Щель.

      После проведённых друг с другом дней, можно было отметить сразу несколько наиболее отличающихся вещей, что приносили и благоприятные, и не самые приятные ощущения. Связано это было с разным воспитанием, разной манерой ведения бытовой жизни. Лёшу выводили из себя фантики от конфет, брошенные на каждом шагу, раздражала привычка не убирать за собой мусор сразу. Горы грязной посуды, пыль на столе и на подоконнике с бедными кактусами. Отсутствие личного пространства, когда было столь сильное желание сесть за воплощение эскизов в голове, но уже на одежду или мольберт. Ваня был излишне гиперактивным, тянущимся к вниманию двадцать четыре часа в сутки, то резко приспичило уточнить про долги по учёбе, словно нет возможности спросить о них через час. То будет явное желание сесть поблизости и дыру прожигать, а всё почему? Потому что, оказывается, лишние объятия намного важнее, нежели желанные грани свободного времяпровождения наедине с самим собой. Даже ударить его иногда хотелось, серьёзно. Пусть лучше обиженным ходит, чем:       — Знаешь, почему машинки делают бип-бип?       — Я хочу сырные палочки, приготовишь?       — В курсе того, почему так важна философия в жизни человека? Потому что на ней построена наша личность, вот даже если Вербера взять. Он часто писал о том, что..-       И снова выводил из себя его голос, его запах, бытовая инвалидность, гиперактивность, щель в зубах или хрюканье во время смеха от рандомного мема в социальных сетях. Да, возможно, это эгоистично, но Лёша просто.. не мог к этому привыкнуть или относиться со спокойствием. Радовался, когда Самойлов уезжал домой, игнорировал его сообщения, или молился о том, дабы встречу смогли наконец перенести. Надоели его вопросы, его тактильность. Надоело само существование Вани поблизости, он не вызывал внутри трепета, о нём не желалось заботиться или прижимать к себе лишний раз. Будто это излишняя, ничем не оправданная ответственность, от которой Алексей хотел бы убежать поскорее. Отношения-то вроде.. всего около месяца длятся, но почему нравятся лишь поцелуи? В остальном.. чересчур разные, неподходящие.

***

      Для Вани всё было иначе, это больше напоминало эйфорию, радость от совместного времяпровождения, когда можно не бояться быть брошенным. Стараться менять себя, верить до последнего в хорошее, стремиться к изменениям в самом себе. Подготавливать подарки, делать их собственными руками, терпеть нервотрёпку на работе, терпеть крики родителей или очередные качели настроения у Саши. Потому что никто другой не был таким же важным, как этот дурак с синими волнистыми волосами. И плевать на игнорирование, на все стёртые уже давно грани дозволенного, всё будет хорошо, обязательно. Брюнет всеми силами хотел понять искусство, чтобы в дальнейшем вместе обсуждать. Вдруг тогда удастся заслужить порцию похвалы или ответной заинтересованности? Надо верить, меняться активнее, заметнее, делать больше.       Вернёмся к основной теме, прошёл всего месяц с начала этих редких ночёвок, ежедневных встреч. Тридцать дней… Смешная даже дата, короткая, но внутри — как будто прожили не один год. Научились существовать рядом. Не идеально — нет, скорее… терпимо. Как два человека, которые не совпадают ни в чём, кроме одной странной, почти болезненной точки притяжения. Даже в голове существовали только разные ощущения и чувства, один напрямую стремился к теплу и проявлению конфетно-букетного периода, второй — к привычке видеть на столе то новую открытку, то какие-то поделки с сердечками из тик тока. Это именно привычка, нечто до болезненного сдавливающее.       Комната снова была наполовину чужой, наполовину своей. Фантики на полу из-под сникерса, чашка с засохшим внутри кофе, которую никто не помыл. Раскиданные вещи, включающие в себя футболки, носки разные, всякие кольца с интернет-магазинов. И среди всего этого — Лёша, сгорбленный над чем-то своим, сосредоточенный. Нужно успеть закончить практические работы, завершить картину в стиле авангарда и выставить на продажу… Ещё надо бы, сука, за квартиру чем-то заплатить, продуктов купить, таблеток. Низкий иммунитет даёт о себе знать во всей красе, причём достаточно неприятно.       Ваня лежал на кровати, уткнувшись в телефон, но на деле уже минут десять просто смотрел в один и тот же экран. Не читал, не листал. Просто ждал, когда тот посмотрит, скажет что-то или подойдёт. До этого, конечно, с работодателем списывался, скорее чисто для вида, ну, хоть чем-то себя занять. Но суть скорее в том, что ни одно из желаний исполнено не было. Не подошёл, не посмотрел и не сказал.       — Лёш, — поднял руки вверх, стараясь прохрустеть спиной.       — М?       — Ты занят?       — Угу.       И всё, тишина снова разлилась по комнате, как что-то вязкое. Привычное и почти родное. Почему каждый раз именно так? О чём он думает? Не хочет пообщаться? Можно ведь столько всего обсудить, обмусолить, прийти к дискуссии или пониманию смысла бытия. Ваня рефлекторно перевернулся на бок, наблюдая за ним. Долго, слишком долго, чтобы это можно было не заметить. Нельзя назвать подобное манипуляцией, нет, не так. Обыкновенные мысли, тревоги, всё те же навязчивые комплексы на подкорке сознания.       — Ты опять смотришь, — без злобы, но с заметной даже невооружённым глазом усталостью.       — А нельзя?       — Можно… просто… — он замолчал, сжал челюсть. — давишь жутко.       Слово упало очередной тяжестью, образуя настоящую пропасть между ними. Ваня отвёл взгляд. Сразу, без спора или без страха в очередной раз навязываться. Взял только телефон в руки, какую-то игру с беготнёй по поездам врубил.       — Понял.       Не перестал чувствовать, старался переключиться, подумать о другом, о хорошем. Эта граница между ними — она существовала всегда, просто раньше казалась тонкой, почти незаметной. А теперь — как режущее плоть стекло. Наверное, такое испытывал только Ваня. В чём проблема? Что сделал не так? Что испортил? Как поступать и действовать? Страшно, боязно, тревожно. Может, лучше уйти? Не мешать, давить, тратить время впустую.       Прошло ещё немного времени, сколько конкретно — никто не считал. Не особо много, может, минут тридцать. Потом Анфимов сам встал, подошёл ближе. Остановился у кровати.       — Чё ты как обиженный лежишь?       — Я не обиженный.       — Выглядишь.       Ваня едва заметно усмехнулся, убрал телефон подальше и взглянул так прямо, как только мог и умел. — А ты выглядишь, как будто я тебе мешаю. Сексом займёмся, м?       Это уже попало в самое яблочко, ведь тема сексуальных действий по отношению друг к другу всегда была неким табу. Обсуждать-то обсуждали, но к конкретике прийти не могли, в глубине души брюнет понимал причину. Возможно, дело в возрасте, поскольку самому Ивану всего-то восемнадцать, а мальвине — двадцать. Или, что ещё более вероятно, всё дело в похожем телосложении. Сам черныш всегда осознавал эту тягу к своему полу, но, увы, у партнёра здесь дела обстоят сложнее. Лёша нахмурился, но не отошёл. Наоборот — сел рядом, поближе к Самойлову. Тишина возникла снова, но уже другая. Напряжённая в какой-то степени, когда грань можно перейти внезапно, даже эгоистично. Рука легла на чужое плечо с явным сексуальным подтекстом, без разрешения. С особой резкостью. Как будто не ласка, а попытка что-то проверить.       Ваня не отстранился, даже наоборот — чуть повернулся к нему. И вот тут всё снова пошло по знакомому сценарию. Сначала медленно касаться нежных точек, испытывать лёгкие поглаживания по волосам, оставлять между друг другом тонкую нить слюны. Нависать над чужим телом, ловить каждый вздох губами. Синеволоска касался с ощутимым страхом, дрожащими пальцами проводил по мягкой ткани футболки, проникая вглубь. Почти осторожно, проверяя рамки дозволенного.       Потом ближе. Стягивая с желанного и необходимого тела одежду, всё так же целоваться без зазрения совести, аккуратно кусать шею. Оттягивать кожу губами, оставляя на ней характерные розоватые пятна. Слышать тихие постанывания. То, как ощутимо Иван прижимается всё ближе. То, насколько отчаянно он тянется к губам. Сплетённые воедино языки. Руки, ласкающие грудь. Интересно, а у мужчин соски такие же чувствительные, как и у женщин? Оттягивать их, крутить, сжимать большим и указательным пальцами. В ответ только услышать шипение, вызванное далеко не удовольствием, а простым дискомфортом. Плавно опускаться к талии. У девушек она более узкая, более мягкая. Здесь же чувствуются рёбра, отсутствие талии как таковой, упругость подтянутого тела. Стоны со временем тоже стали казаться немного.. не такими. Голос ведь должен быть более нежным, звонким, а не грубым и прокуренным. Всё ведь должно быть иначе. Физически тянет, но в сердце будто кошки скребутся, всё чересчур давит. Порывисто стянул с партнёра низ, оставляя полноценно обнажённым, всё ещё тянущимся к поцелуям и прикосновениям.       Дыхание сбилось раньше, чем мысли. Пальцы сжали ткань одеяла, стало.. мерзко. Тело откликнулось быстрее, чем разум успел вмешаться. Это всегда происходило слишком легко, правильно, по-настоящему. Целоваться всегда было довольно просто, ощущать на себе чужие руки, объятия, но доходить до такого… Нет, не получится. Противно от него, от Вани, от самого себя и от этих ощущений. И именно это стало проблемой. Лёша увидел подобное первым, пока разгорячённое тело брюнета пыталось прижаться или поцеловать снова. Не поцелуй, не тепло и не дыхание. А именно «это» — мужской детородный орган, истекающий телесной смазкой и изредка подрагивающий. Вены, твёрдость, розоватая головка. Но ведь.. ведь всё должно быть иначе. У женщин всё совсем по-другому, но и Самойлов.. не девушка. Живая, очевидная, мужская реакция. Реальная, ни с чем иным не перепутаешь. Именно в этот момент что-то внутри него оборвалось.       Он замер чересчур резко, как будто его выдернули из происходящего и опрокинули головой в жестокую истину. Отстранился, сел на край кровати. Произошло подобное быстро, как во время короткого мгновения с ожогом о сковороду.       — Блять… — выдохнул, хотелось закурить.       Ваня сначала даже не понял проблемы, бровь только поднял. Он всё ещё был там — в этом состоянии, в этом моменте, где всё казалось… правильным. А потом увидел его лицо. Не растерянное, не мягкое. Если пару минут назад мальвина смотрел с желанием, то сейчас внезапно казался чужим и закрытым от всего мира.       — Ты чего?.. — шёпотом, боясь совершить какую-то ошибку.       Лёша провёл ладонью по лицу. Потом с силой по волосам, напрямую всеми силами пытаясь выровнять себя, привести в спокойствие.       — Я не могу, — с теми же нервами, кусая себя за нижнюю губу.       Пауза стала не просто напряжённой, она убивала всю самооценку, всю уверенность. Ваня ощутил себя брошенным в ледяную воду, в грязь.       — В смысле?.. — брюнет уже сел, взгляд цеплялся за него, пытался найти хоть что-то знакомое.       — Да в прямом, блять, смысле, — раздражённо. — У меня просто.. не встанет. Я не знаю, это ведь пиздец, Вань. Чё мы нахуй делаем?       Каждое слово отдавалось ядом, пугало. Честно, если бы у Самойлова была возможность — он бы расплакался. От возбуждения и желания.. до отвращения к себе — один шаг, верно?       — Лёш…       — Я сказал, что не могу так.       И тишина. Теперь пустая, лишённая лишних оправданий или фраз с попыткой оправдаться. Ваня перебирал в голове всевозможные причины, попытки найти проблему, но ощутил только.. какой-то холод внутри. Так ведь постоянно, это будто попытки бежать за тем, кто никогда не остановится. Попытки догнать того, кто даже с самим собой правдивым быть не умеет. Какие-то вечно обещания, обещания, обещания. Ради чего они? Вспоминался каждый взгляд, каждая грубая фраза. Для чего здесь оставаться? Для чего ждать хоть минимальные изменения.       Ваня смотрел на него несколько секунд, прожигал дыру в спине. Дольше, чем нужно. Словно пытался понять — это сейчас пройдёт? Это момент? Или… Нет, не пройдёт. Он кивнул один раз. Больше ничего не говорил, только пришёл к некому выводу для самого себя. Потянулся к нижнему белью, быстренько натянув его на себя вместе с домашними брюками в клеточку. С футболкой поступил идентичным образом, в похожем темпе одеваясь. Встал с кровати, потянулся к рубашке тканевой на полу, накинул на плечи. Поправил те части, что казались совсем далёкими от желанной ровности. Каждое действие медленное, только бы.. только бы остановил, но он молчал. Руки чуть дрожали, очередной тремор. Пожалуйста, пусть скажет хоть слово. Извинения, объяснения или объятия. Ваня был готов стать верующим и молиться, только помогло ли бы это?       Телефон взял со стола. Проверил что-то, чего не было, и пошёл к выходу. Куртку лишь как можно скорее накинул на плечи.       — Вань… — Лёша дёрнулся, но не договорил.       Потому что не знал, что сказать. «Подожди»? «Извини»? «Я запутался»? «Боюсь»? Слишком поздно, Ваня уже стоял у двери. Обулся, не глядя. Прикусил нижнюю губу идентично тому, как недавно делал любимый. Только на секунду замер, положив ладонь на ручку. Не обернулся. Боялся показывать слабость, постепенно влажнеющие глаза, некрупные солёные капли по щекам и подбородку.       — Я понял, всё нормально.       Тихо, почти спокойно, если так можно выразиться. Понял, что нельзя навязать кому-то собственные чувства, ощущения и желания. Лучше бы молчал, не предлагал, подождал бы ещё. Он не понимал действий, побега… Это именно больно. Дело даже не в том, что Алексею стало противно, а в том, что он не попытался понять или, как минимум, успокоить и обнять, поговорить.       Щелчок. Дверь закрылась. В квартире сохранилось только одно — его запах, терпкие мужские духи, излюбленные. После прикосновений вся одежда ими пахнет, каждый сантиметр квартиры. Он не выветривался сразу, как некий феромон, что проникает всем своим нутром вглубь.       Оставался в воздухе, в тканях, в коже. Лёша стоял посреди комнаты и вдруг понял, что дышать стало сложнее. Не из-за духоты, а потому что подсознательном пусто. За всё время такого совместного времяпровождения его это испугало сильнее, чем всё остальное. А все фантики на полу, мусор на столе, невымытая кружка… Теперь подобное не вызывало агрессии, лишь некая тоска в душе. Всё завершилось неправильно, не так всё должно быть. Может, написать? Или дать немного времени подумать обо всём? Взвесить?       «Прости» — отправлено, по-детски стёрто спустя минуту.