Щель.

      Всё проходило в весомой суматохе, нельзя назвать подобное чем-то одним и сплочённым. Переплетение между неловкостью, спонтанными формальными фразами с утра. Начиналось всё спокойно: «Как спалось?». Закончилось очередным молчанием, вызванным смятением внутри. Лёша напрямую не понимал того, как стоит себя вести. В голове сохранялись те самые сцены от проведённой ночи. Вспыхивали картины с чужим подрагивающим телом, томными звуками судорожных вздохов и стонов. Произведения искусства с искусанными губами, шёпотом друг другу с признаниями в чувствах, в высшей степени любви. Именно так выглядит идеализация? Вполне вероятно, ведь синеволоска никогда не мог ощутить себя ещё более… странно. Вырвано из контекста, из понимания границ и реальности происходящего. Мысли ночью выводили на новые эмоции, что-то неизведанное. Неизвестность всегда пугает? Как бы не так, если с утра хотелось не обмениваться формальностями, а прижаться и ощутить тот самый быстрый дофамин.       Прикоснуться, вжаться крепче разумного. Вдохнуть его запах, взять за волосы и лишь целовать, сплетать языки, двигаться во всё том же темпе. И роль уже не играли садистские наклонности, хотя… было бы недурно лицезреть Ваню в ошейнике, на коленях и со скапливающимися слезами в глазах. Это нельзя объяснить, аргументировать, привести факты. Можно только ощутить на себе, эмоционально и физически. Многие говорят: «Человека встречают по обложке, а провожают по внутреннему строению личности». Анфимов с этим согласен, но может опровергнуть в точности идентично. Он так и не понял, что же именно движет брюнетом. Что происходит в его голове? О чём он думает, когда столь энергично тянется к вчерашнему кофе, выпивает его залпом и залипает в очередных коротких видео.       — Кстати, я же обществознание сдавал. Ну, с литературой. Бля, до сих пор помню.. такая хрень, — бросил между слов, наткнувшись на рекламу с курсами по подготовке к экзаменам у школьников, сдающих ЕГЭ и ОГЭ. — Я всё время зубрил право, а задания попались с искусством. Были и плюсы, чисто Макса Вербера и Нэнси Мак Вильямс везде вплетал.       — Так это же вроде вообще разные люди, не? Вербер по философии, а Вильямс про психотипы писала.       — Дак да. Я хер забивал всегда, рандомно факты приводил.       Нужно всё-таки что-то ещё сказать. Заинтересовать и привлечь. Алексей опёрся спиной об изголовье кровати, затянулся электронкой пару раз. Ужасный вкус, больше не следует брать долбаный черничный лёд. Химозина.       — Ну, я биологию и общагу сдавал. Потом уже, при подаче доков, пришлось биологию на литературу менять… Считай, полный фулл хаус.       — А нахер ты биологию? Тебе на кой хер она нужна? — Вопрос, скорее всего, более чем актуален. Ведь первоначально синеволоска планировал идти на клинического психолога, но в последний момент передумал и подал документы в театральное училище, институт культуры, искусствоведение и гуманитарные науки. Теперь довольствуется святым обучением на актёра театра и кино, где, кажется, красный аттестат никакой роли не играет. Дополнительные баллы не позволили пройти на бюджет, потому, в целом, всё равно приходится платить много.       — Я хотел психологом стать, сука… Зубрил эту твою Нэнси Мак Вильямс, Дональда Калшеда и Эриха Фромма.       — А Эрих тут каким боком оказался?       — Ну, а-ля проблемы свободы, одиночества и любви. Думал, что пригодится.       И сейчас прорвало на какую-то ностальгию. Помнится, два года назад Лёша был готов вызывать рвоту от одного только упоминания о ботанике, генетике, клеточной системе и зоологии. Теперь же достаточно эмоционально рассказывал про то, как кодоны присоединяются к антикодонам для синтеза белка. Поведал о метаболизме, фотосинтезе, энергетическом и пластическом обмене. Примеры о том, что, мол, энергетический обмен включает в себя затрату энергии и расщепление, а пластический — как пластилин, включает в себя совокупность реакций синтеза сложных органических веществ из более простых, протекающих с затратой энергии АТФ. Анаболизм, ассимиляция. Наверное, Ване такое слушать было не шибко-то интересно, раз он всё время переключался на добавление кипятка в кофе, помешивание наполовину опустошённого йогурта со вкусом банана и груши.       — Вот, смотри. Если в солевом растворе выпарится вся вода, то как изменится концентрация соли? Не изменится или увеличится?       — Да я не ебу, Лёш… Я был рождён гуманитарием, ты о чём? — Поднимал взгляд изредка, ложку в рот засовывал и медленно её облизывал. Пытался вроде диалог поддержать, но не мог искренне радоваться подобной теме разговора.       — Концентрация соли увеличится. В самом вопросе речь идёт про концентрацию, а не количество. Количество остаётся тем же, а насыщенность выше.       Успокоиться Анфимов смог лишь спустя полчаса, посвящённых разбору гетерозиготным родителям с гемофилией и шансу того, что у них сможет родиться здоровый ребёнок мужского пола. Черныш всегда считал комбинацию из человека, разбирающегося в биологических процессах и гуманитарных науках, чем-то несопоставимым. Хотя, в глубине души, послушать было интересно, но ему уже хватило. В учебном учреждении, помнится, преподаватели его на дух не переносили. От одного упоминания Венеры Ивановны, преподавательницы по биологии и химии, — желалось сквозь землю провалиться. Не возвращаться в реальность, закрыть глаза и исчезнуть.       — А ты какие произведения приводил в аргументы к итоговому сочинению? — Здесь уже интереснее, ведь Самойлов использовал в качестве примеров Дориана Грея из «портрет Дориана Грея» и Энди Дюффрена из «Рита Хейворт и побег из Шоушенка». Украл идею, думается, именно у Саши. В чём-то они были схожи, особенно в предпочтениях, касающихся литературных произведений.       — Патлатого наркомана и кудрявого тюремщика с напарником-негром.       — Серьёзно? А я писал про «Мёртвые души» и «Отцы и дети». Бля, тогда тема попалась, связанная с достойным сыном своего отца. Так распинался, жуть.       Честно, будь его воля, Ваня бы щас был готов ещё тридцать три йогурта съесть, но завершить разговор, направленный на ностальгию. Снова же, школа у него ассоциировалась с лицемерием, эгоцентризмом и разновидностью регулярного давления. По причинам или без них — роли не играло, всегда присутствовало соперничество, желание выделиться. И, наверное, он искренне не понимал сейчас восторженные всплески энергии Алексея, если тот, как помнится, был жертвой. За лишний вес, за постоянное акне и всё то, что не входит в пределы нормы. Общественное мнение важно? Как бы не так. Важно только то, как мы сами к себе относимся и какими людьми считаем. Жизнь выбирает себе каждый. Судьбу, стремления, цели. Брюнет всегда твердил себе, что станет актёром. Даже если для этого придётся раздвигать ноги, идти против принципов или лишаться здорового сна. Синеволоска всегда твердил себе, что сумеет поднять самооценку, уверенность и познать грани души. Да, чересчур по-разному, но на подсознании тянулись к одинаковому — ощутить свои преимущества, настоящее повиновение других. Тех, кто делал больно или мог ткнуть в болезненные точки.       — У меня родители, мм.. как сказать.. своеобразные люди. Мы с Сашкой почти всё время с Игорем жили, это брат старший матери. Мужик, наверное, хороший. Он только Саню ненавидел ужасно, ко мне хорошо относился. И я вот помню, ну, пытался из дома сбежать. С дядей проще жить, чисто не трогать. Всё. Пытался выйти из дома, так меня в итоге, блять, отец так отхуярил. Просто из-за того, что я решил выйти без разрешения.       Ваня помнил тот день так, словно это было совсем недавно, а не несколько лет назад. То, как чувствовал себя в клетке. С разбитым носом, губой, следами синяков на руках. Как рылся в карманах и искал ключи от входной двери и то, как стремительно их отобрали. Это отсутствие возможности двигаться, отсуствие выбора. Загнанная в угол жертва, что не может сдвинуться с места. Вынуждена лишь идти по течению, не позволять себе дышать полной грудью. Помнил, как сидел в своей комнате, судорожно оттирал с футболки кровь, сморкался красными пятнами в салфетки и пытался прийти в эмоциональный порядок. Он будто впервые ощутил себя на месте Игоря, который, помнится, раньше напивался до белочки, пытался сбежать из дома, но его держали силой, угрожали вызвать психушку. И тогда всё было идентично. Те же крики, твёрдые хватки, угрозы о скорой помощи или психиатрической лечебнице. Он тогда ещё думал, что, возможно, стоило закинуть своё мнение глубоко и надолго, если о нём никто не спрашивает. Разве кто-то просил говорить? Кто-то просил отказываться от врачебной помощи? Если бы был более податливым, послушным. Если бы думал мозгами, а не юношеским максимализмом. Всё было бы хорошо, обязательно. Но этот страх сохранился. Боязнь, что кто-то следит, проверяет телефон, тело, всех друзей и знакомых. Кто-то будет совать свой нос в те места, о которых можно всего лишь спросить, а не надумывать лишнего. Помнил, как хотел назло родителям, назло всем тем, кто ограничивал, совершать непотребства. То, как в пятнадцать лет сбегал в ночные клубы. Беспорядочные половые связи с мужчинами, ощущение своей безысходности. Поначалу такое пугало, напоминало об отце и общей обстановке в семье. После — доставляло удовольствие. Человек должен быть старше, умнее, грубее. Он должен хватать за волосы, прикладывать лицом к стене. Харкать и бить так сильно, как будет возможно. До потемнения в глазах, до помутнения рассудка. Нужно отдаваться в похоть с головой, забывать всё и всех.       — В психушку упекли в итоге. Ну, когда я домой пришёл. Бля, весь был в засосах. Заявил, что геем являюсь.       И те месяцы тоже будто происходили недавно. Отвращение на лице родителей, ощущение своего превосходства. Он добился того, чего хотел. Достиг некой свободы, хоть и в лечебнице. Люди здесь казались интереснее, добрее. Санитарки поехавшие, врачи устраивали различного рода «эксперименты», в которых требовалось решать тесты на пятьсот вопросов, не спать всю ночь, показывать свои навыки быстрых ответов, желательно отрепетированных. Люди вполне себе интересные: художники, писатели, наркоманы. Одного парнишку Ваня запомнил особо хорошо. Родионом звали, парень лет семнадцати с биполярным аффективным расстройством и умеренной депрессией. Постоянно стихи писал, отказывался уходить из заведения и пытался либо сбежать, либо прирезать себя бритвой, чтобы подольше оставаться. По его словам, люди делятся на две категории: «жертвы собственных жизненных принципов» и «жертвы собственных жизненных импульсов». Он приводил примеры с произведением от Гомера, посвящённым тому, что опиум дошёл до современности ещё со времён средневековья. Солдаты принимали «чудо-напиток», дабы забыть смерть ближних своих. Верующие для связи с божественностью, ведь считали себя таким образом лишь ближе к богу, могли позволить себе беседовать с ним. Родион, ещё в самый первый месяц своего нахождения, при сдаче биоматериала облил себя мочой, поскольку тремор от повышенной дозировки превышал норму. Он постоянно пытался искать смысл во всём, даже если вещь не стоила гроша. Цветок стоит на подоконнике? Это явно произведение природы, показывающее умеренную депрессию. Мультфильм про льва? Это явно кинематограф, посвящённый чему-то большему, чем простой морали о силе духа. Почему же Ване так сильно нравилось находиться в психушке? Потому что там он был живым. Вместе разрисовывать футболки маркерами, которые выдавали за хорошее поведение. Тратить на телефон тридцать минут по четвергам и вторникам, но не желать прикасаться к нему чаще. Вместе читать книги, исследовать тайные послания у Мураками. По вечерам тихо перебегать к чужой кровати, обнимать так крепко, будто завтрашнего дня не настанет. Это нельзя было назвать влюблённостью, обыкновенный интерес и гиперфиксация. Хвастаться новыми возможными диагнозами, когда Иван со всей эйфорией рассказывал, что, кажется, ему поставят параноидальную шизофрению и эмоциональную неустойчивость, а Родя регулярно тараторил, что чувствует себя не биполярником, а чем-то ближе к птср, поскольку звучание данной болезни ему казалось более глубоким и интересным.       — Мы продолжали общаться, когда меня выпустили. Виделись часто, как-то.. сексом, снова же, занимались. Он был хорошим, правда. Родители меня уже толком не трогали. Чисто таблетками пичкали, в церковь таскали и по психиатрам. А Родя.. он будто был не от мира сего, понимаешь?       И день, когда тот покончил с собой, чтобы стать известным художником, отпечатался в душе чем-то странным, ведь произошло быстро. Днём ещё только обнимал его руками и ногами, обсуждали видеоигры, новые телефоны, какие-то планы на будущее. А вечером лицезрел короткое сообщение с извинением, новой картиной, посвящённой, кажется, Винсенту ван Гогу. Ведь тот получил признание только после смерти, парнишка считал себя ничем не хуже. Даже лучше. Нужно лишь схватить таблетки, выпить залпом целую кучу и выйти на балкон. Родные в тот день у него были на даче, ветер бил в лицо, а страх отступал на три шага.       — Я тогда спал, не мог ответить или приехать. Да и у меня телефон отбирали часто. Узнал, представляешь, только через пару дней, когда к нему в гости хотел прийти.       Ощущения на душе были отвратительными. Около недели Самойлов не мог найти себе места, но начал всё с нуля. С того, с чего начинал. Всё те же интрижки, интимные разговоры в анонимных чатах. В регулярных ссорах с братом, с родителями, с одноклассниками. Всё вокруг напоминало и отторжало одновременно. Это как скучать по человеку, но, вместе с этим, не понимать свои ощущения от его потери. Ничего ведь в жизни не изменилось, ничего не стало хуже или лучше. Просто меньше. Просто нельзя больше обнять, прижаться.       — И, понимаешь, ты вчера меня по волосам гладил. В целом, был бережным таким… Я будто на час в прошлое вернулся. Он тоже постоянно гладил, какие-то нелепости говорил. Странные ощущения.       На кладбище Ваня так и не ходил. Считал, что если не видеть надгробие, то всё хорошо. Считал, что если заблокировать контакт уже несуществующего человека, то на душе будет проще и легче. Только никогда таковым всё не являлось, жизнь шла по течению вперёд. Всё те же приёмы у психотерапевта, церковь, ссоры, новые друзья, новые партнёры. Влюблённости, тяга к гиперфиксации и одержимости. Говорят, что лучше лишний раз подождать с отношениями, дозреть эмоционально, а не гнаться за быстрым дофамином.

***

      Лёша не сразу понял, что тишина затянулась. Слова Вани не закончились — они просто остались висеть где-то между ними, оседая тяжёлым, липким слоем внутри, будто после слишком глубокого вдоха дыма, когда выдохнуть уже не получается. Он смотрел, но как-то мимо: зацеплялся взглядом за волосы, за пальцы, за край кружки, лишь бы не в глаза. Родя. Это имя неприятно крутилось в голове, цеплялось, раздражало. Родион, который тоже гладил. Парень, который обнимал. Родя, с которым было «живее». Что-то внутри резко кольнуло — не жалость, нет. Глупое, почти детское чувство, от которого становилось противно самому себе: словно его с кем-то сравнили. Даже не специально, даже не вслух, но буквально сравнили. И он, блять, в этом сравнении не выигрывает.       Пальцы сами собой сжались сильнее, чем нужно, и только через пару секунд он это заметил, разжал, провёл ладонью по колену, словно мог стереть это ощущение. Надо было что-то сказать. Хотелось сказать правильно — поддержать, сгладить, сделать мягче. Но всё, что приходило в голову, звучало пусто, как заученные фразы из чужих разговоров. «Мне жаль», «я рядом» — не подходило, не сюда, не сейчас.       — Я… — голос сел, пришлось откашляться, отвернуться на секунду. — Я не…       Слова не складывались. Нервный смешок сорвался сам собой, короткий, неуместный. Он всё-таки поднял взгляд, заставил себя посмотреть прямо, и от этого стало только хуже. Ваня не выглядел сломленным или не казался каким-то жалким. Просто… открытым. Честным до неприятного, и это било сильнее.       — Я не он, — выдохнул Лёша, почти сразу понимая, как это звучит. Слишком прямо, до неуместного ревниво, но отступать уже было поздно. — Я не он, Вань.       Голос стал тише, но ровнее, будто он сам себя в этом убеждал.       — Не буду так, не собираюсь… — пауза получилась короткой, обвивая всем своим нутром внутреннее самосознание. — Я не исчезну.       Синеволоска сам не до конца понимал, почему сказал именно это. Откуда это вообще взялось, но внутри было почти болезненное желание — отделить себя. Не быть продолжением, не быть заменой, не быть «похожим» или кем-то, кто даст идентичное тепло и ощущение превосходства. Быть отдельным, лучше, идеальнее и более привлекательным с душевной стороны. И вместе с этим — страх, липкий, неприятный: а если не получится? Если он тоже не выдержит, тоже однажды сломается, уйдёт, исчезнет? Мысли начали разгоняться, становились тяжелее, громче, и Анфимов резко выпрямился, будто мог физически их оттолкнуть. Подошёл почти рефлекторно ближе к нему, к родному созданию. К чистому объекту всех ощущений на сердце. Рука сама потянулась к Ване — неуверенно, но всё же. Пальцы задели запястье, скользнули ниже, переплелись с его рукой, с пальцами, и без слов позволяя поверить в то, что он будет рядом дольше, до самого конца. Тёплый, живой. Здесь. Он сжал сильнее, чем обычно, почти до боли, как будто проверяя, не исчезнет ли. Это пугало, разрушало. Ведь, помнится, Самойлов в точности так же прижимался к нему ранее, когда боялся, что мальвина в любой внезапный час мог пропасть. Пазл складывался, с самой негативной стороны.       — Мне… — снова пауза, короткий выдох. — Мне похуй, кто у тебя был.       Враньё, чистой воды ложь. Он это понял сразу, можно было осознать по тахикардии, лёгкому тремору. Как всё сводило от сравнения, от боли. Терять не хочется, желается быть и дальше самым важным, необходимым, как кислород. Хочется вдыхать запах его волос, вслушиваться в голос, замечать привычки. Минусы, плюсы, каждый миллиметр.       — Ну, не похуй, — тише, совсем слегка замявшись. — Просто я не хочу быть… каким-то заменителем.       Он наклонился чуть ближе, вглядываясь в лицо напротив, будто искал там подтверждение или опровержение.       — Типа… удобно, этот синий тоже гладит и целует, сойдёт.       Слова вышли грубее, чем он хотел, резче, но остановиться уже не получалось. Потому что это было не только про Ваню. Это было про него самого, про страх быть вторым, временным, случайным. Пальцы всё ещё сжимали его руку. Анфимов наклонился ещё ближе, почти касаясь губами виска, и тихо добавил:       — Я могу по-другому.       Пауза повисла между ними, включающая в себя благовоние и, к удивлению, нечто на грани обоюдной зависимости. Болезненной тяги, ненормального желания сжать ещё крепче, поцеловать сильнее. Укусить до крови, пометить собой не только тело, но и внутренности. В конечном итоге прижался губами к его щеке, оставляя после себя противоположный мягкой чмок. Быстрый, отдающий едва слышимым щелчком. Попытка показать нежность, истинную незаменимость.       — Лучше.       И в этом не было уверенности. Только упрямство, почти детское, и отчаянное желание доказать, соперничать до самого конца. Не ему даже — себе, что он не повторение. Не замена, что его хватит, останется до самого конца, начала, продолжения или окончания сцены в театре. Вместе выступать, творить искусство. Это и есть — быть связанными на тонком эмоциональном уровне? Почему-то, как Алексей мог заметить, всегда подобное имело лишь нескончаемую романтизацию, но не столь сильное душевное разложение на части, осколки.       — Правда? — И Ване, по-видимому, нравилось, раз ластиться стал более ощутимо. Тёрся щекой в ответ, глаза прикрывал и был готов чуть ли не мурчать начать.       — Да.       — Хорошо, согласие требуется подписать, или сделаем друг на друга приворот у какой-нибудь четырнадцатилетней тик-токерши с ритуалами за пятьсот рублей?       Но, к сожалению, в данные секунды все шутки казались неуместными, странными. Даже улыбнуться не удавалось, только тихо усмехнуться. Руками коснуться его плеч, поглаживать. Губами изредка проходиться по лбу, щекам. Быть лучше, чем ничего. Лучше, чем всё, что только существует. Это химия? Это присоединение кодонов к антикодонам? Или, может, стоит прекратить думать? Отдаться в чужой телесный запах со всем рвением, вжимать друг друга в кровать, целовать до посинения. Любить. Да, любить.