, но Тэхён увидел, как дрогнули его плечи, как на мгновение напряглась спина. Альфа провёл рукой по лицу, будто стирая что‑то, и только когда он обернулся, Тэхён увидел улыбку, в которой смешались и радость и надежда... Тэхён почувствовал, как горячие слёзы катились по его щекам, но он не стал их вытирать. Вместо этого он крепко прижал к себе ребёнка, ощущая, как маленькое сердечко бьётся рядом с его собственным – ровно бьётся и спокойно, доверчиво бьётся...       Чонгук подошёл к ним, садясь на пол, и обнял их обоих, и в этот миг они стали настоящей семьёй – не по документам, а по тому, что жило в их сердцах.       В тот вечер они устроили маленький праздник: заказали торт и зажгли на нём свечи, как день рождения их новой семьи. Включили музыку и заварили вкусный чай с малиновым вареньем. Чимин впервые сам разливал чай, старательно копируя движения Тэхёна, и даже предложил,       — А давайте будем делать так каждый вечер! — и в тот момент Тэхён увидел то, что обычно оставалось невидимым: глубокую, искреннюю нежность между ними, ради которой стоило пройти через все испытания.       Они танцевали втроём, держа на руках омежку, и в этом объятии было всё – боль прошлого, надежда на будущее и та самая любовь, которая способна исцелить самые глубокие раны. И когда Чимин, уже засыпая, пробормотал:       — Спасибо, что вы есть у меня, — и Тэхён понял: все бесконечные очереди, все бессонные ночи, все тревоги и страхи были не зря, и теперь можно снова жить...