Щель.

      Именно таким образом началась некая своеобразная связь. Первые дни проходили совсем абсурдно, будто ничего в их взаимоотношениях не поменялось особо сильно, если не учитывать факт признаний вслух. Собственно, Саша действительно был определённо за то, чтобы хотя бы попробовать отношения друг с другом. Открыто, конечно, старался свою радость не проявлять, потому что не умел. Просто отвечал на все поцелуи, прижимался в ответ, старался заботиться. Лишний раз мог, например, по десять раз уточнить, не замёрз ли Вовка или точно ли хочет куда-то идти. Ясное дело, что дальше поцелуев и объятий заходить не стали во время свидания, да и где? Целоваться-то смогли лишь в переулке, пока никто не видит. Но даже это что-то внутри заставляло подрагивать от страха: вдруг заметят? Не видел смысла в излишне тесной физической близости, решил попробовать быть, так сказать, "правильным" и более ответственно подходить к собственным словам, обещаниям, действиям. Момент, связанный с психическими отклонениями у Архипова, он как-то не воспринимал всерьёз никогда, чё такого? У всех же проблемы есть. Ну, окей, может, со временем узнает, а сейчас давить никак не станет. Пусть всё идёт так, как идёт.       Долго тратить время на то, чтобы ещё думать о переезде в брошенную матерью рыжика квартиру, не стал. Ведь уже на следующий день, рандомно пропав из поля зрения любимого прямо после совместного завтрака, вечернее время началось с настойчивых ударов в дверь. Саша человек пофигистичный, с ним надо быть аккуратнее, ибо всегда берёт от чужих шуток всё самое основное. За пределами жилья белочки стоял с двумя сумками: в одной — одежда, обувь, зубная щётка, шампунь, всё необходимое. В другой уже поместил какие-то любимые побрякушки: коллекцию лего-фигурок с лабубу, коллекцию наклеек из порно-игр с пытками, несколько картин Лёхи (ему их запихнули силой).       Собственно, похоже, в столь мрачной квартире любимого теперь будет определённый лучик абсурда. Не сказать, что это плохо, но отныне на изувеченных временем стенах висят картины то с расчленёнкой, то с сиамскими близнецами в стиле артхауса. На полках стоят лего-фигурки, а в кухонных ящиках множество упаковок с квадратиками из пятерочки — Саша буквально надеется что-то выиграть, поэтому половину средств тратит на покупку фигурок из магазинов. В ванной два шампуня — один биполярника, а второй бессульфатный, ведь Александр любит свои чёрные прядки даже больше, чем пиво или партнёра. В полках аж три упаковки с бритвами, ибо этот чистюля бреется практически каждый день, уж с началом активной деятельности руками Архипова особенно… А если забывает, то начинает ныть: — «Вова, это пиздец, какого хера на очке так волосня быстро растёт? У меня такими темпами, сука, баребухи появятся».       В спальне стояли коллекции верёвок с озона от Самойлова, но от скуки иногда плёл мёртвые узлы на руках бедного психа, потом спорил сам с собой на тему того, как быстро сможет их развязать. И да, рыжика не особо-то спрашивали, скорее в удобный момент он начинал что-то да делать. Во время прилива любви — кусаться до синяков или крови и говорить, мол, «утю-тю-тю, какой ты милый, утю-тю-тю, какой ты красивый, утю-тю-тю». Во время тревоги — запираться в ванной на часа два-три в тишине или начинать бить посуду, истерить от полнейшей мелочи, даже если ничего не могло предвещать беды. Человек-сюрприз, нельзя понять, что случится в следующую секунду.       Ещё крупным плюсом было то, что черныш реально вкусно готовит. Синеволоска в комбинации с Лебедевым стали добродушно спонсировать их, неизвестно, почему и зачем, но ежедневно скидывал нормальные суммы, благодаря которым два нестабильных чуда могли себе позволить и продукты хорошие покупать, и вместе присматривать студию. Возвращаясь к готовке, черныш стабильно готовил завтрак, обед, ужин. Мыл посуду тоже сам, видел в этом какой-то вайб. Всё фотографировал и к себе в канал выкладывал, как какую-то отдельную эстетику. В некоторые моменты начинал депрессивно мыть полы под какой-то готический трек из тик тока. Ещё он в совсем редкие мгновения становился тем ещё экстравертом.       Если не готовил, не убирался, не работал, не загонялся и не мучил Вову, то просто уходил на сутки-двое. Буквально пропадал, ведь гулял то с Лёхой, то в одиночестве, в баре. Возможно, просто не хотел наблюдать, как Архипов нюхал кислоту или покуривал косяки, оттого и уходил. Зато приходил сразу с какими-нибудь подарками. Так у белочки появилось три кактуса разного вида: один должен был расти в длину, второй — в ширину, а третий какой-то фигурный. Минусов, конечно, тоже хватало. Александр линяет, как псина. Его волосы везде — в еде, в ванной, на полу, на подушках. Он вспыльчивый, пару раз замахнулся на любимого ножом, но быстро осознал и молча продолжил готовить пасту с мясом. Ещё от него двадцать четыре часа в сутки воняло сигаретами, как бы часто ни чистил зубы, ни следил за собой. Всё равно дымом пахнет и изо рта, и от волос.       Если в расчёт брать эмоциональное состояние, то с рыжулей ему было хорошо… Очень хорошо. Хотелось делать тому приятно, заботиться, озвучивать комплименты. Успокаивать во время срывов, с силой пихать ему таблетки в рот. Просто максимальная идеализация всего. Самойлов проявляет даже слишком много внимания по отношению к нему, тотальная слежка за состоянием минута за минутой. Помимо неких прогулок, свиданий или телесного яркого желания прикоснуться друг к другу, но из раза в раз отстраняться.. была ещё и работа. Сашка устроился ещё давно в ближайшую кофейню, бариста на полную ставку с графиком два через два.       Рабочие смены, наверное, можно считать отдельным испытанием.. переписки. Общение в телеграмме было наполнено сплошным флиртом, заигрываниями и неким интернет-геройством. Живот тянуло так сильно, что, казалось, мол, «вернусь домой и нагну его», но приходил и только сидел с бордовым от смущения лицом. Отшучивался всячески, переключал темы на совершенно другое русло. Потому что страшно, даже когда пытался коснуться себя "там", сразу где-то внутри возникало чувство.. тревоги. Неправильности, ощущение грязи на теле и дальнейшая паническая атака со всем недостатком воздуха, последующим отрицанием любой тактильности и нескончаемая пелена мучающих внутри вопросов.       — Что происходит, Сань? Поговорим, может? — Вова каждый раз смотрел волнительно, вопросы задавал и пытался понять суть проблемы.       — М? Не, всё норм. — Но нормально не было, ощущение неполноценности выводило только жёстче. Да, стоит быть другим, стоит больше заботиться, меньше волноваться.       И на следующие дни, даже после холода, всё повторялось снова. Секс по переписке, объятия, поцелуи… Тактильность была везде, повсюду. Сейчас, наконец выспавшись после двух отработанных смен, Самойлов только продолжал обнимать Архипова. Где-то в мечтах, не скрывая, искренне желал быть связанным верёвками или даже ощутить акт изнасилования от белочки. Может, дело в этой самой неполноценности, страхе внутри и весомом чувстве, что без боли нет любви. Хотелось унижаться, ползать за ним на коленях, заслуживать прикосновения или умолять остановиться. Мерзко, противно от самого себя. Прижимался совсем близко, целовал в затылок, плечи. Зависел, да, наверное, зависел, потому что больше не мог увидеть себя без него. Без его голоса, прикосновений, силуэта, разговоров… Не мог.       — Доброе утро. Чё как спалось? Выспался хоть? Я, если честно, совсем заебался за эти дни в кофейне.. давай просто тут полежим, а?       — Доброе-доброе, кошка. Давай меньше вопросов, а… Не тараторь так, я тебя умоляю.       Ощущать на себе его объятия, сонный голос от ещё не до конца пробуждённого состояния, рыжик был милым. Именно милым, истинно хорошим. Сколько времени в итоге прошло? Наверное, около двух или трёх недель, потому что даже одни сутки были излишне насыщенными для человека, что отвык от той или иной активности.       — Кстати, староста вчера писал. Там две пары отменили, а третьей стоит физкультура. Может, не пойдём? Нахуй надо, у меня после прошлого занятия чуть ноги не отказали, — наконец нарушил тишину Вова, переворачиваясь с одного бока на противоположный.       На пары и не пошли. Никуда не ходили, за исключением пару раз сбегать в уборную по деловым делам. Ну и что с того, раз изо рта воняет мочой котов? Плевать. На запах из чужих подмышек тоже всё равно, главное только продолжать лежать под одеялом. Беситься, давить на чужие рёбра и прижимать к себе покрепче. Вскоре, конечно, можно оказаться в более проигрышном состоянии, а игра с лёгкостью перейти в противоположность — желание.       Пубертат ведь всё-таки никто не отрицал. Особенно учитывая тот факт, что друг дружку-то толком не трогали, лишь пару раз могли подрочить, но и то с горем пополам. А сейчас всё как-то.. само шло. Тыканье пальцами в рёбра перешло на сжатие этих боков. Коленки оказались прижаты к промежности с твердеющим половым органом, чтобы лишний раз подразнить. Руками ближе, прижиматься наиболее ощутимо. Всё та же влажность от поцелуев, прикрытые глаза и томное дыхание. Пока всё плавно не перешло к шее, может, сейчас самое время? Наверное, да. Сколько ещё можно постоянно динамить, связывать или бояться сказать правду? Он ведь не осудит? Не пошлёт куда подальше, верно?       — Погодь, п-погодь. Вова, бля! Подожди.       — Ну что опять, кошка? — хриплым голосом на ухо, проникать рукой в бельё и щекотать рыжими прядками чужое привлекательное лицо.       — Я хочу тебя отыметь, Саш. — И тело покрывается ледяным потом, зрачки расширены далеко не от удовольствия, а от содрогающегося изнутри животного страха.       — Вов, пожалуйста…       С горем пополам, но всё-таки отодвинул от себя разгорячённого юношу, да и сам вроде успокоился. Каждый раз начинал всё сам, далее сам отстранялся. Самостоятельный какой, ух. Только сейчас был более серьёзным, одеялом повыше укрылся и смотрел на рыжика из созданного кокона.       — Я не знаю, как сказать. Просто, мм, страшно. Нет, я могу там.. напиться, накуриться гадостью этой твоей или ещё что-то типа того. Без проблем тогда, наверное, будет. Просто одно дело — минет там, дрочка, но к связанному с жопой я не готов. Как сказать-то..       И стало так тревожно на душе, некомфортно. Захотелось покурить, лучше убежать подальше. Забыться, предложить очередной компромисс. Закрыть тему раз и навсегда, заставить взять его силой, ударить посильнее. Пожалуйста, пусть будет жестоким. Пусть позволит забыть.       — Ну, мм.. бля.. у меня было, ну, раза два, наверное. В первый раз вон в классе пятом, потом в седьмом, но там.. там с тёлкой перепутал он, как понял. — Прекрасно осознавая тот факт, что это звучит несколько странно, черныш ещё пару раз быстро моргнул и уже сел ровно.       Места себе найти не мог, никому ведь не говорил об этом, да и не хотел, но здесь же ситуация иная, верно?.. Правой рукой потянулся к под-системе на тумбочке, затянулся. Осознал, что молчит слишком долго. Надо продолжить? А как? А что сообщать?       — Ну там.. а-а-а, ёпта, трудно. Короче, Игорёк меня не только пиздил о стены, но и.. да, может, так понятнее будет, хуй знает. Ну и, знаешь, ощущения не шибко.. не шибко приятные. Каждый раз будто перед глазами этот ёбаный диван, собственная рвота и кровь в жопе. Мерзко так от себя.       Вова помнил, помнил каждое новое прикосновение к себе, что отдавалось где-то в голове всплесками эмоций, словно салюты в новогоднюю ночь. Морем новых, ещё не опознанных чувств, их сложно было скрывать. Руки каждый раз тянулись ниже, желая заполучить запретный плод. Архипов пытался пересилить себя, даже насильно прижимал Самойлова к кровати, пристально смотрел в глаза, хватал за руки и закидывал их наверх. Глазами говорил: «Ну вот, всё. Мы готовы для этого, дурак». Но каждая такая махинация заканчивалась одним и тем же. Черныш переводил всё в шутку, отползал подальше. Безумно бесило, хотелось накричать и уйти в другую комнату, но что-то останавливало. Парень ложился рядом, тяжело дыша, но не говорил ничего против.       — Так… стоп, что ты сказал? — Неожиданный разговор заставил впасть в ступор. Парень, пытаясь отдышаться после новой волны возбуждения, ощутил, как что-то внутри него упало тяжёлым бременем. — Игорь? На… силов… изнасиловал тебя?       Произнеся это вслух, парень зажал рот двумя руками. Его лицо, похоже, приобрело гримасу, которую раньше и представить сложно было. А как реагировать в такой ситуации? Жалеть, молчать, плакать? Да хер его знает… парень никогда не оказывался в таком положении. Какой-то тупик, словно и дороги ни назад, ни вперёд — нет.       — Ты это, извини меня, Саш, — рыжик не смел подвинуться ближе. Наоборот, сел на самый край кровати, опустив голову. — Я.. блять.. и представить не могу, как пережить такую ситуацию. Ты сильный.       Хотел ещё кучу слов сказать, типа: «Мне не стало противно, и никогда не станет», «Я люблю тебя любым, приму тебя любым», «Я поддержу тебя, не держи в себе то, что тебя тревожит». Но молчал. Нагло молчал, потому что страшно. И в самом деле трус. А ведь это самый любимый и близкий человек, стоит его поддержать. Словами любви Вовы являлись прикосновения. Поэтому в самом конце дня юноша пересилил себя, подошёл сзади и крепко обнял Самойлова. За ухом горячо поцеловал, по голове погладил, а затем увёл за собой в спальню и заставил лечь с ним спать. Рядом. В девять вечера. Какие нормальные подростки вообще ложатся так рано?

***

      Шли дни, менялось число. И состояние Вовы. Если работу Александра юноша ещё как-то переносил, ждал его дома, мог долго не ложиться спать, даже готовил сам, если в холодильнике не оставалось ничего из того, что готовил по своему желанию черныш, то его уходы из дома на два, три, а то и более дней казались ему сумасшествием. «Где он? Почему не отвечает? Он уже помер где-то?» и так далее.       Сводило с ума. Набирал один и тот же номер по сто раз, Евгению звонил, но и тот брал через раз, со словами: «Не, братан, он точно не у меня». Это даже хуже. Парень смог бы пережить тот факт, что он мог надоесть Самойлову и тот просто ушёл проветрить голову к другу. Это нормально, это даже хорошо. Каждый приход блудного парня начинался с криков. Рыжик орал, мог даже замахнуться над его головой кулаком, но не бил. Подарки принимал, но на душе оставался осадок, такой неприятный. Будто бы тот может чего-то недоговаривать.       И в такие дни всё возвращалось к одному нескончаемому, привычному. Взять в руки шприц, чайную ложку и необходимые прозрачные кристаллы, разогреваемые внутри ложки. Он не мог, если внутри тревога, если она сводит с ума, то что ещё остаётся? Он не мог, не мог, не мог. Саша ушёл, он больше не вернётся. Потому что Архипов надоедливый, потому что его существование всем только мешает. Сжать руку в кулак, напрячь вены посильнее. Вкалывать желанный яд с идеальной точностью, по отработанному тысячу раз сценарию. Всем мешает, матери мешает, отцу не нужен, а отчима лишь доводит одним своим существованием. Зачем? Зачем? Зачем всё это нужно? Он остановится, если захочет. Обязательно остановится, если Саша прекратит пропадать из дома, если будет отвечать на звонки. Откидывать голову на спинку стула, закатывать глаза. Это лучше, чем таблетки. Лучше, чем секс. Лучше, чем внимание Самойлова. Это неизменная постоянная часть, самая необходимая.       Допросы Сашка ему устраивал. «Почему продолжаешь? Реально не понимаешь причину, по которой из дома ухожу?», а рыжик отвечал тем же: где, с кем был? Практически на всё получал идиотскую поднятую бровь и молчание. Оправдывал его в своей голове: «Всё хорошо, главное, что живой». Травмы различные к этому приплетал, терпел. Но и терпению когда-то приходит конец. Поэтому в дни, когда нервы совсем сдавали и никого не было дома, Архипов бился в истерике, забившись в какой-нибудь угол квартиры, кричал, руки резал, ноги, живот и все места. В итоге оставался лежать в лужах крови, пока Самойлов не соизволял себе возвращаться домой. После этого удавалось сдерживать его дома на более долгие сроки.       В дни, когда терпение сдавало и у Саши в том числе, начиналось нечто страшнее. Обоюдное рукоприкладство, ругань на всю квартиру, разбитая посуда. И поцелуи. Прижатыми по очереди к стене, с дальнейшими прикосновениями руками или оральными ласками. Желание отдаваться без остатка, вдвоём тонуть в омуте разочарований.       Когда старое повторялось, от Вовы пошли уже более сильные угрозы: «Да, да. Ты уходи, только не удивляйся, если, вернувшись, вместо меня увидишь трупак, висящий на петле в кухне». Но так ничего подобного с собой не делал. Животный страх. Ему было бы страшно умирать одному, без свидетелей. Да и мать было бы жаль, какая бы она безмозглая и безответственная ни была. Держался из последних сил.       Конечно, были дни, когда всё было прекрасно. Вовка мог улыбаться, смеяться с глупых шуток Самойлова, избивать его подушкой за какую-нибудь пошлую фразочку. Кстати, да, после извещения Сашки об изнасиловании ни намёков на полноценный акт, ни лишних прикосновений к ягодицам, ни даже самого секса у них не было. Даже на шутливые переписки с тем, как Вова хотел быть взять его в тех или других позах, стояло некое «табу». Рыжик установил в своей голове правило, что ни в коем случае не будет ни напоминать, ни настаивать на этой теме, чтобы ещё больше не травмировать.       Слова о любви, нежные объятия, поцелуи, взаимные оральные ласки — конечно, были. Они ведь любили, а любви без прикосновений не бывает. Очень важно чувствовать друг друга, жить друг другом… дышать, нуждаться, зависеть. Именно они будто стали зависимы друг от друга. Засыпали вместе, просыпались тоже. Даже душ чаще всего принимался вместе. Парень мог почистить зубы щёткой черныша и совсем не переживать, что кто-то будет орать на него из-за такой мелочи. Мог носить Сашкины труселя, майки, штаны. Да что угодно. Просто приятно знать, что ты находишься буквально в оболочке любимого человека.       Когда Самойлов задерживался на работе, Архипов писал за него конспекты, чертежи. Делал домашки и так далее. Ему было совсем не в напряг, а наоборот. Отлично, что делают таким образом приятно друг другу. Это гораздо лучше, чем кричать и кидаться друг в друга посудой. Да, и такое бывало. Во время очередных срывов. Они могли и драться, и кидаться тарелками, которые в итоге улетали в стену. Дошло до того, что и тарелок осталось всего две: глубокая и плоская. Пришлось покупать новые, чтобы потом от матери рыжего проблем лишних на пятую точку не получить.       Прошло ещё две недели. Квартира действительно ожила, даже картины — очень странные, по мнению белки — поднимали настроение. Было бы отлично жить тут до конца своих дней, вместе делить быт, целовать друг друга до самого утра, сходить с ума от взглядов. Но даже белой полосе свойственно заканчиваться…       — А… ты… ты уверен, что хочешь? — шептал парень на ухо с придыханием, пока его лапали за всё, что только можно.       — Уверен, я уверен, точно уверен.       Они находились уже у Вовки в комнате, тут давно царил порядок: кровавые простыни были выброшены на мусорку, вместо них куплены новые. Шторы постираны, даже мусора по углам не валялось.       Руки совсем уж Архипов распустил: трогал партнёра за зад, залазил рукой в трусы, облизывал шею и даже прикусывал нежную кожу. Хотелось бы утонуть в этих чувствах, погрязнуть в них полностью, совершить, наконец-то, этот грех. Вкусить друг друга, попробовать что-то новое, довериться.       — Я хочу тебя, люблю тебя… — вновь всё с тем же придыханием. Из кармана штанов достал синюю квадратную упаковочку, покрутил её перед глазами черныша, сладко прикусил свои губы и даже посмеялся.       Полностью окунувшись в ощущения, никто и не заметил, как дверь в квартиру звонко щёлкнула… как загорелся в прихожей свет, как звонкий стук женских каблуков двинулся прямиком к комнате, в которой вот-вот должно было произойти что-то, о чём лучше никому не знать и не видеть.       — Давай уже трахнемс… — на последнем слове монолог Вовы оборвался скрипом старой двери. Мать вошла резко, почти беззвучно. Архипов в этот момент был уже без футболки, без штанов, в одних трусах, и те были Самойлова. Что дальше? Нужно бежать отсюда? Кричать или же прыгать в окно?       Женщина сначала даже улыбнулась, увидев за головой сына волосы чёрные, отросшие чуть ли не по подбородок из-за того, что не стриг он их давно. Девушку, что ли, наконец-то нашёл? Хоть возмужает. Но стоило Владимиру отпрянуть, буквально отлетев на другую сторону собственной кровати, как лицо матери тут же изменилось. Оно побледнело, словно она прямо сейчас свалится в обморок.       — Рустам?! Иди-ка сюда, — закричала женщина, до сих пор пытаясь забыть то, что было для неё более чем неожиданно. Запретно. Ей в это сложнее всего поверить. Скорее, даже если бы ей сказали про привидений, она бы могла согласиться.       В дверях, буквально через пару секунд, показался низкорослый, но крепкий мужчина. Восточной внешности: нос с большой горбинкой, повышенная растительность по всему телу, особенно в зоне лица и рук. Сам он был чуть выше матери Владимира, но, кажется, силой всё же обладал. Так вот, наш горный житель был поражён. Что там говорить? Он, мягко говоря, ахуел. Смотря на всю эту ситуацию, можно было заметить, как его руки сжимаются в кулаки, будто бы ещё секунда — и он налетит, порвёт всех, кто находится в этой комнате. И неясно, его гнев был направлен на наших любимых парнишек или же картины в зале привлекли его внимание больше.       — Ты только глянь… господи, да это же срам, просто позор, — женщина схватилась за голову, придерживаясь за стену. Кажется, ещё секунда, и из её глаз норовили пойти слёзы.       Одёрнув себя, понимая, что находится в ужасной ситуации, рыжик подскочил с кровати, натягивая на себя одежду, которая прежде была вся снята.       — Мам… мам, ты чего? Ты неправильно поняла, мы не… — Архипов пошёл прямиком к матери, хотел оправдаться, успокоить, сказать, что это не то, о чём она думала. Но вместо всего этого сбоку прилетел ощутимый удар прямо в лицо. Несложно догадаться, от кого он был принят.       Рустам накинулся на него с кулаками, забил в угол, так ещё и пнул пару раз меж ног. Так, что Вова загнулся от боли, хныча себе под нос. Это предательство, самая ужасная боль. Хотелось провалиться сквозь землю, убежать, вскрыть себе вены, но не находиться тут. Осознав всю проблему ситуации, мать в конечном итоге подбежала к сожителю и оттащила, когда тот собирался нанести ещё пару ударов. Парень же лежал почти бессильно: с носа капала кровь, волосы были спутаны, а нижняя губа разбита в мясо.       — Ты же его сейчас убьёшь! Ты грань не переходи, блять, с ума сошёл?!       — Мне, по-твоему, нахуй, его в зад расцеловать?! Ты знаешь, что у нас с такими на родине делают?! Не знаешь, так какого хуя нос сюда суёшь! — всё с таким же нерусским акцентом орал отчим, в глазах сверкали лишь ярость, ненависть, полное непонимание.       — Иди. Я хочу сама сказать пару слов.       — Пусть собирает свои вещи, мне такое отродье не нужно.       — Он блять и не твой сын, идиот! Ты со своими родными детьми будешь так разговаривать, я со своим как-нибудь сама разберусь.       Рустам, плюнув на Сашку, ещё раз взглянул на него яростно, пнул промеж ног так, что даже мать взвизгнула, и ушёл куда-то. Видимо, на балкон покурить, а может, и вообще из квартиры, чтобы не видеть больше гомосятины.       — Так, ты сейчас поднимаешься. Собираешь вещи, берёшь своего «дружка» под руку и можешь идти куда хочешь. Уверена, что у твоей подружки, с хуём между ног, точно найдётся койка для тебя. Сюда не возвращайся, пожалуйста, я видеть тебя не хочу. У тебя полчаса, либо Рустам выпинает из квартиры вместе с ним.       Мать кивнула в сторону Самойлова и вышла из комнаты, с громким звуком закрывая за собой дверь. Вова, кое-как поднявшись с пола, утёр поток слёз и крови, сочившейся из носа бесконечными красными полосами. Подошёл к шкафу и достал оттуда свою сумку, с которой часто катался к бабушке. Стал кидать туда вещи, тетради, старые наушники и прочую дрянь. На любимого словно и внимания не обращал. А может, это было всего-навсего послешоковое состояние. В любом случае, выглядело до ужаса жалко. Ни слова не говорил, лишь тихо мычал себе под нос. Что же делать дальше? Куда идти дальше? Саше-то домой можно вернуться, даже несмотря на то, что там всё ещё живые родители, дядя да Ванька. А ему самому куда? К Игорю на постоянную основу? Да он его с кулаками погонит на следующий же день, когда белочку словит.       — Прости… — послышалось тихое, очень хриплое, всего лишь одно слово. — Он тебя… не тронет, Саш. Я ему не позволю, я его зарежу…       И это не звучало как шутка, это была правда, причём чистая. Слава богу, что Рустам не стал направлять свой гнев и в Сашкину сторону, иначе вместе они бы вышли покалеченными.       — Давай просто уйдём… я не хочу тут оставаться.       И вот так, от поцелуев и желаний взять друг друга, каким-то образом они дошли до крови и избиений. До боли и тихих страданий. На душе кошки скребли, кажется, вот-вот и всему придёт конец.       — Позвони Лехе. Сообщи ему… хотя нет, лучше напиши.       Следом в сумку полетели вещи Соколова. Скорее. Быстрее, пока он не вернулся. Только судорожно собирать вещи, бояться негативного исхода. Почему всё именно так? Почему всё рушится именно тогда, когда, казалось бы, рушиться уже нечему? Нужно покурить… нет… Нужно понюхать или ещё чего получше. Забыться, отпустить. Мама не поймёт? Её больше не будет рядом? Но ведь Вова любит. Да, она плохая мать. Да, её не было рядом фактически никогда, но… любит.

***

      Одежду накинул совсем быстро, несмотря на то, что всё это время только с горем пополам прикрывался одеялом. Чувствовал себя каким-то грязным, хорошо хоть, что не в чулках лежал, иначе было бы ещё более стыдно. Вещи закинул быстро, в первую сумку всю основную одежду: чёрные свитера, футболки, лонгсливы, рубашки, джоггеры, брюки, спортивки, нижнее бельё, носки. Короче, всё то, в чём ходит. И, конечно же, юбки с чулками не забыл, как и верёвки из озона. На полотенце, мочалку и зубную щётку.. да похрен, купить можно будет. На крайний случай, у Лёши отобрать.       Кактусы надо забрать.. на картины-то без разницы, они только напрягали, таких у синеволоски куча в квартире, подарит потом снова. А вот Канье Уэста, Пи Дидди и Бо Синна забрать надо, вдруг ещё поливать будут забывать. Они чернышу как родные дети. Потому, даже не отвечая толком Архипову, только быстренько прошмыгнул на кухню, где стояла мать любимого и как-то своеобразно пялилась в кухонный гарнитур, забрал с подоконника три горшка с кактусами. Женщина, разумеется, посмотрела как на дерьмо и одним взглядом словно умоляла пропасть из поля зрения как можно скорее. Кактусы уложил в рюкзак, да и насрать на то, что вскоре всё там будет в иглах, неважно. Хочется защитить своих маленьких зелёных малышей.       «— Вов.. этот.. всё будет хорошо, ладно?»       Что ещё говорить в этой ситуации? Саша даже не уверен, что смог озвучить это вслух. Если учитывать тишину, похоже, сказал подобное только самому себе в мысли. Оказавшись на улице с сумками, рюкзаком на плече и с каким-то черно-белым шарфом, накинутым на кофту, украденную во время концерта малоизвестной метал группы. К слову, там тоже пропадал неделю назад на два дня, потому что, видите ли, халявная одежда и концерт — это та ещё прелесть жизни, которую терять нельзя. Поэтому, да, помимо мрачных мыслей, всё тело было напряжено от холода и тяжести вещей, но ничего из вышеперечисленного не помешало поставить сумки прямиком на снег, взять возлюбленного за плечи и прижать к себе.       — Вовонька, Вова, всё будет хорошо. Я с тобой, рядом, вот. Не оставлю никогда, клянусь тебе. Насчёт жилья не переживай, я найду нам квартиру, буду работать больше. В общем, всё придумаю. Ты не один, мы ведь вместе, да? Почти семья, считай. Я вон всегда мечтал о таком человеке, как ты. С тобой весело пизде-е-ец, да и знаешь, поебаться тоже успеем ещё. Вся жизнь же впереди. И с мамой помиришься, и чурку она этого бросит. Правда, доверься мне, хорошо? Всё-всё пройдём, нужно лишь немного времени.       В стрессовых ситуациях, наверное, Самойлов всегда чувствует себя более чем комфортно. Так ужасно голова болит, так на конечности всё давит. Свихнуться хочется, но ещё больше хочется успокоить Архипова, стать для него одним единственным лучиком, верой.       — Кстати, наших кактусов взял, на картины похуй. У Лёхи новые возьмём потом, а так вот.. ну.. я правда люблю тебя, понял? Главное — все зубы целы, а работу яиц проверим, как придём.       Владимир в ответ мог только улыбнуться слабо, прижаться в ответ к совсем холодному партнёру. Уткнуться головой в его плечо. Семья… Что это такое? Может, всё действительно не так уж плохо. Всё будет хорошо, верно. Всё будет в порядке. Сердце ломит, на душе скребутся все, кому только можно, но единственное, чего хочется — продолжать обнимать Сашу. Всё равно на остальное, оно считается неважным, чересчур далёким от истинно важных событий. Искать жильё, искать работу... и целовать черныша.       — Угу… — промычать нечто несвязное ему на ухо, не сформировать мысль в предложение.

***

      Дорога казалась адской, самые мучительные сорок минут в жизни. В первую очередь, именно из-за холода. Саша не чувствовал уже ни одну конечность. Был готов поклясться, что лучше бы остался избитым Рустамом, но взял куртку, чем это всё. Слава всем небесам, добраться до кирпичной многоэтажки удалось. А там уже дело мелочи: дверь, домофон, лифт и удивлённое лицо Вани в дверном проёме. Волосы влажные, чуть волнистые на кончиках, глаза по пять копеек, а позади всё крики синеволоски по телефону. По работе? Или по учёбе?       — Саш? Ты… Вы чего здесь?       Теперь понятно, почему этот смурфик не отвечал ни на сообщения, ни на звонки. Потому что, как стало заметно в ближайшее время, в отношениях у этих двоих сплошные искры да огонь. О чём только могут твердить предупреждения о дальнейших комиссии и отчислении, если ещё хоть раз решат начать в туалете вуза заниматься непристойными вещами. К слову, именно из-за этого, по всей видимости, пары в последнее время не посещают. Ваня хотел сплетен? Ваня их получил. К счастью, через пару минут в проёме появилось новое лицо. Анфимов выглядел определённо точь-в-точь. Те же глаза по пять копеек, недовольный взгляд на сумки в руках и дальнейший кивок, мол, заходить можно.       — Вы бы хоть предупредили.. неловко же.       — Я тебе звонил раз десять, бро. Да ну, давай вспомним.. бррр.. прошлое, — нос заложило как-то слишком быстро, стоило зайти в тёплое помещение, и телу становилось более худо. Холод улицы и внезапная теплота.. уф, такое себе комбо.       — Ладно, Лёш, мы буквально на пару дней, я поищу нам жильё, и уедем, просто ситуация.. произошла.       Вова старался шибко в диалог не лезть. Так.. поздоровался, с Ваней парой фраз обменялся, ну, уточнил про учёбу и про то, давно ли вместе живут. Выяснил для себя, что просто периодически ночуют. Стыдно невыносимо. Перед матерью, перед Лёшей, у которого, похоже, задержатся они далеко не на пару дней. Искать жильё тяжело, учитывая нынешние ценники на недвижимость. У Саши, конечно, работа есть, но далеко разбежаться на одну зарплату бариста двум студентам — дело тяжёлое.       — Вас, что ли, спалили? Особо не переживайте, ночуйте здесь спокойно. Я уж.. мы всё понимаем, никаких проблем. Обсудить хотите, может? — пока Лёша эмоционально заявлял про то, что не имеет ничего против временных дополнительных сожителей, Ваня на него бросал многозначительные взоры. Потому как, вообще-то, квартира большая лишь для двух людей, но для четырёх явно... маленькая. Ещё и с Сашей находиться рядом сутками напряжённо немного, а Вову он не знает вовсе.       — А, кстати, Саш, тебе мама моя привет передавала.       — Потом только, Лёш. Спасибо тебе большое, правда.       Отношения синеволоски с родителями были хорошие, даже очень. Поэтому, наверное, если бы эта женщина уже знала про образ жизни сына.. ничего бы и не сказала. Это черныш успел запомнить ещё в день, когда дама подарила ему на Новый год коньяк и пачку презервативов. Душу бы продал за такую мать, мечта ведь. Сил рефлексировать, загоняться, отвечать на все заданные вопросы или расспрашивать Лёшу о том, почему в квартире сейчас Ваня, не было. Нет сил вообще ни на что. Лишь кинул сумки в выделенной им комнате, явно по доброте душевной, и кактусы аккуратно разложил на тумбочке, а потом завлёк Архипова в ванную. Обнимашки. Всё ещё трясёт от холода, но хочется показать любимому человеку, что он не один.       — Хочешь продолжить? Или, может, просто полежим в ванной немного? Можем в забегаловку какую-нибудь сходить, шавуху взять там… да. Я волнуюсь просто.       Вова не мог контролировать то, как одно пространство резко заменялось другим, люди.. люди.. люди. Ваню успел запомнить за счёт того, что тот постоянно дёргал Лёшу за рукав и отводил в сторону, дабы сказать про то, как тесно жить вчетвером. Самого Алексея запомнил, понятное дело, по синим волосам и заботливым ноткам в голосе, да и смотрел он тоже с тем ещё волнением в глазах. Хороший, определённо хороший. Стыдно только ужасно, неловко до дрожи. Сашу успел запомнить по гиперактивности, радости от некого решения проблемы. Если он вовсе считал это решением, кто ж его знает? А себя он не запоминал, не контролировал и ничего не думал. Вова существовал где-то отдельно. Он думал о том, как сильно хочется покурить.       — А? Да, можно. — Но можно и покурить, и сексом заняться. Лучше сразу проверить свои запасы и аккуратно уточнить у тех двух про общее отношение к подобному. Хотя... нахер надо. В туалете умиротворённо запереться можно. И всё будет хорошо. Жизнь станет лучше, мягче.