этюд без грима

«Мосфильм» встречал грохотом грузовиков и бесконечным лабиринтом коридоров. Это был город внутри города, обнесенный высоким забором, за которым время шло по своим законам: здесь в одном буфете могли обедать стрельцы в кафтанах и летчики в современных комбинезонах. Воздух был густо замешан на запахе свежей стружки из столярных цехов, разогретого асфальта и того особого, сухого аромата кинопленки, который нельзя спутать ни с чем. Василий шел, стараясь не выдавать своего замешательства перед масштабом этого места. Он миновал группу актеров, куривших у окна, и равнодушно скользнул взглядом по бутафорским колоннам. Некоторые удивленно смотрели на него, узнавая в профиле старшего Ливанова, некоторые оборачивались, а некоторые воткрытую шептались, глядя на него. Но павильоны путались, таблички на дверях казались зашифрованными посланиями. У лестницы он заметил знакомую фигуру — это был Юрка, сокурсник, который уже полгода бегал в ассистентах у осветителей, пытаясь зацепиться за производство. — Юра! — окликнул его Вася. Юрка, обмотанный какими-то кабелями, обернулся и расплылся в улыбке: — Ливанов? Ты какими судьбами? На пробы? — Вроде того, ищу Хуциева. Где он окопался? — О, Марлен… — Юрка вытер пот со лба. — Он в третьем корпусе, на втором этаже. Но ты аккуратнее, Вась. У них там сейчас сдача материала, он со среды из монтажной не выходит. Говорят, злой как черт, каждую склейку по десять раз пересматривает. Иди по длинному коридору до конца, потом налево за декорации «Войны и мира», не ошибешься. Василий поблагодарил и двинулся дальше. Путь лежал через огромный ангар, заставленный остовами старых карет и фрагментами чьих-то гостиных. Тени здесь были длинными и густыми, а звук собственных шагов по бетонному полу казался слишком вызывающим. Наконец, он наткнулся на нужную дверь. Табличка «Монтажная №4» едва держалась на одном шурупе. Вася помедлил секунду, поправил воротник — тот самый — и вошел без стука. В павильоне было сумрачно. Основной свет шел от монтажных столов, выхватывая из темноты сосредоточенные лица. Марлен стоял у одного из них. Он наклонился над лентой так низко, что свет лампы отражался в его очках двумя яркими точками. Рядом с ним девушка-ассистентка быстро черкала в журнале, которой он что-то тихо объяснял. Хуциев не поднял головы на звук шагов. Он замер, глядя на кадр, и только когда он договорил свою мысль, медленно выпрямился. Его взгляд наткнулся на Василия. В этой паузе, длившейся всего мгновение, павильон будто лишился воздуха. Марлен не шелохнулся, но Вася увидел, как дернулся уголок его рта — едва заметная судорога человека, который внезапно увидел привидение посреди рабочего дня. Но уже через секунду маска безупречного профессионала была на месте. — Василий? — голос Хуциева прозвучал ровно, но в нем была сухость пересохшего колодца. — Кажется, вы ошиблись дверью. Театральное училище находится в другом районе Москвы. — Я не ошибся, Марлен Мартынович, — Вася подошел ближе, останавливаясь у самого края монтажного стола. Он чувствовал запах табака и старой бумаги, исходящий от режиссера. — Я пришел по делу. Профессиональному. Марлен сложил руки на груди, пряча ладони под мышками. — У меня смена, Василий. Через десять минут придут актеры на озвучку. — Я много думал о вашей «тишине», — Вася проигнорировал замечание о времени. Он смотрел прямо на Марлена, не давая ему возможности отвести глаза. — Я подготовил отрывок. Совершенно другой. Мне нужно, чтобы вы посмотрели его. Не как… знакомый. Как режиссер. Дали совет. Хуциев молчал. Ассистентка рядом деликатно уткнулась в монтажные листы. В тишине цеха было слышно только размеренное щелканье какого-то аппарата в глубине. Марлен смотрел на Василия. В его глазах боролись художник, которого подкупала эта неистовая жажда правды, и человек, который боялся той искры, что проскакивала между ними. — Я не ваш мастер, — отчеканил Хуциев. — Я занят картиной. У меня нет времени на частные консультации. — Вы боитесь, Марлен Мартынович? — Вася понизил голос. Теперь он звучал низко, бархатно. — Боитесь, что я окажусь прав? Или что вы увидите в кадре что-то… лишнее? Марлен на мгновение сжал челюсти. Его интеллигентность была его щитом, но сейчас этот щит стал слишком тяжелым. — Я ничего не боюсь, Василий Борисович, — официально и снисходительно произнес он, подчеркивая отчество. — Хорошо. В четверг. В восемь вечера, когда закончится смена. В малом зале. Но учтите: я буду смотреть на актера. Ни на что другое. Он отвернулся к столу, давая понять, что аудиенция закончена. Его движения стали подчеркнуто резкими. Василий улыбнулся — дерзко и горько одновременно. Он развернулся к выходу, но у самой двери остановился. — Марлен Мартынович? Хуциев не обернулся, но его плечи заметно напряглись. — Шарф, который вы мне тогда поправили… — Вася сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Я его больше не надевал. Словно… боялся спугнуть то, что вы в нем оставили. В тишине павильона раздался резкий металлический звук — Марлен случайно задел ручку монтажного стола, и она сухо лязгнула. Режиссёр так и не обернулся. Он замер над пленкой, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели. — До четверга, Василий, — глухо бросил он в пустоту перед собой. Вася с победной улыбкой вышел в коридор. Прохладный воздух «Мосфильма» показался ему обжигающим. Он знал: стена начала осыпаться. И в четверг эта тишина наконец-то заговорит.