Пересечённая линия

Каждое действие имеет свои последствия, и уход Сонджэ из «Союза» — тоже. Он и в своей родной реальности уже делал подобное, но тогда это, скорее, было похоже на временное отхождение от дел, теперь как сейчас это чувствуется навсегда и по-настоящему. Бэкджин удалил Сонджэ из общего чата лидеров организации. Скорее всего, нет ни одного ублюдка, который бы ещё не знал о его уходе. Он ощущает себя долбаным Джоном Уиком, которого объявили «экскомьюникадо». Наверное, в «Союзе» сейчас разворачивается настоящая грызня за его место, но хорошо лишь, что Бэкджин никого за ним не посылает пока. Уйти или остаться членом «Союза» одинаково решение не из приятных. Здесь нет позитивных сторон. Выбор всегда был лишь между «плохо» и «ещё хуже». Уйти — значит стать беззащитной мишенью и, возможно, подвергнуть опасности тех, кто дорог. Остаться — продолжить делать то, что он делал: ломать и давить. Продолжить быть человеком, которого Ён Шиын назвал «нехорошим». С ума сойти. Он взаправду больше не в «Союзе». Информационная тишина кажется максимально непривычной. Никаких заданий, никаких разборок, никакой грязной работы. Суммы на его счету достаточно, чтобы как-то протянуть несколько месяцев в комнатке гошивона. На сигареты и рамён тоже хватит. Жить можно, в общем, а там будет видно. Он не знает, что его ждёт после дня рождения Ан Сухо, но и не то чтобы задумывается над этим. То, что происходит сейчас, важнее. Важна каждая деталь. Он не может находиться двадцать четыре на семь рядом с Шиыном, Сухо и Бомсоком, чтобы контролировать каждое их телодвижение, каждую задумку. Ему пора бы признать, что есть те части событий, изменить которые оказывается не в его власти. Бомсок уже перевёлся к ним в школу бомбой замедленного действия, и Сонджэ действительно давал ему шанс попросить помощи. Но принимать решение за мальчика Сонджэ не в силах. Теперь, когда Бомсок выбрал пойти по уже понятному Сонджэ пути, нужно бросить все силы на защиту Сухо с Шиыном. Ещё не помешало бы не забывать о Кан Уёне, которого так любезно «анонсировал» На Бэкджин. Что ж, план на ближайшую действительность понятен. — Эй, — он слышит, как ЁнИ стучится в дверь ванной комнаты. — Земля вызывает Кым Сонджэ. Ты уснул там, что ли? Холодная вода из крана здорово остужает перегретую летним солнцем кожу. Прядки его чёлки липнут к мокрому лбу. — Нет, — отзывается он. — Порядок. Сейчас выхожу. Дом Ан Сухо разительно отличается от апартаментов О Бомсока, начиная с размера жилья и заканчивая уютной атмосферой. Воздух здесь тёплый, немного плотный, как мягкое одеяло, пахнет рисом, чем-то сладким и совсем чуть-чуть — лекарственными травами, которые бабушка Сухо сушит вручную на их маленькой кухне. Здесь пахнет заботой, пониманием. Чем-то таким, чего Сонджэ будто был лишён практически всю его жизнь. Он выходит к ним на кухню. ЁнИ суетливо накрывает на стол; Сухо находится у плиты рядом с бабушкой, чуть наклонённый, слушает и помогает, а иногда просто стоит, будто это уже помощь. Запахи, лёгкое постукивание посуды, слегка выцветшие занавески, вязаные кружевные салфетки — всё это так напоминает Сонджэ дом, в котором он родился. Напоминает собственную бабушку, чей голос он почти уже и не помнит. Он скучает. Он скучает по единственным в его жизни людям, показавшим ему любовь. — Помощь нужна? — он неловко мнётся в дверном проёме, не зная, куда себя деть. — Не, — Сухо качает головой. — Ты наш гость. К тому же, у нас тут уже почти всё готово. Жаль, Шиына с ними здесь нет. После школы у него по расписанию хагвон. Ну и пожалуйста. Сонджэ больше достанется разрекламированной донельзя курочки бабушки Сухо. Тем не менее, на душе тревожно всякий раз, когда Ён Шиын находится вне поля зрения. Сонджэ вылавливает из кармана свой смартфон и принимается писать ему сообщение.

ах, многое же ты теряешь, Новенький

Он фоткает накрытый ЁнИ стол с закусками и скучающего себя, а затем отправляет изображения Шиыну. Ён Шиын: Сонджэ, я занимаюсь. У тебя что-то важное?

мне скучно

Ён Шиын: Я похож на клоуна?

ты похож на милашку, когда куксишься

Ён Шиын: Я не кукшусь. Ён Шиын: Если тебе нечего сказать, то не пиши мне.

лан: (

хотел сказать, что тебя тут не хватает

а ты противный и злой

Ён Шиын: Кым Сонджэ, прекращай это ребячество. Ён Шиын: Я не могу сконцентрироваться.

оу ~

обо мне думаешь?

Ён Шиын: Нет.

грустно

теперь я грущу, и это всё ты

совсем меня не любишь

Ён Шиын: Чего ты хочешь?

подними мне настроение

Ён Шиын: Я уже сказал тебе, что я не стендапер.

пришли мне селку — и я отстану

Ён Шиын: Или я заблокирую тебя, что решит проблему даже быстрее и эффективнее.

эй. ну пришли. плиз.

и не вздыхай так громко

я тебя аж отсюда слышу

Ён Шиын: Я не вздыхаю. Через несколько секунд следующим сообщением всё-таки приходит долгожданная фотография. Кривой угол и размытое качество обусловлены тем, что Шиын запечатлел селфи тайно, наспех. Даже с такими данными снимка он вышел красивым: щёчки пылают нежно-розовым оттенком, вечно сухие губы, которым не хватает то ли гигиенички, то ли поцелуев, мягко приоткрыты. И эти его влажные глаза с длинными угольно-чёрными ресницами… Сонджэ так и хочется окунуть его в грех. Ён Шиын: На. А теперь отстань.

у меня аж встал

Ён Шиын: Кым Сонджэ! Избавь меня от своей пошлости!

у меня аж встал вопрос, зачем ты такой красивый

а ты, шалунишка, о чём там себе уже подумал?

Ён Шиын: Всё. Я блокирую тебя.

постой-постой!

ладно, я больше не буду

только не блокируй

лучше скажи, что ты безопасно добрался в хагвон

за тобой никто не следил?

никто не приставал?

Ён Шиын: К чему эти вопросы?

хочу знать, что ты в безопасности, когда я не рядом

Ён Шиын: Я могу за себя постоять.

это не успокаивает меня

так что просто ответь

Ён Шиын: Нет. Никто не следил. Со мной всё в порядке.

мы с Сухо заберём тебя после занятий

Ён Шиын: Куда?

что значит «куда»?

гулять, конечно

Ён Шиын: У вас с ним на уме только одни ночные прогулки.

ну, не знаю, что там на уме у Сухо

но у меня не только это

Ён Шиын: Я не нуждаюсь в том, чтобы знать об этом. А зря. Очень зря.

я поем курочку за тебя

а ты учись за меня

Сонджэ не заметил в доме фотографий родителей Сухо, но лезть с вопросами об этом не собирается. В конце концов у каждого есть те скелеты в шкафу, вытаскивать наружу которые мы можем быть неготовы, каким бы ни был уровень доверия. Иногда «поделиться» не приносит долгожданный катарсис, а просто отнимает энергию. Возможно, эту истину знал и О Бомсок, и поэтому выбрал молчание. Кухня пустеет не сразу. Сначала Ан Сухо стремится в ванную, чтобы застирать заляпанную соусом футболку, а после него стол покидает и ЁнИ, поскольку хочет ответить на входящий вызов. Сонджэ даже не сразу понимает, что остаётся наедине с бабушкой Сухо. — Огромное спасибо Вам за ужин, было очень вкусно, аджумони, — Сонджэ вытаскивает из себя все манеры, которыми обладает, и любезно кланяется ей в благодарность. Женщина двигается медленно, без суеты, как человек, которому не нужно спешить — ни за временем, ни за словами. Она вешает на крючок полотенце, которым протёрла столешницу, а затем останавливается рядом с Сонджэ. Неожиданно для него, её тёплая сморщенная ладонь накрывает его руку. Легко, но от этого прикосновения вдоль позвоночника будто проходит ток. Сонджэ вздрагивает почти незаметно, но не отдёргивает руку. — Ты не отсюда, — голос бабушки Сухо мягкий, но в то же время дистанцированный. Внимательный взгляд прикован к лицу Сонджэ. Она глядит на него так, будто изучает, пытается прочесть. Словно видит. Видит его насквозь и обо всём ведает. — Прошу прощения? — переспрашивает он, малость подавившись воздухом. — Ты не из этого времени, сыночек. Тебя не должно здесь быть, — продолжает она загадочным тоном. — Ты пришёл сюда из мира, события которого здесь ещё не наступили. Всё внутри Сонджэ холодеет. Ему хочется отстраниться, но прямо сейчас всё его тело будто замуровали. Что она такое говорит? Она что-то знает? — Я… Я не понимаю… — Бедный мальчик, — она вытягивает трясущуюся от старости руку к его лицу, заботливо касается щеки. — Ты несёшь такую тяжкую ношу всю жизнь. Все свои годы ведёшь борьбу с миром. Твоё пребывание здесь как брешь замысла судьбы, так и уникальный шанс не допустить, чтобы этот мир стал таким, как тот, из которого ты пришёл. Пустой, холодный. Уже без тех, кого ты хранишь в своём израненном сердце. Сонджэ не отвечает. Не может. Шок сковывает грудь, зажимает горло. Паника ещё не охватывает его голову, но уже заставляет всё внутри поджаться. — Не опускай руки. Не сдавайся, Сонджэ. Но будь осторожен, — её голос тихий, с хрипотцой от возраста, но внятный и вне сомнений точный. Не оставляющий пространства для отрицания. — История очень близка к тому, чтобы повториться. У Сонджэ к ней так много вопросов. Откуда она знает о нём? Откуда она знает о его пустом мире? Откуда ей известно, что он попал в две тысячи двадцать второй из две тысячи двадцать четвёртого? Что ей известно о тетради Ён Шиына, которая оказалась порталом? Может, она знает, как вернуться? Может, ей известно, как остаться? Откуда она знает о его чувствах к Ён Шиыну? Откуда знает, что Сонджэ пытается переписать события? Знает ли она, что в том мрачном мире, из которого прибыл Сонджэ, её внук впал в кому и умер? Знает ли она, что он может умереть и в этой временной линии, если Сонджэ ничего не сделает? Вопросы застревают в горле, так и не формируясь в слова. Сердце Сонджэ бьётся слишком быстро, слишком громко, будто пытаясь вырваться наружу. — Если ты не справишься, духи не предоставят тебе третьего шанса, сыночек, и ты вернёшься в своё время с пустыми руками. Но если всё сделаешь правильно и обхитришь судьбу, получишь то, ради чего ты здесь очутился. Так что не отпускай. Сердце подскажет тебе, что нужно будет сделать в самом конце. «В самом конце»? А что такое этот «самый конец»? И что конкретно должно подсказать ему сердце? — Ба? — в кухню заходит Сухо, увидев женщину рядом с Сонджэ. — Ты опять занимаешься этим? Не нужно пугать моих друзей, прошу. Пугать? Что происходит? — Пойдём в комнату, м? — он бережно берёт её за локоть. — Там началась твоя любимая программа по телевизору. Её сосредоточенные и всё знающие глаза вдруг становятся какими-то наивно-детскими, и сам настрой женщины тут же меняется, как будто нажимают на переключатель. — Про животных? — с мечтательным восхищением спрашивает она у Сухо. — Да, бабуль, про животных, — он осторожно и заботливо выводит её из кухни, в проёме обратившись к Сонджэ: — Я сейчас к тебе вернусь. Подожди немного. Да Сонджэ не к спеху. Он не уверен, что к вечеру успеет переварить всё, что услышал от неё. Не почудилось ли это ему? Не надышался ли он всяких трав, чтобы начать видеть всякое? Она действительно сказала, что знает, кто он? Она действительно говорила о том, что всё может получиться, если Сонджэ пойдёт до самого конца? Он не успевает взять себя в руки и прекратить дрожь в пальцах, когда Сухо возвращается к нему на кухню. — Прости за это, — он наливает Сонджэ воды в стеклянный стакан с несколькими дольками лимона. — Вот. Выпей. Станет немного легче. Она читала твою судьбу, да? Сонджэ делает несколько маленьких глотков чисто на автомате. — Не обращай внимание на то, что она сказала, Сонджэ. Не знаю, какими именно были её слова, но не придавай этому значения. — Она у тебя… Что-то типа предсказательницы? — едва выдавливает из себя Сонджэ. — Ну, — Сухо наливает воды и себе, а затем одним залпом осушает стакан. — Она рассказывала, что её предки были шаманами, и она — последняя в нашем роду, кто получил этот дар. Лично я не верю ни в духов, ни в молитвы, ни в предсказания. Да и к тому же несколько лет назад моей бабушке диагностировали парциальную деменцию. Иногда она называет меня именем моего отца, её сына. Иногда она становится рассеянной и испытывает топографический кретинизм. Если её слова обидели тебя, я прошу у тебя прощения от её имени. — Ничего такого… — Сонджэ качает головой. — Всё… Всё хорошо… Наверное… Но почему ты не рассказал мне, что твоя бабушка шаман? — Ну, твои предки же из церкви, — пожимает плечами Сухо. — Думал, ты уж точно во всё это верить не станешь. К тому же, как я и сказал, не то чтобы моя бабуля служила при каком-то храме там или ещё что. Она посещает воскресную службу, которую проводит твой отчим, но это не мешает ей, как она сама это называет, «общаться с духами». Ан Сухо хороший внук. Заботливый, понимающий. Он хороший человек с чистым и добрым сердцем. — Ладно, — пытается сменить тему Сухо. — Ты общался с Бомсоком в последние дни? Бомсок не отвечает ни на сообщения, ни на звонки от Сонджэ. Из него теперь едва ли даже вытащишь обычное «привет». — Нет, — Сонджэ качает головой. — Меня он игнорирует. А у тебя как? Успешно? Я видел, он затусил с Хан Тэхуном и Ли Чончаном. — Меня он тоже динамит, — соглашается с ним Сухо. — Странно, ведь эти ребята буллили его. Рядом с ними он будто совершенно другой человек. Человек, которого лично я не знаю. Видел, как они вышли курить. И Бомсок с ними. Без очков. Матерящийся им в тон, лишь бы казаться своим. Шиын всё хочет поговорить с ним, пытается наладить контакт после того, что произошло тогда в караоке. Только я не думаю, что этого хочет сам Бомсок. Ну, может, в моменте Ан Сухо и не блещет способностью ориентироваться в настроении комнаты, но отдать ему должное за критически-аналитическое мышление нужно. По крайней мере, на О Бомсока он смотрит без розовых очков. — Как думаешь, Шиыну удастся уговорить его помириться с нами? Признаться, Сонджэ так не думает. Он знает, как всё должно произойти. Он знает, что сделает О Бомсок вместо примирения. Помириться для него — всё равно что заткнуть только прорезавшийся голос. Вот только этот голос говорит отнюдь не те слова, что нужно, чтобы ему стало легче. И Сонджэ понимает, почему Ён Шиын глядит в сторону Бомсока так, словно его сердце разбито. Он понимает, почему мальчик цепляется за Бомсока, ведь так за Шиына цепляется сам Сонджэ. Как за первого человека, которому ты может довериться, открыться, показать, что ты не мёртв внутри и что можешь улыбаться. — Нет, — Сонджэ отвечает ему спокойно. — Я не думаю, что всё можно вернуть так, как было. И это не наша вина. И уж тем более не вина Ён Шиына. — Он пытается. — Он прекратит, — Сонджэ произносит это так уверенно, что даже вызывает удивление на лице Сухо. — Я хочу сказать, что новая реальность, по-моему, очевидна, нет? Бомсок считал, что покупает нашу дружбу за деньги, и что мы это в итоге не ценили. Так что он нашёл тех, кто будет говорить ему только те вещи, которые ему будет приятно слышать. Но всё это глубже его гордости или обиды. Он эмоционально травмирован, Сухо. И беда в том, что он даже не хочет быть спасённым, ведь сейчас его боль кажется ему двигателем. А с такими людьми нужно быть аккуратнее и стараться держаться от них подальше. — А ты неплохо разбираешься в людях. За это Бэкджин и взял его в «Союз». — Счёл бы это за комплимент, если бы данный навык был больше похож на талант, а не на переработку личного опыта, — хмыкает Сонджэ. — Ладно. Давай собираться. Надо забрать Ён Шиына из хагвона. Купим что-то вредное и будем всю ночь кататься по городу. Нужно показать ему, что в жизни есть ещё куча классных вещей помимо обучения. — Дельная мысль, — в такт ему, кивает Сухо. — Но убеждение Ён Шиына в том, что мы его до утра никуда не отпустим, на тебе. — Эй. Это ещё почему? Тебе нужно всего одно «пожалуйста» — и дело сделано. А мне, даже если тысячу раз пообещаю с ним поучиться в библиотеке, он всё равно откажет. Чувак, не гони. Ён Шиын меня едва на дух переносит же. — Это же ты у нас в его парни метишь, — Сухо показывает ему свой козырь, улыбнувшись. — Так что дерзай. Того гляди, он к тебе растает. — Да на Арктике скорее сорокаградусная жара наступит, чем Ён Шиын потеплеет ко мне. — Ну знаешь, глобальное потепление уже началось… Шиын на очереди, — издаёт смешок Сухо. — Я серьёзно. А вообще, что? Ты… Был бы не против, если бы мы с ним сошлись? — А почему я должен быть против? Это его жизнь, его выбор. Ты, конечно, временами странный, говоришь всякое. Но я чувствую, что тебе он искренне нравится. То, как ты смотришь на него, как заботишься — да, в своей манере, но всё же. Так что я не против. Но помни, о чём мы с тобой говорили тогда, — напоминает ему Сухо. Да-да. Он знает, что, если он причин боль Шиыну, Сухо его закопает на заднем дворе, а бабушка ещё и письменными талисманами его могилу обклеит — чтобы даже реинкарнировать не вздумал. — Могу я кое-что спросить у тебя? — Сонджэ интересуется у него. — О чём? — Ты сказал, что твоя бабушка читает судьбы… Твою она читала? Сухо хмыкает, будто его последующая речь не будет нести никакого серьёзного смысла. — Читала, конечно, — он кивает, заключив пальцы в замок. — Но я не верю её предсказаниям. Зачастую людям предсказывают успех, счастливую жизнь, восемь детей и богатство на четыре следующих поколения. А мне она сказала, что я умру от травмы головы в девятнадцать лет. Прикинь?

***

«Зачастую людям предсказывают успех, счастливую жизнь, восемь детей и богатство на четыре следующих поколения». — Сонджэ? «А мне она сказала, что я умру от травмы головы в девятнадцать лет. Прикинь?» — Кым Сонджэ, за тобой очередь, — тактично дёргает его Шиын, аккуратно потормошив за плечо. Сонджэ обнаруживает себя стоящим у кассы круглосуточного магазинчика, у которого их с Шиыном ждёт Ан Сухо. Поддельные документы позволяют приобрести жизненно необходимую пачку сигарет. Последний разговор с Сухо так и не выходит из головы, вот и Сонджэ ходит, как под гипнозом. Значит, бабушка Сухо уже всё знает. Он оборачивается, встретившись взглядом с малость обеспокоенным и озадаченным Ён Шиыном. — Ты чего? — мальчик толкает в него вопрос. Возможно, она даже знает, что Шиын спрыгнет с крыши и воссоединится с её внуком по ту сторону. — А, — Сонджэ мямлит задумчиво. — Да ничего. Рассчитавшись, они нагоняют Ан Сухо и садятся за столик на улице у магазинчика на пластиковых стульях. Сухо устраивается, как всегда, максимально удобно — вальяжно и лениво разваливается, вытянув длинные ноги. Баночка энергетика балансирует у него в руке. — Боже, как же я обожаю вечер пятницы… Никакой больше школы аж до понедельника, — расслабленно выдыхает Сухо. — Кайф. — Только Ён Шиыну об этом не говори, — подтрунивает Сонджэ. — Для него это триггерная тема. — Я, вообще-то здесь, — не уловив сарказм, бурчит Шиын. Новенький тихонько шуршит обёрткой из-под треугольного кимпаба, разворачивая свой сегодняшний ужин. Он делает маленький укус онигири, принимаясь неторопливо жевать рис, завёрнутый в нори. Сонджэ же открывает пачку сигарет и уже зажимает фильтр между зубами, когда вместо зажигалки перед его лицом неожиданно оказывается… Чупа-чупс, протянутый ему Ён Шиыном. — Это ещё что? — Вместо сигарет, — Шиын отвечает ему немногословно. Серьёзно? Он купил ему леденец? Со вкусом чёртовой кока-колы? Как мило. — Знаешь, это как съесть яблоко вместо тортика. А тортик ничего не заменит, ни яблоко, ни груша, ни ещё что, — пожимает плечами Сонджэ, но конфету всё-таки забирает. — К тому же, лечение зубного кариеса обойдётся дороже пачки сигарет. — Тесты на онкологию и химиотерапия — тоже, — в тон ему отвечает Шиын. — Беспокоишься, что я помру от рака лёгких? Как мило, Новенький. — Я о себе беспокоюсь, — не даёт ему ни секунды забыться Шиын. — О пассивном курении слышал? Сухо отходит к мусорному баку, чтобы выкинуть пустую баночку энергетика и любезно захватить с собой обёртку из-под ужина Ён Шиына. И всё равно Сонджэ понижает голос, чтобы его слова были слышны только его Ангелу: — Знаю лишь о пассивах в сексе. Даже в приглушённом свете ночи становится видно, как лицо Ён Шиына яростно краснеет. Он несколько раз моргает, будто не знает, что ему делать с тем, что он только что услышал. — И если уж сосать, то у меня имеется на примете кое-что повкуснее чупа-чупса, — продолжает он дразнить мальчика. — Кым Сонджэ! — в предупреждение шипит Шиын. Какой он очаровательный в своём смущении, просто наглядеться невозможно. Мальчики, значит, нравятся, а о близости с ними он не думал? Прям никогда? Может, спросить о том, смотрел ли он хотя бы порно? Может, поиздеваться ещё немножко и узнать, касается ли он себя, думая об Ан Сухо? Это было бы вполне естественно для подростка, но опять же, речь идёт о Ён Шиыне, который даже лишние прикосновения к себе не приемлет. — Шиын-а, что с тобой? — вернувшись за столик, Ан Сухо недоумённо косится на томатное лицо мальчика. — Кым Сонджэ, это опять ты? Что ты такого ему сказал? — Ничего, — с наигранной невинностью, за которую нужно вручить «Оскар», ведёт плечом Сонджэ. — Почему я всегда должен быть виноват в смущении нашего Шиын-и? — Потому что только твои речи его и смущают, — спорит с ним Сухо, малость раздражённо закатив глаза. — Он всего лишь купил мне чупа-чупс, — Сонджэ демонстративно вертит в пальцах подаренную ему сладость. — Если не будешь, — бурчит Шиын, скуксившись, — отдай обратно. Сонджэ цепляет короткими ногтями обёртку и распаковывает сладкий кокаколовый шарик. Он вынимает сигарету изо рта и обволакивает губами чупа-чупс, смочив его в своей слюне. — Держи, — он протягивает леденец на палочке обратно Ён Шиыну. — Это вкусно. На этот раз плата принята. Но если ты хочешь, чтобы я бросил курить, тебе придётся стать изобретательней. Одного чупа-чупса будет мало, Принцесса. Как и ожидалось, Шиын и не думает забирать свой подарок теперь, когда он был во рту у Кым Сонджэ. Боже, аж дыхание спирает от мысли о том, как здорово Сонджэ поработал бы над брезгливостью Ён Шиына. Целовать Ан Сухо хотим, а от одной идеи облизать ту же конфету, что и Сонджэ, тянет блевать? — Вот, — Сухо передаёт банку энергетика Шиыну. — Остудит голову немного. Ён Шиын косится на напиток так, будто на кону стоит его совесть. Будто его развращают и лишают крыльев. Для того, кто пьёт только воду, молоко, кофе и чай без сахара, эта химическая бомба может стать новым неизведанным миром. — Ён Шиын пьёт энергетик? Прогресс! — восторженно хлопает Сонджэ. Он откидывается чуть назад, впервые позволяя себе не следить за каждым движением вокруг. — Не делай из этого событие, — фыркает Шиын. — Ну уж нет. — Невыносимый, — бурчит мальчик практически себе под нос. Сонджэ никогда не забудет выдох, который Ён Шиын роняет после небольшого глотка энергетика, сделанного на пробу. Это что-то между наслаждением, удивлением и свободой. Что бы ни держало разум Ён Шиына в постоянном контроле, сейчас он кажется впервые за последнее время по-настоящему расслабленным. Впервые с того момента, как О Бомсок откололся от их группы. Плечи расправлены, взгляд изучает ночное небо почти беззаботно. Впервые за долгое время в его глазах не видно печали, которую Сонджэ никак не стереть. Впервые он выглядит так, будто ему хочется, чтобы время остановилось, и этот момент не заканчивался никогда. Впервые он смотрит на Кым Сонджэ спокойно, без постоянного ощущения, будто должен быть начеку. С д о в е р и е м. Сонджэ проглаживает взглядом его лицо, тонкую и изящную шею, тени опущенных вниз на скулы ресниц. В зачастую нейтральных и почти отсутствующих до эмоций чертах лица есть что-то мягкое, мальчишеское, по-настоящему живое. Тёмно-карие глаза блестят бликами неоновых рекламных вывесок. Вместе с тем, что кажется, будто в Ён Шиыне нет ничего такого, стоит сказать, что он гипнотически красив, если знаешь, куда смотреть. И Сонджэ смотрит. Любуется. Запоминает. Возможно, сейчас это самая близкая точка соприкосновения, на которую он может рассчитывать. Возможно, этот вечер так и останется в его памяти невыкуренной сигаретой, вкусом чупа-чупса, шипением пузырьков энергетика в банке, низким смехом Сухо и расслабленным взглядом Шиына. Возможно, таких вечеров будет далеко не один, если Сонджэ сделает всё, как надо, и не допустит, чтобы Ён Шиын поднялся тогда на крышу. Возможно. Возможно, ему разрешат хотя бы остаться рядом с ним. Не исчезать. Защищать втихую его и его любовь. Да. Сонджэ бы всё отдал, чтобы это «возможно» стало явью.

***

В мужской раздевалке без изменений: пахнет потом, сигаретами и кучкой мудаков, которые превращают это место в личную точку сбора для обсуждения всяких новостей. Почти всё выглядит так же, за тем лишь исключением, что к Ли Чончану, Хан Тэхуну и ещё нескольким придуркам с баночками прохладной газировки подходит О Бомсок. Сонджэ делает вид, что не замечает его, что не видит, как они хлопают его по плечу, словно он с в о й. Металлические шкафчики скрипят. Оживлённые голоса вокруг не позволяют полностью сконцентрироваться на том, что обсуждают новые друзья Бомсока, однако можно уловить обрывки. — Классно было вчера… — А у меня есть её номер… Сонджэ спокойно разбирается с пуговицами рубашки, случайно цепляет пальцами напульсник, скрывающий шрамы на одном запястье. Трёт затянувшиеся повреждения кожного покрова, а затем поправляет напульсник, чтобы уродливые молочные ожоги скрылись с глаз. Он начал прижигать себя с четырнадцати. Зачем? Наверное, затем же, зачем Ён Шиын спрыгнул с крыши. Вот только покончить с собой кишка оказалась тонка. Кто здесь по-настоящему слабак — так это Сонджэ. Уёбищная ошибка природы. Со стороны может показаться, что суицидники слабаки, что они не выдержали натиска хотевшей плевать на них системы. Вот только единицы понимают, что требуется немало сил на то, чтобы перебороть инстинкт выживания. Ён Шиын смог. А Сонджэ начал тушить об своё запястье сигареты, как напоминание о том, что он заслуживает боль, но всё ещё частично живой и дышащий. Вряд ли со стилем его жизни люди живут долго, так что смерть рано или поздно сама найдёт его. Вот бы хотя бы она оказалась не напрасной. Ради спасения Новенького и на тот свет отойти будет не жалко. Даже романтично. Как в кино. Как в любовных романах. Шрамы выглядят некрасиво, но новых нет уже почти два года. Поиск и причинение себе вреда вышли на новый уровень с появлением в его жизни На Бэкджина. В «Союзе» боль была гарантирована частотой драк. Было что-то мрачно-романтичное в том, когда Бэкджин посмотрел на его изуродованное запястье в день присоединения Сонджэ к «Союзу». «Если хочешь сдохнуть, найди хотя бы, ради чего». — А её подружка тож ничего, — гогочет Хан Тэхун. — Бомсок-а, раз у тебя её номер, устроишь нам встречу? М? — Да ты себя в зеркале видел? — хмыкает ему наперекор Ли Чончан. — Бомсок-а, лучше меня с ней познакомь. В их обращениях к нему совершенно нет искренности, но Бомсок — жадный до внимания, до интереса к себе, — совершенно этого не видит. Не получается взять «своё» чем-то настоящим, тогда он возьмёт это деньгами и влиянием его приёмного отца. К слову, он хорошо поймал настроение этих кретинов и будто чувствует себя более раскрепощённым в их компании. Не нужно быть милым. Не нужно следить за словами. Никто не пресекает его гнев, его злость на весь мир. Хочешь сорваться и отыграться на ком-то — пожалуйста, флаг в руки. Никто не скажет «нет». Никто не уймёт обиду, не заставит замолчать. Возможно, этого Бомсоку и хотелось. Вот только пусть отыгрывается на других, а Ан Сухо с Ён Шиыном оставит в покое. — Видел этим утром Ён Шиына с Ан Сухо. Приехали в школу вместе на мопеде, как два пидора, — Ли Чончан хихикает в отвращении, затянувшись электронкой. — Думал, меня стошнит. — Эти двое мутят, типа? — спрашивают у Бомсока. Сонджэ бросает в их сторону быстрый взгляд, будто вскользь. — Ну-у, — теряется Бомсок, стушевавшись. — Я не знаю… — Да ладно тебе! Ты ж дружил с ними. Должен знать все их грязненькие секретики. Что ты? Колись давай. Они ебутся, да? — Ну, Ан Сухо, как по мне, не гей, — высказывается один из мальчиков рядом с Бомсоком. — Я видел его на днях в кино с девчонкой. Они целовались даже. — А если это лишь прикрытие? Для вида? — Точно! Да! — соглашается с Хан Тэхуном Чончан. — Для вида красуется с девчонками, тогда как сам трахает Ён Шиына в задницу. Они говорили стоять тебе на стрёме, пока сами ебутся, м? Рассказывай давай. Ты можешь поделиться с нами, Бомсок-а. Тебе больше не нужно хранить их секреты. — Н-ничего такого… — Бомсок неуютно мнётся, слегка заикаясь. — Мы тебе не верим, — качает головой Тэхун. — Должна же быть какая-то история. Если не с Ан Сухо, то, может с новеньким этим? Сонджэ? Кто-то из них точно поёбывает этого выродка Ён Шиына. Богом клянусь! Сонджэ безрадостно хмыкает, уставившись на Бомсока прямо. Начать говорить неинтересную правду означает потерять их интерес и расположение. А вот уродливая чушь лишь сделает его фигуру в компании более авторитетной. Но как поступит Бомсок? В прочем, Сонджэ не нужно гадать. Грязные слухи о Ён Шиыне распустил именно он. Парочку ходило и до него, но именно Бомсок стал катализатором травли Шиына, которая частично привела его тогда на крышу. — Ах, как же бесит! Ходят себе все трое, будто им все всё должны! Из-за них Ёнбин перевёлся. Всё это этот мелкий пиздюк Ён Шиын. Строит из себя важного. Придушил бы лично если бы мог, — цедит Хан Тэхун. — Но зад у него, наверное, и впрямь зачётный, раз Сухо с Сонджэ за ним так увиваются. Может, они его по очереди? Или Шиын сразу двоих принимает? Гомик чёртов. Чтоб он сдох. — Так что там у них, Бомсок-а? Давление и высокие ожидания ставят Бомсока перед выбором. И выбор он делает неправильный. — Да они не доверяли мне настолько, чтобы рассказывать, встречаются ли, — он набирается наглости и хохочет ледяным и отрешённым тоном. — Но я видел, как Шиын дрочил Ан Сухо в пустом классе химии. — Да ладно! — А ещё я видел, как он сосал у Сонджэ поздно вечером возле собственного дома. Сонджэ признаёт, что, возможно, он и Сухо были не самыми лучшими друзьями Бомсоку, что могли не замечать или даже игнорировать его. Но Ён Шиын другой. У него большое и тёплое сердце, в которое он честно пустил Бомсока. Из них троих Ён Шиын не сделал Бомсоку ничего плохого. Так почему? Почему он предал Шиына? Почему выставил его козлом отпущения? Почему сейчас он не направляет всю свою агрессию на Сонджэ? Сонджэ бы как-то пережил это. Ему плевать на мнение остальных. Но почему Ён Шиын? — Бля, серьёзно? Надо пацанам будет рассказать. Фу, блять, мне мерзко, — Хан Тэхун театрально засовывает два пальца себе в рот, имитируя рвоту. Что иронично. Потому что именно он будет держать руки Шиына, пока Чон Ёнбин и Кан Уён будут делать с ним отвратительные вещи. — Какой номер у Шиына? Напишем на дверце туалета, что он давалка. — Точно! Точно! А я нарисую на его парте член, который он так любит! Терпение Сонджэ лопается. Он закрывает свой шкафчик громко, привлекая внимание, устанавливая локальную тишину. Сначала он разворачивается к ним корпусом, медленно, раздражённо, а затем уже и всем телом. Как и ожидалось, они храбрые лишь на словах, хотя по факту испытывают дрожь перед Сонджэ и Сухо. Кучка сволочей, коптящих собой небо. Шаг Сокджэ к ним неторопливый, но в этом и заключается угроза. Он ни на кого не кидается с кулаками, но от его подавляющей ауры затыкаются все. Даже Бомсок. Только он Сонджэ сейчас и интересен, поэтому дистанция между ними оказывается минимальной — Сонджэ подходит вплотную, вынудив Бомсока попятиться в стенке. Сонджэ не спускает с него взгляда, смотрит в упор, прямо. Без тепла. Без надежды. Для него О Бомсок умер. Он умер в тот момент, когда в его голове зародились идеи навредить Ён Шиыну. Что ему такого сказать-то? И хочется ли вообще что-то говорить? Нужно ли? Тут всё понятно без слов, поэтому эффект молчания, тишины, которой Сонджэ наказывает бывшего друга, оказывается мощнее любого крика. Любого удара. Делает ли ложь Бомсока счастливым? Даёт ли ему общение с этими парнями то, чего он хочет? Глаза Бомсока по-прежнему потеряны, в них нет определённости, узнаваемости. Даже с ними он не свой. Но Сонджэ уже всё равно. Бомсок не дышит, ресницы дрожат от страха, плечи зажаты. Он знает, что Сонджэ способен сломать ему нос с первого же удара. Он видел его в драках. Но Сонджэ просто уходит. Молча. Какое-то время никто из новых друзей Бомсока от шока даже сказать ничего не осмеливается. Сонджэ быстро карабкается наверх по лестнице на второй этаж. Он знает, что Ён Шиын сейчас в библиотеке, ищет тишины перед контрольной работой. Сутулый и маленький в своей серой худи. Наушники, как всегда, в ушах, отгораживают его от всего остального мира. Учебник перед ним раскрыт, ручка вносит записи в пустые линии страниц его блокнота. — Чего это ты тут? — Шиын вынимает наушник, подняв на Сонджэ немного удивлённый взгляд. Сонджэ не думает. Он подходит к Шиыну и вовлекает в объятия. Крепкие, продолжительные, возможно, не дающие его Ангелу дышать. Сонджэ сейчас всё равно. Он обнимает его так, будто решение скинуться с крыши будет принято мальчиком через пять минут. Будто Ён Шиын покинет его, оставит одного. Опять. — Кым Сонджэ, что на тебя нашло? — Дай мне минутку. Просто замри, — мягким шёпотом просит его Сонджэ. Он ощущает своей грудной клеткой, как подскакивает Шиынов пульс. — С-Сонджэ… — Что бы ни случилось, я не дам тебя в обиду, Ангел. — О чём ты вообще?.. — непонимающе переспрашивает Шиын, но Сонджэ его почти не слышит. — Они не посмеют причинить тебе боль, Ён Шиын. Сонджэ оставляет небольшой поцелуй на макушке Шиына, а затем выпускает его из рук. Огорошенный неожиданным физическим контактом, внезапным поцелуем и произнесенными Сонджэ словами, Шиын даже не сразу выходит из состояния шока. Но когда он наконец берёт себя в руки, Сонджэ уже уходит, так ничего и не объяснив ему. — Эй! Кым Сонджэ!

***

Жизнь не становится добрее к Кым Сонджэ: ни в том, что всё больше и больше людей начинают издеваться над Шиыном после слухов Бомсока, ни в том, что мама зовёт его домой на обед за день до её свадьбы с пастором Кан. Сонджэ знает, о чём будет их встреча. Он помнит, как это происходило в его оригинальной временной линии. Однако даже знание о том, что она скажет, не подготавливает Сонджэ эмоционально к тому, что должно неизбежно произойти. В её жизни наконец-то заканчивается чёрная полоса. Кым ЧонА на пороге того, чтобы перевернуть страницу на чистую сторону. Её ждёт счастье с господином Кан, новый старт. И Сонджэ она в нём не хочет. Нужно сделать вид, будто он не знает, зачем она его позвала. Будто не знает, что выйдет отсюда с неизлечимо разбитым сердцем. — Проходи, Сонджэ, — отстранёно, но без злобы говорит ему мама, распахнув перед ним двери дома пастора Кана. Она пытается вести себя сдержанно, порядочно, так, будто между ними с сыном мир. Сонджэ помнит, как эта напускная бравада «покоя» взбесила его тогда, и как весь этот разговор с самого начала вёл их к ссоре. Но сейчас он отдаёт ей должное: держать себя достойно и ровно рядом с тем, кого ненавидишь всем сердцем, стоит немалых сил. Так что в этот раз он сдерживает в себе порыв гневного сарказма и вместо всего обидного, что так и норовит сорваться с языка лишь в качестве психологического щита, он молча кивает ей. — Спасибо, что согласился со мной пообедать. Она никогда не зовёт его провести с ней время просто так, так что в этом жесте нет ничего по-настоящему материнского. Возможно, именно знание того, о чём она хочет с ним поговорить, позволяет Сонджэ отреагировать на всё спокойней. Не то чтобы он мог переписать эту сторону своей жизни. Не то чтобы он мог заставить её любить его. Не то чтобы он мог изменить причину своего рождения и стереть восемнадцать лет её боли. — Я приготовила твой любимый суп с морепродуктами, — она сообщает ему неловко, будто тем самым старается как-то смягчить грядущую тему разговора. В кухню льётся дневной солнечный свет. На столе уже всё аккуратно накрыто — красиво и почти с заботой. Он садится на своём привычном месте у края, подальше от мамы. Для Сонджэ в принципе удивительно, что она приготовила еду с мыслями о нём, что она знает, какие блюда ему нравятся. Мамы, обычно, знают, что обожают их дети, но не то чтобы Кым ЧонА когда-нибудь пыталась осчастливить Сонджэ его любимой едой. Как бы его внутренний ребёнок ни вопил от радости внимания мамы, он знает, что у всего этого есть определённая цель. От этого внутри что-то начинает болезненно сжиматься. — Попробуй, пожалуйста, — с небольшим нажимом настаивает она, словно ей станет оттого легче. Собственные пальцы кажутся Сонджэ непослушными, они неловко удерживают ложку с малым количеством острой юшки. — М, — он мычит в ответ монотонно, едва распробовав суп без особого аппетита. Однако запах еды — домашней, свежей — ударяет в память так резко, что он даже на секунду закрывает глаза. Не то чтобы после сегодняшнего обеда они больше никогда не будут видеться или вместе сидеть за столом. Однако будет чувство, словно его вычеркнут из жизни. Так и оставят признаком греха прошлого. — Вкусно. — Сонджэ, я хотела с тобой серьёзно поговорить, — с надеждой на понимание, взывает она к нему. Примерно после этих слов Сонджэ тогда и порвало. Примерно после них разговор и свернул не туда, стал горячее по градусам, приведя их к полнейшему непониманию друг друга. Но, что если, Сонджэ не сорвётся, сдержит внутренний порыв ответить чем-то колким? Не то чтобы её просьба оттого поменяется, но, возможно, она подберёт не такие ядовитые слова? — О чём? — спокойно спрашивает он, будто не знает, что она собирается сказать. — Завтра… Завтра моя свадьба… — женщину немного потряхивает от волнения. Её стресс виден невооружённым глазом. Она смотрит на него дольше обычного, будто пытается увидеть что-то, чего раньше не позволяла себе замечать. Это длится чуть дольше, чем Сонджэ может выдержать. Он почти отворачивается. Почти. Дышать становится труднее уже, хотя т е х с а м ы х с л о в она ещё даже не произнесла. — Я… Долгие годы ждала этого дня. Он многое значит для меня. Для меня и пастора Кана. — Да, — голос Сонджэ на удивление остаётся спокойным. — Я знаю, мама. — Сонджэ, для меня это шанс впервые в жизни стать счастливой. Пастор Кан, он заставляет меня чувствовать, будто я ещё живая. Будто я могу любить и быть любимой. Будто я могу стать чем-то большим, чем просто тенью самой себя. Будто я могу двигаться дальше с помощью Бога. Он принял меня, грешную, морально раздавленную, с тобой на руках. Он принял меня и не отвернулся. Ни от меня, ни от тебя. Он хороший человек, Сонджэ. Единственный по-настоящему хороший человек в моей жизни. И он был бы рад видеть тебя завтра, — она тяжело и громко сглатывает, словно эта речь даётся ей нелегко. Сонджэ замечает, как в уголках её глаз начинают поблескивать слёзы. В тот раз она не плакала, её голос звучал суше, строже, агрессивней. Без откровений. Без вспарывания её души. — Я не вправе у тебя что-то просить, — продолжает она. — Меня едва можно назвать матерью, и я настолько ужасна, что вымаливаю за это прощение перед Богом, а не перед тобой. Мне проще искать Его милосердия, чем смотреть тебе в глаза. Но, пожалуйста, не приходи. Даже если в этот раз её слова звучат мягко, они по-прежнему жестоки. По-прежнему бьют в самое сердце, заставляя Сонджэ возненавидеть себя ещё больше. Внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое, липкое. Стыд. Стыд за собственную жизнь. За то, что маме так тяжело. Одно простое «не приходи» — и в его груди становится теснее. Он опускает взгляд, пальцы сжимаются. — Я не хочу, чтобы ты присутствовал на свадьбе, — слова оседают медленно, как пыль, а затем на какое-то время делается тихо, будто она даёт своему сыну время переварить это. Поскольку реакции Сонджэ не следует, она чувствует себя обязанной объяснить ему свою просьбу. — Я… Я хочу дышать. Хоть раз в жизни. Я хочу хоть раз посмотреть на свою жизнь без стыда, без чувства клетки, словно мне навсегда четырнадцать. Я хочу начать новую жизнь, иметь хотя бы один день, в котором я не вспомню о боли. Если ты придёшь, я не смогу быть счастливой. Я буду думать только о прошлом. Она начинает плакать, без шума, без завываний, даже без всхлипов. Что-то внутри Сонджэ трещит, взрывается, сжимается в одну точку. Он моргает, стряхивая влагу на тяжёлых ресницах. Её лицо становится нечётким, плывёт перед глазами. Вот, его тоже накрыло. Он впервые плачет перед ней за очень долгое время. — Прости, что я прошу тебя уйти, чтобы я могла остаться… — её голос делается хрупким, в нём ощутима уязвимость, отчаяние и впервые — честность. — Я не прошу тебя понять. Я прошу тебя отпустить меня без ненависти. — Я не держу тебя, — слова режут горло, язык, причиняют боль. — Я никогда тебя не держал, мама. Я знаю, почему твоя любовь ко мне невозможна, но это не означает, что мне не больно. Я… Я не просил рождаться, но живу так, будто я должен расплачиваться за это каждый день. Но, знаешь, я привык, что я ошибка. Я привык, что ты смотришь на меня, всегда отворачиваясь где-то внутри, замыкаясь в себе. Я привык к твоему отторжению, но часть меня всегда наивно надеялась, что однажды ты выберешь меня. Хотя бы раз. Хотя бы раз увидишь во мне сына, нуждающегося, страдающего не меньше тебя ребёнка. Хотя бы раз перестанешь на меня смотреть, как на наказание. Она опускает взгляд на свои руки, слушая его, не перебивая. — Ты хочешь один день без прошлого, а я живу в нём каждый день. Ты говоришь, что хочешь дышать, но я и так старался не занимать слишком много места. Ты хочешь один день без боли, а я — хоть одно воспоминание, где ты не страдаешь из-за меня. Но в этой жизни, кажется, все получают то, что хотят, кроме меня, — он хмыкает беззлобно и болезненно. Если бы я мог исчезнуть и облегчить тебе жизнь — ты бы выбрала это, мама? — Но я понимаю, — он позволяет себе протянуть к ней руку и накрыть её дрожащую ладонь. — Я… Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня ещё больше, мама. Завтра… Завтра твой день. Твоя… — его голос срывается, хотя он с огромным усилием пытался подавить в себе эмоции. — Блять… — он вымученно улыбается ей, но в этом нет ничего счастливого. — Твоя свадьба. Ты будешь красивой невестой, мам. Очень красивой. П-прости… — он никогда не говорил ей этого. — Возможно, в следующей жизни мы сможем любить друг друга. Может, в следующей жизни ты сможешь любить меня, гордиться мной. Мне бы… Мне бы очень этого хотелось… А в этой… В этой будь счастлива, мам. Господин Кан хороший, достойный человек. Если я ничего не могу дать тебе, кроме боли и унижения, я хотя бы буду уважать твой выбор. — С-Сонджэ… — Будь спокойна. Завтра я не приду. Ему кажется, что если он не покинет этот дом сейчас, он просто задохнётся. — Думаю, мне… Пора. Спасибо за суп. Было вкусно, — благодарит он её, хотя по факту едва ли тронул еду. — И не плачь. Тебе очень идёт улыбка. Я постараюсь больше не тревожить тебя. Поменьше мелькать в твоей новой счастливой жизни. Он прикуривает, только отойдя на приличное расстояние от дома пастора Кана. В глазах щиплет, поэтому он торопливо утирает тыльной стороной ладони злые слёзы. Его челюсть дрожит. Всё, что он сдерживал в себе там, при ней, всё, что пытался подавить, обрушивается на него сейчас. Он отворачивает напульсник и подносит горячий окурок близко к давно затянувшимся шрамам на запястье, но от прижигания его останавливает вибрация телефона в кармане. Не звонок, только сообщения. — Блять, — рассеянно ругается он, доставая аппарат из курточки. Жизнь не становится добрее к Кым Сонджэ: ни от разговора с матерью, ни от сообщений от его отца. Гондон: Добрый день, сынок. Гондон: Надеюсь, у тебя всё хорошо. Гондон: Может, встретимся? Проведём вечер вдвоём? — Сукин ты сын! — кричит Сонджэ на свой экран. — Хорошо? Разве, у меня может быть всё хорошо? Это всё ты! Это ты! Ублюдок! Это из-за тебя мама такая! Это из-за тебя я вообще родился! Да будь ты проклят, блять! Ни хуя у меня не хорошо и быть не может! Иди к чёрту! Возможно, сейчас Сонджэ поднялся бы на крышу без раздумий и спрыгнул. В моменте, когда ему кажется, что он прекращает сопротивляться. В моменте, когда боль кажется такой сильной, что вот-вот треснут внутри все кости. Были ли у Ён Шиына сомнения? Было ли мгновение, когда ему хотелось сделать шаг назад? Почему? Почему Сонджэ не может просто пойти и убить себя? Голова болит так, будто что-то сейчас расколет её надвое. Над губой становится тепло и мокро, капелька крови пачкает асфальт у носков его кроссовок. — Чёрт! В своей родной реальности после этого разговора с мамой Сонджэ отправился выполнять задание от «Союза» так, будто ничего не произошло. Но сейчас, когда он в нём больше не состоит, выместить свою боль попросту негде. Он упирается спиной об стекло стенки, сев на остановке и пытаясь наспех придумать, что ему делать. Слёзы больше не текут, но тяжесть у кадыка так и не проходит. Он поднимает взгляд на небо, словно пытается распознать в облаках силуэт Господа, а затем, так как ему всё равно терять уже нечего, принимается отвечать Кым Джэхвану — брату его мамы, своему родному отцу.

привет

я приеду

***

В автомастерской пахнет маслом, железом и пылью. Сонджэ не заходит в помещение сразу, он останавливается у входа, отыскав взглядом фигуру отца, копошащегося под капотом машины одного из клиентов. Руки Кым Джэхвана вымазаны в чём-то чёрном, впрочем, как и рабочая майка. На лице тоже имеются пятна грязи, которые он неосознанно втирает в кожу, силясь избавиться от капелек пота. Работа автомехаником позволяет ему удержаться на плаву и снимать крохотную квартирку неподалёку от места работы. Не то чтобы у Кым Джэхвана имелись грандиозные планы на свою старость, хотя ему ещё и сорока лет нет. Не то чтобы он собирался передать Сонджэ по наследству какой-нибудь бизнес или банковский счёт. Кым Джехван старше Кым ЧонЫ на два с половиной года. Пожалуй, ни у кого нет настолько молодых родителей, как у Сонджэ. И уж тем более, ни чьи больше родители не являются друг другу братом и сестрой. Он делает шаг внутрь, вызывая оповещающий звяк дверного колокольчика. Кым Джэхван пытливо выглядывает из-под крышки капота, наткнувшись взглядом на долговязую фигуру своего сына. Руки Сонджэ покоятся в карманах его оранжевой ветровки, за ухо заправлена сигарета. — Ты пришёл, сынок, — отец встречает Сонджэ тепло, с мягкой улыбкой. Признаться, Сонджэ не знает, что делает здесь, однако вряд ли ему всю жизнь удалось бы избегать встречи со вторым своим создателем. После смерти бабушки и дедушки связь между родителями Сонджэ оборвалась практически полностью, но с сыном Кым Джэхван пытался поддерживать общение, как мог. Поздравления с Рождеством, с днём рождения… Будто крестик на его груди это какая-то шутка. Будто иметь сына от собственной сестры вполне себе по-христиански, по законам Бога. Редкие, запрещённые матерью встречи после школы, тайные посещения баскетбольных матчей сына. Кым Джэхван мог не приветствовать Сонджэ напрямую, но всегда будто знал о том, как протекала жизнь его сына и племянника в одном лице. — Я так рад тебя видеть. Сонджэ не может ответить ему тем же. Часть его не может взять и признать человека, психически искалечившего собственную сестру, своим отцом. Он не может взять и протянуть к нему руку так же, как все эти годы к нему тянулся Кым Джэхван. Мужчина пытается вести порядочную жизнь, посещает церковь по воскресениям, вымаливая прощения за свои грехи. Забавно, как он и Кым ЧонА по-своему пытаются жить дальше, будто начать всё с нуля. Вот только у Сонджэ такой роскоши нет. Хотя, может, всё, что происходит сейчас, и есть его второй шанс? Кто знает? — Мне нужно ещё полчаса, сынок. Я почти закончил тут. Ты сможешь подождать? Не то чтобы у Сонджэ имелись какие-то планы. Он пожимает плечами, неожиданно для себя соглашаясь подождать конца рабочего дня Кым Джэхвана без вспыльчивости, спокойно. Одно, пожалуй, хорошо: отец не пытается читать ему морали, не указывает, как жить. Сонджэ прикуривает при нём и не получает в ответ никаких нотаций. Ну да, курение — просто цветочки в сравнении с тем, какой проступок совершил этот мужчина восемнадцать лет назад. Так что он последний, кому стоило бы осуждать. Время протекает быстро, и вот Кым Джэхван уже закрывает ворота автомастерской. Его квартирка непримечательна, но имеет неплохой выход на личную террасу на крыше здания. Кым Джэхван передаёт ему бутылочку безалкогольного пива, усаживаясь на стуле рядом среди цветов в горшках. — В последние дни мы с напарником ищем помощника в мастерскую на полставки, — будничным тоном делится с Сонджэ отец так, будто тому это интересно. — Так что если тебе вдруг понадобится работа, только скажи. Предложение неплохое, за тем лишь исключением, что Сонджэ не готов сделать Кым Джэхвана константой в своей жизни. Он не готов видеться с ним так часто и выстраивать общение посерьёзней нескольких неловких и редких встреч. — М-м-м, — тем не менее, отвечает он, — буду иметь в виду. — Как твои дела? — интересуется мужчина. Он старается вести себя непринуждённо, но стресс и неловкость на лицо. Он будто не знает, куда деть руки, как угомонить себя и принять то, что Сонджэ действительно здесь, сидит рядом, проводит с ним время. Сонджэ откидывается на спинку стула, наблюдая за закатом солнца. Безалкогольное пиво щиплет в горле. Он бы сейчас выпил чего-то покрепче, если честно. — Серьёзно? Джэхван опускает взгляд, смутившись. — Я просто… — начинает он, но Сонджэ не даёт ему закончить: — Хочешь поговорить, как нормальный отец? Вопрос повергает мужчину в тишину, в раздумья. Сонджэ не может не злиться всякий раз, когда они общаются. Ядовитые слова рождаются просто сами собой. «Отец» с его губ звучит так неправильно. Так болезненно. — Я… — Кым Джэхван тяжело сглатывает. — Я понимаю, что не имею права… — Если понимаешь, тогда не делай вид, что имеешь. Кым Джэхван кивает не сразу, но всё же принимает условия границ, выстроенных Сонджэ. — Хорошо. Я не прошу тебя называть меня отцом. Я не прошу тебя меня простить, Сонджэ. Я понимаю, что ты зол, и у тебя есть полное на это право. Но я правда стараюсь. Мне тяжело. Я хочу стать лучше, достойнее тебя. Я хочу быть ближе к тебе. Умоляю, дай мне шанс, Сонджэ. Я не подведу. Я знаю, что я сделал. Я знаю. Я просто хочу дожить свою жизнь, пытаясь сделать всё правильно. Сонджэ горько усмехается. — Блять, вы с мамой так в этом похожи, — он хмыкает холодно. — Сразу видно: брат с сестрой. Вы оба пытаетесь двигаться дальше, строить лучшую версию себя. И только я один здесь, кажется чувствую себя, как кусок дерьма, препятствующий вашему исцелению. Только я один, кажется, здесь всем отравляю жизнь. Маме так уж точно. — Сонджэ, это не так. Я уверен, что где-то в глубине души мама любит тебя. — Так любит, что попросила не приходить на её свадьбу. Она ненавидит меня, и это полностью твоя вина. Я не должен был рождаться. Возможно, она смогла бы забыть всё, если бы меня не было. Ей было бы лучше, если бы я умер. Спокойней. — Я беру на себя вину, — кивает Кым Джэхван. — Я беру на себя последствия греха. Когда-то давно я хотел сдаться полиции, но наши родители запретили мне. Я хотел ответить за содеянное по закону, но сама ЧонА мне не разрешила. Я знаю. Знаю, что братья не должны так поступать со своими сёстрами. Я ненавижу тот день за то, что не сдержал себя, что поддался искушению Дьявола. Попробовал выпивку и наркотики, и что причинил вред ЧонЕ. Я буду жить с этим до конца своих дней. Но, Сонджэ, я не ненавижу тебя. Тебя сотворил Бог. Он хотел твоего рождения. Ты — моя семья. Да, неправильная. Да, запретная. И я не лучший отец, но я, правда, пытаюсь. Сонджэ кажется, он сейчас разрыдается от отчаяния, от боли, от ненависти к своим родителям и л ю б в и к ним. От ненависти к собственному существованию. — Ты не виноват, сынок, — Кым Джэхван говорит ему то, что Сонджэ и не думал, что ему нужно услышать. — Ты ни в чём не виноват. Вина только на мне. Так что не надо отвечать за мои ошибки. Сонджэ торопливо утирает злые и несправедливые слёзы. Да как? Как за них не отвечать? Ему хочется умереть. Тяжесть в его груди вот-вот раскурочит его кости. Он устал. Он так устал жить вот так. Ненавидеть себя. Быть отвергнутым. Не знать любви. Быть воплощением греха, стыда. — Живи. Живи, Сонджэ. Ты слишком молод, чтобы умирать. Тебя столько всего ждёт впереди. Прости маму. Прости за то, что её боль громче её любви, — во взгляде Кым Джэхвана нет защиты, только признание своей вины. — Ты не виноват. Сонджэ хмыкает прохладно, отчаянно, давится глотком безалкогольного пива. Возможно, однажды это «ты не виноват» принесёт ему катарсис, но точно не сегодня. Сегодня ему не хочется жить, даже вопреки тому, что отец говорит ему обратное. — Я не стану просить у тебя того, чего ты сам бы не захотел мне дать, — осторожно ведёт Кым Джэхван. — Я просто хочу общаться. Я хочу знать, как твои дела. Тебе выбирать, делиться ли чем-то со мной. Сонджэ, я приму всё, что бы это ни было. — Завтра она выходит замуж… — Сонджэ выпаливает негромко, глядя куда-то перед собой. — Я… Я видел её в свадебном платье на примерке… Она… Она такая красивая… Такая счастливая… — Я, как и ты, желаю ей лишь добра, Сонджэ, — с пониманием кивает мужчина. — Тебе больно, я понимаю. — Нет, ты не понимаешь… Ты не знаешь, каково мне. Каково быть мной. Быть генетически грязным, падать в обмороки, быть изъяном природы. Быть… Вашим сыном… Я чувствую, будто я умираю, и я не знаю, чего я боюсь больше: умереть или не умереть. Вы хотите начать новую жизнь, полную искупления, счастья. Но что делать мне? Что мне делать, блять? Скажи мне. — Сонджэ, ты моё искупление. В тебе мой второй шанс, — Кым Джэхван накрывает его руку своей, инициируя физически контакт. Сонджэ косится на ладонь отца помутневшим от пелены застилающих глаза слёз взглядом. — Я никогда не откажусь от тебя. Мне жаль, что твоё рождение принесло тебе столько боли. Не было ни дня, чтобы я не сожалел о том, что сделал с моей младшей сестрой. Мне гореть за это в Аду. Мне отвечать за это перед Всевышним. Но ты мой ребёнок. Чистый. Невинный. Мой мальчик, Сонджэ. Ты моя гордость. Мой сын. Другого у меня никогда не будет. — Я не сделал ничего, за что мной было бы можно гордиться, — фыркает Сонджэ. — И я не такой «чистый», каким ты меня считаешь. Выпивка, сигареты, беспорядочные связи, работа на «Союз». Сонджэ плохой человек. Он умеет только разрушать. — А я горжусь, знаешь? — подбадривает его Кым Джэхван. — Я курю сигареты. Иногда траву, — Сонджэ принимается приводить в пример свои плохие привычки. — И пусть. — Я употребляю алкоголь, — с нажимом продолжает он. — Сонджэ, что бы ты мне сейчас ни сказал, это не изменит моего к тебе отношения. — Я влюблён в парня. Кым Джэхван робко замирает от признания. Сонджэ как-то уже говорил о чём-то подобном матери — в саркастичной форме, силясь её позлить, вывести на эмоции. Но это впервые, когда он сообщает об этом серьёзно. Впервые, когда он говорит о чувствах родителям. Этого разговора с отцом не было в реальности. Сонджэ до последнего отказывался идти на контакт с Кым Джэхваном. А теперь сидит, пьёт с ним безалкогольное пиво и делится наболевшим. Только гляньте-ка на него. — Сильно? — осторожно уточняет у него мужчина без презрения. — Что?.. — Ты сильно его любишь? Сонджэ ожидал гадливости, отвращения, изменений в отношении отца к нему. Церковь не признаёт однополую любовь, запрещает, называет её греховной и грязной, идущей против воли Господа. Церковь не признаёт и таких, как Сонджэ, — плодов греха. Но взгляд Кым Джэхвана остаётся тёплым. — Я бы отдал ему всё, что у меня есть. Всё моё сердце, всю душу. — Тогда живи ради этого мальчика, Сонджэ, — Кым Джэхван аккуратно хлопает его по руке в жесте поддержки. — Не можешь жить ради себя, живи ради любви к нему. Не думай о том, что скажу я, что скажут мама и её жених. Не думай о том, что скажет Бог или ещё кто-либо. Если эта любовь настоящая, чистая, держись за неё, ибо она исцелит твою душу. — Я не нужен Ён Шиыну, — Сонджэ прерывает складную речь отца. — Почему ты так думаешь? — Потому что он любит другого человека. Я ему не нужен. И вообще… Почему ты не презираешь меня? Я грязный, я занимаюсь сексом до свадьбы и я люблю мальчика. Разве, тебе не гадко? — Сонджэ, ты не перестанешь быть моим сыном, даже если кого-нибудь убьёшь. Я буду на твоей стороне до последнего. Даже Бог не встанет между нами. Любишь мальчика — люби. В этом нет ничего плохого. Занимаешься сексом — тогда предохраняйся хотя бы. Так странно. Кым Джэхван даёт ему то, что Сонджэ искал всю свою жизнь в Кым ЧонЕ. Он тянулся к матери, но получал лишь холод. Он отталкивал отца, хотя тот всегда приходил к нему с теплом. — Ты не станешь дедушкой, не переживай, — хмыкает Сонджэ, слегка закатив глаза. — Я переживаю не за это, а за твоё здоровье. Беспорядочный контакт может иметь последствия в виде заболеваний. Возможно, тебе плевать на свою жизнь, Сонджэ, но мне нет. Разговор не залечивает его боль от поступка матери, но выводит Сонджэ на какой-то новый уровень взаимодействий с отцом. Он ещё не знает, что чувствует, как ему поступать со всем тем, что за сегодня произошло. Однако это не уменьшает тяжесть в груди, не унимает чувство чего-то уродливого. Состояние аффекта не позволяет ему переварить искренность слов Кым Джэхвана. Этого не случалось в прошлом, поэтому Сонджэ не совсем понимает, как ему справиться с тем, что буквально кипит внутри. Такие противоречивые, разнополярные ощущения. «Не приходи» от Кым ЧонЫ. «Останься» от Кым Джэхвана. Сонджэ буквально разрывает от этого. — Думаю, мне пора, — сообщает он отцу отстранёно, растеряно. Он не понимает, как себя вести теперь, когда их с Кым Джэхваном отношения явно стали ближе. Сонджэ не умеет любить отца. Не умеет принимать его любовь. Все свои годы он транслировал на него ненависть. А сейчас внутри неожиданно пусто. Он ничего не чувствует. — Конечно. Я понимаю. Я не держу тебя, сынок, — Кым Джэхван отпускает его руку, покачав головой. — Я благодарен тебе за этот вечер. Я радуюсь любой минутке, проведённой рядом с тобой. Если тебе понадобится поговорить, я всегда здесь, Сонджэ. Кым Сонджэ не может найти в себе силы на обычное «прощай». Он не умеет уходить от отца спокойно, но чувство подавленности не позволяет ему бросить напоследок что-то обидное и остроумное. Поэтому он покидает террасу квартирки отца молча, в тишине. Надо забыться. Надо сделать хоть что-то, пока тяжесть этого вечера не раскроила ему череп. Кым Сонджэ не умеет любить себя, да и с чего бы? Его тенденции к саморазрушению похожи на зависимость. Мозг понимает, что алкоголь даёт чувство лёгкости лишь на короткий промежуток времени, но всё равно принимает эти условия. «Не приходи». Глоток. «Останься». Горечь обжигает пищевод. «Умри». Тело делается тяжёлым и неповоротливым. «Живи». Но душевная лёгкость так и не приходит.

***

Говорят, этанол в алкоголе угнетает работу лишь определённых отделов мозга, но не «выключает» его полностью. А зря. Тело Сонджэ чувствуется чужим, липким, слишком горячим. Оно непослушно, им трудно управлять. Шаг вперёд на нетвёрдых ногах. Мир перед глазами вертится, контуры размыты. Яркие огни уличных фонарей режут глаза, вечерние звуки цепляются за уши. Покоя в мыслях всё так же нет, они словно звучат теперь ещё громче. Однако он ощущает себя более раскрепощённым, раскованным, смелым. Именно смелость приводит его на порог квартиры Ён Шиына в одиннадцатом часу ночи. Смелость, алкоголь и ощущение ни чем невыразимой тоски по его Ангелу. Именно Шиын кажется единственным безопасным местом сейчас. Местом, где ему не скажут «я хочу дышать». Местом, где не будет этого болезненного сожаления. Он как точка, как ориентир, как спасительная земля, которая не позволяет ему рассыпаться. Он как единственное, на что Сонджэ готов молиться, встав на колени. Как всё, ради чего хочется жить. Как всё, ради чего Сонджэ до сих пор волочит своё ничтожное, сволочное существование. — Ён Шиын! О-открывай! — он громко стучится кулаком об дверь, хотя совсем рядом есть дверной звонок. Речь медлительная и едва внятная. — Ён Шиын! Проклятье! Ему плевать, что созданный им шум может потревожить соседей, то тут, то там, в замешательстве выглядывающих на него из-за приоткрывшихся соседних дверей. Если он сейчас же не увидит Новенького, он просто выбросится с общего балкона на этаже. — Эй! Шиын-а… Б-блять… Ах… Шиын, открой мне… По ту сторону двери наконец слышится его голос, но дверь ему всё ещё не открывают: — Кым Сонджэ?.. Что ты тут делаешь? Сонджэ сейчас ёбнется. Он прислоняется лбом к двери, шумно дышит. Ён Шиын так близко, но так далеко. Сонджэ кажется, он умрёт, если не увидит его, не прикоснётся сию минуту. — Хочу… Х-хочу видеть тебя… — Что?.. В одиннадцатом часу вечера? — неуверенно переспрашивает у него Шиын. — Сонджэ, что происходит? Ты пьян? — Да, пьян, — он не видит смысла отрицать, да и у психики сейчас напрочь отключён механизм защиты и фильтрации сказанного. — Если т-ты мне… Не откро-о-оешь… Я спрыгну с б-балкона… Слова падают без веса, как факт. Будто всё уже решено. Будто страх того, что Ён Шиын сейчас его прогонит, сильнее страха того, что он поцелует землю перед смертью. Угроза срабатывает, как надо, хотя Сонджэ вовсе не хотел тянуть за этот рычаг. Дверной замок щёлкает, дверь приоткрывается. Грязная манипуляция позволяет ему получить желаемое: Ён Шиын стоит у приоткрытой двери — удивлённый и утомившийся за день. Настоящий. Не в голове и не в воспоминаниях. — П-привет, — хрипит Сонджэ, разменявшись на крошечную улыбку. — «Привет»? — переспрашивает Шиын скрестив на груди руки. — Ты вынудил меня открыть тебе двери под предлогом того, что ты покончишь с собой, чтобы сказать мне простое «привет»? Ты начал тут буянить и распугал моих соседей для одного лишь «привет»? Это действительно звучит странно, Сонджэ согласен. Буднично и легко, будто он не напился от горя. Будто в эпицентре шторма его души не пусто. Будто ничего не происходит, и его визит на самом деле желанный. Будто Шиын ждал его. Хотел его. Желал его этим вечером. Ангел смотрит на него. Продолжительно, изучающе, оценивающе, пытаясь понять. Сонджэ чувствует этот взгляд кожей и сгорает под ним. Тело словно чувствуется теплее там, куда опускается его взор из-под густых ресниц. Сонджэ сам приглашает себя в дом, списывая наглость на спиртное. Щелчок закрывающейся за ним двери получается тихим. Складывается минутное ошибочное впечатление, будто его впускают не просто в квартиру, а внутрь чего-то, куда ему обычно нельзя. Странное желание подойти ближе к Шиыну обуздать не получается. Он делает шаг, а затем ещё — до тех пор, пока фигура Шиына не замирает перед ним, задержавшая с непривычки непозволительной близости дыхание. Сонджэ прижимается к нему почти вплотную, едва сознательно ведёт кончиком носа по виску к волосам, а затем опускаясь касанием ниже: от линии челюсти к чувствительной шее. Господи. Вроде, ничего особенного, но в то же время как же умопомрачительно он пахнет. — С-Сонджэ… — Шиын зовёт его по имени осторожно, призывая к чему-то разумному, рациональному. Но Сонджэ почти растворён, потерян в нём. В его близости, тепле, запахе. Его горячее дыхание дразнит нежную кожу, вызывает мурашки, поднимает волоски дыбом. — Сонджэ, — чуть более собрано и прицельно проговаривает Шиын, весь сжавшись и малость отвернувшись лицом в сторону подальше от губ одноклассника. — Ты слишком близко. — П-прости… — это не заставляет его резко отрезветь, но знаки он считывает всё же правильно, а потому отстраняется. — Я… Я не хотел… То есть, я х-хотел… Видеть тебя, прикоснуться… Но не испугать… Прости… Напряжённые плечи Шиына немножко расправляются, когда между ними образовывается дистанция, когда у него снова появляется личное пространство. — Ничего, — ровным тоном роняет Шиын. Сонджэ смотрит ему в глаза несколько продолжительных мгновений, а затем с разочарованной от самого себя усмешкой отводит взгляд в сторону. Блять. А это больно. Больно понимать, что его присутствие — в любом его проявлении: хоть трезвым, хоть пьяным, — не позволяет Ангелу расслабиться. Он скован, бдителен. Будто Сонджэ в любой момент может причинить ему боль, применить к нему силу. И опасения Ён Шиына не беспочвенны. Он взаправду может напасть без предупреждения. Он уже делал это с Шиыном раньше. Он уже избивал его до хрипов и крови, до потери сознания. В прошлом он причинил своему Ангелу так много боли. А сейчас он скорее убьёт себя, чем ударит этого мальчика снова. — Что случилось? — с тревогой в голосе выпытывает у него Шиын. — Зачем ты здесь? Зачем ты пил? — Знаешь… — начинает он, проводя рукой по лицу, будто пытаясь собраться. — У меня сегодня… Был насыщенный день. Я пра-а-аздновал, — признаётся ему Сонджэ с разнузданной улыбкой, перекатив вес тела с одной ноги на другую. — Моя мама завтра выходит з-замуж. Я… Я не говор-р-рил? Шиын заторможено моргает, едва заметно качнув головой. — Ты не говорил, — его ответ звучит негромко. — Поздравляю. — Так что я п-праздную, — Сонджэ едва ли не заваливается на тумбочку в коридоре. Голос сбивается, но это не останавливает его. Его уже прорвало. — Блять… Ох, я такой неу-у-уклюжий… Аж смешно. Я праздную, Ё-Ён Шиын. Сегодня. Ведь з-завтра… Завтра мен-н-ня на её свадьбе не жду-у-ут. Шиын не находит, что на это ответить, да и кажется, будто Сонджэ не совсем закончил говорить то, что хотел. Тем не менее, в его нейтрально-отсутствующем взгляде появляется что-то мягкое, сочувствующее, возможно, даже понимающее. — Она поп-п-просила меня не прих-х-ходить… Он делает паузу, ожидая хоть какой-нибудь реакции от Шиына. Никаких слов от мальчика за этим не следует, он не смеет перебивать Сонджэ, которому нужно выговориться. Однако в его глазах мелькает что-то небезразличное, узнаваемое. — Её новый м-муж — хороший мужик, — Сонджэ сбалтывает пьяно, со смешком. — Добрый, с бо-о-ольшим сердцем такой. О-одним словом, охуенный… Даже м-меня, выблядка… «Принял». Мимо внимания Шиына не проходит то, что агрессия одноклассника направляется не на жениха его матери, и даже не на женщину, а на самого Сонджэ. Он не просто отзывается о себе оскорбительно. Сонджэ этим вечером словно едва ли выносит своё собственное существование. — Не то что мой п-папаша. Гондон, — он печально смеётся, упёршись плечом в стенку — так стоять немного удобнее. — Я… Я даже его так в тел-л-лефонной книге подписал, п-прикинь?.. Гон-дон. Надел бы п-презик, меня хотя бы не б-было бы… — Сонджэ, — Шиын оказывается рядом, чтобы поймать его, когда тот снова начинает падать. Он ловит его тело, перекинув через себя максимально расслабленную руку незваного гостя. — Давай присядем в гостиной. Ты едва стоишь на ногах. Сколько ты выпил? — Не… Не д-достаточно, чтобы порад-д-доваться за маму и с-с-сдохнуть, — Сонджэ расплывается в улыбке, тяжело моргая. — Я в-выбирал… Как мне поступить э-этим веч-ч-чером… Пойти у-убиться… Или понадоедать т-тебе. И вот я здесь, А-Ангел! Ты сос-с-кучился по мне-е? Шиын осторожно усаживает его на диван, скинув с себя руку. Приземление на мягкую мебель всё равно выходит каким-то тяжелым, поднимает волну подступающей к гортани тошноты. — Будь здесь, — просит его мальчик так, будто у Сонджэ в принципе имеются силы встать и уйти. — Я принесу тебе воды. Но как только Шиын делает шаг в сторону кухни, Сонджэ тут же наобум размахивает в воздухе рукой, силясь поймать Шиыново запястье. — Н-не уходи… — он тяжело поднимает взгляд на своего Ангела. — Я не х-хочу… Не хочу воду. Не… Не уходи. Не бросай меня. — Сонджэ, я всего лишь схожу на кухню, — оправдывается Шиын, но Сонджэ в мгновение тянет Шиына на себя, отчего мальчик по инерции оказывается рядом, между его расставленных в стороны ног. — Нет… — с упрямством запрещает ему Сонджэ. Он заключает руки вокруг тонкой талии Шиына, буквально обнимая его и прижимая к себе. Пылающее лицо упирается в район тёплого солнечного сплетения. — Не отпущу-у. — Я не ухожу. Ён Шиын роняет тяжёлый вздох, словно набирается терпения для возни с кем-то маленьким. Одно остаётся предельно очевидным: даже пьяным, Сонджэ является физически сильным. Он легко может причинить вред, так что последнее, что Шиыну сейчас следует делать, это провоцировать и так далеко не самого эмоционально стабильного человека. — Отпусти меня хотя бы для того, чтобы я сел рядом. Я не уйду. — Не х-хочу… Не хочу от-т-тпускать… — бормочет Сонджэ практически нечленораздельно. — Сонджэ, — с небольшим нажимом окликает его Ангел, чтобы немного привести в чувство. — Ты… Ты такой т-тёплый… И у тебя живот так см-м-мешно урчит… Дай… Дай мне обнять тебя, — Сонджэ упирается подбородком ему в живот, подняв на Шиына осоловелый и затуманенный взгляд снизу-вверх. — Ты такой ма-а-аленький… Раньше… Раньше я н-никогда не замечал, насколько… Он отпускает его не сразу, не по просьбе. Он жадно втягивает в себя запах тёплой от тепла тела футболки на Шиыне. Стиральный порошок, гель для душа и что-то исключительно Шиыновское. Он бы здесь так и остался, если бы можно было остановить время. — Сонджэ, ты сжимаешь меня слишком сильно. — И-извини… Хватка Сонджэ и впрямь крепкая. Будто Шиына у него сейчас заберут. Будто это касание — последнее, и держать нужно до самого конца, пока он ещё здесь. Пока есть возможность. Пока Ён Шиын ещё живой. Пока он не поднялся на ту крышу и не сиганул вниз. Сонджэ не отпустит. Он хочет умереть с этим запахом, с теплом тела, которое он обнимает. Он хочет умереть с покоем, который приносит ему близость Новенького. Но выпустить его из безответных объятий приходится. Сонджэ не хочет душить его, он не желает ему боли. И Шиын не лжёт ему; он никуда не уходит за какой-то там водой, а садится на диван рядом — с поправкой на соблюдение хотя бы минимальной дистанции. Сонджэ медлительно оглядывается, будто ждёт, что в гостиную вот-вот войдёт кто-то ещё. — Я один, — оповещает его Шиын на всякий случай, если это беспокоит незваного гостя. — Отец не дома. У него игровой сезон в самом разгаре. Сонджэ издаёт смешок, будто в этом есть что-то весёлое. — Он нечасто р-рядом, да? — спрашивает он больше риторически, чем по-настоящему ожидает на это ответ. — Мой… Пытается, к-как бы я это ни н-ненави-и-идел, — он запинается, откинувшись на спинку дивана. — П-пишет сообщения… Приглашает… П-провести вместе время-я… Д-думает… Что он хороший, раз… Раз ходит в церковь м-молиться Богу… Носит к-крестик… Хочет жить… Нормально-о, спокойно, как все… Шиын слушает его, не перебивая. Он почти и не двигается, и только медленное моргание, да едва заметная работа грудной клетки отличают его от восковой фигуры. — На него… Вз… Взглянешь… Так и не скажешь, что он сп-п-пособен на чудовищные… П-поступки… М-мама не думала… Ей… Было всего ч-четырнадцать, когда-а я род-д-дился. Меня… М-меня не должно б-было быть на э-этой земле, — Сонджэ удручённо смеётся, взглянув на Шиына. — Скажи-и, я похож на Д-Джофри Барате-е-еона? Ну… Того… Из «Игры престолов»? — Я не смотрел, — тихо отвечает Шиын, едва заметно качнув головой. — Ну, да… Стоило бы этого ожидать. Чтобы Ён Шиын потратил своё драгоценное время на сериал — да ни за что. Ну хоть «Гарри Поттера» он знает? Или даже спрашивать не стоит? Насколько же скучной должна быть жизнь? — Я… Я похож на ч-чудовище? М? — Сонджэ сбалтывает пьяно. — Знаешь, на у-уродливое такое, мерко-о-ое. На к-которое даже… Даже смот-т-треть нормально н-нельзя. Грязное и п-порочное. Г-греховное… Ч-чудовище, к-которое рожда-а-ается из насилия… Которое имеет л-лицо стыда… Его… Его лицо… Сонджэ смотрит на него помутневшим, поплывшим взором. Не отрываясь и почти не моргая. Он ждёт отвращения, шока, смены взгляда. Чего угодно, что ему уже давно знакомо. Любую реакцию, которую он уже замечал на лицах тех, кто узнавал о нём правду. Любую микродеталь. Он наклоняется ближе, словно хочет рассмотреть, убедиться. Расстояние между ними практически снова сводится на нет. Ён Шиын не шевелится, не пятится, хотя не составит труда понять, что сейчас он отпирается своим базовым инстинктам отодвинуться, забиться в зону своего комфорта. Он задерживает дыхание; Сонджэ не чувствует рваных горячих вспышек воздуха со стороны мальчика. Такой притягательный вблизи. Такой гипнотически очаровательный. И, вроде, нет в нём ничего эталонно красивого, а башню от него всё-таки рвёт. От него ведёт, и Сонджэ не уверен, что должен с этим делать. Не уверен, что умеет с этим совладать. Не уверен, что будет способен оторваться, теперь, когда чувство его близости становится единственной формулой, при которой Сонджэ не ощущает собственного распада. — Сонджэ, ты не чудовище, — обращается к нему Шиын осторожно, тихо, едва двигая губами и маленьким розовым языком. — Ты человек. Ч е л о в е к. Нет, Ён Шиын, ты не понимаешь. Не смотри на меня так, будто я что-то значу. Не смотри на меня этими своими влажными глазками. Не смотри. Не сочувствуй мне. Осуди. Осуди, как все вокруг. Оттолкни, как я уже привык. Я не человек. Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я такое. Но если я расскажу, станешь ли ты прогонять меня, как остальные? Окажешься ли ты таким, как все? Шиын инстинктивно вздрагивает от нервного, рвущегося наружу их глубины груди холодного смешка Сонджэ. — Для м-мамы — да. Шиын замолкает, не понимая, чем таким он может на это ответить, но его присутствие гораздо важнее любых речей. Тёплый и внимательный, сидящий рядом. Он точно сон. Сон, видеть который такой ублюдок, как Сонджэ, вовсе не заслуживает. Взгляд Шиына пытливый, живой, тревожный, цепкий. Однако в нём нет и намёка на презрение, на то, что он считает Сонджэ «результатом преступления». — И для Б-Бога. Этот у-ублюдок с небес… Н-никогда не слушал м-мои молитвы… Так что я п-перестал… Прекратил м-молиться… Прекратил в-верить, — он поднимает лицо к потолку, но от Шиына так и не отодвигается. — Слышишь ты, у-уёбок! Я… Я не в-верю в тебя! — он начинает вопить, будто Бог впервые станет его слушать. — Ты п-предал меня! Ты н-никогда меня не с-слушал! Тебе насрать на м-меня! Но з-знаешь, что? Мне т-тоже ты нахуй не сда-а-ался! — Сонджэ, не кричи, умоляю, — Шиын тут же прислоняет ладонь ко рту Сонджэ. — Соседи могут вызвать полицию на шум. Но попытки угомонить и утихомирить Сонджэ быстро перетекают в шок, когда Шиын чувствует горячие губы в центре своей ладони… И поцелуй. Сонджэ неосознанно целует его руку, там, где пересекаются линии. Он немного смещается, нежно касается запястья, обхватывает губами запястную косточку. Сложно понять: Шиын испуган этим или млеет. Боится ли он действий Сонджэ или своей собственной реакции. Ведь никто не ласкал его. Никто до этого не молился на одни его пальцы так самозабвенно. — Сонджэ… — срывается с его губ полу-шёпотом. Быть может, Бог не слышит Сонджэ, но зачем-то он привёл в его жизнь этого Ангела. Может, Ён Шиын — Его форма милосердия. Его подарок. Его карта к исправлению. Его персональное Евангелие. — Но в-возможно… Этот м-мужик с облаков и с-существует… — Сонджэ обжигает своим горячим дыханием подушечки пальцев Шиына, по-прежнему удерживая его ладонь. — Ведь… Ведь есть ты, А-ангел… Ён Ш-Шиын… — он ведёт кончиком своего носа по расслабленной руке. — Я схожу с у-ума от этого… Сонджэ поднимает на него осоловелый взгляд, рассматривает блестящие чёрные радужки, в которых не видно зрачков. Затем опускает глаза на потрескавшиеся губы. — Блять… Всё… В-всё отдал бы сейча-а-ас за поцелуй… За то, ч-чтобы узнать вкус т-твоих губ… Озвучивание желаний, кажется, приводит Шиына в чувства, возвращает здравый смысл. Он отклоняется, когда Сонджэ подаётся вперёд, совершенно забывшись под воздействием алкоголя. Быть может, Сонджэ так и не увидел ожидаемого отвращения в его глазах, но искорка страха бьёт даже больнее, чем если бы Шиын осудил его за происхождение. Прямо сейчас близость с Сонджэ приводит его в ужас. Шиын зажимается в комок, попятившись к мягкому подлокотнику дивана. Напряжённый и маленький, не ощущающий себя рядом с Сонджэ в безопасности. И от этого, пожалуй, хочется умереть даже больше, чем от понимания, что он ребёнок инцеста. Шиын терпит его. Терпит вторжение в своё личное пространство, касания, которых ему не хочется, слушает пьяные речи. Нужно было спрыгнуть с балкона. Нужно было держать себя в руках. Сонджэ чувствует себя убого и ещё более мерзко, чем прежде. Он падает лицом куда-то Шиыну в колени, стараясь найти в себе хоть какой-то контроль. Сонджэ бьёт кулаком по находящейся рядом подушке, прижавшись лицом к Шиыновому животу. — Сонджэ, пожалуйста… — взмаливается Шиын слетевшим на фальцет голосом. — Я не… Не т-трону тебя… Я не… Не мой отец… Я не мой о-отец… Я… Я никогда не с-сделаю тебе больно-о… — он хватается за голову, зажмурив веки. — Я… Я не ч-чудовище… Не чудовище… Не чудо-о-овище… Я… Я Сонджэ… — Ты Сонджэ… — Шиын мягко кладёт руку на его плечо, голос вот-вот задрожит. — Именно. Ты не чудовище. Ты человек, Сонджэ. Твои родители не определяют того, кто ты. Только ты сам. Ты не твой отец. Ты не твоя мама. Ты — Сонджэ. — Н-назови моё имя е-ещё раз… П-прошу… Шиын разравнивает дыхание, взяв себя в руки. — Кым Сонджэ, — чуть громче зовёт он. Сонджэ отрывается от него, принявшись чесать ногтями давние шрамы от сигарет на запястье. Они фантомно зудят, будто затягиваются только сейчас. Будто новая кожа заново обрастает вокруг уродливых отметин. Именно тогда, когда напульсник задирается выше, Шиын и замечает хаотичную россыпь некрасивых молочных точек на запястье Сонджэ. Сев нормально, когда ему снова предоставляют место для вдоха, Шиын начинает внимательно изучать его шрамы изумлённо-встревоженным взглядом, однако он не задаёт вопросов. — Я-я не мой отец… Я не п-причиню тебе б-боль… — словно мантру, повторяет Сонджэ. — Я знаю, — едва различимо соглашается с ним Шиын. — Ты хороший человек. — Нет… Я н-не хоро-о-оший. Ты с-сам говорил, что я п-плохой. Но я… Я хочу стараться… Быть л-лучше для тебя-я. Дос… Достойнее. Б-быть может… Если я б-буду лучше… Ты останешься… Быть м-может, тогда-а меня б-будет достаточно, чтобы ты не у-уходил. — Но я никуда не ухожу, — Шиын на свой страх и риск накрывает его руку своей. — Посмотри на меня. Я здесь. — Я… Я не могу потеря-я-ять тебя с-снова… П-похоронить тебя о-опять… — Что? Но я живой. Взгляни на меня. Я здесь. Я живой. — Ты с-скинешься с крыши ч-через два го-о-ода. Ты ос-с-ставишь меня р-раньше, чем у-узнаешь, что я был в тебя в-влюблён. Не у-уходи… Поговори… П-поговори со мной… Разреши-и у-уничтожить всё, что п-причиняет тебе бол-л-ль. В этот… В этот раз я-я спасу-у тебя… В этот раз… Ты не умрёшь… Я не… О-отниму твою л-любовь к нему… Люби-и его дальше. Но ж-живи… — Сонджэ, ты бредишь. Ты несёшь какую-то чушь, — Шиын прислоняет ладонь к покрывшемуся бисером пота лбу своего гостя. — Ты весь горишь… Сонджэ, вероятно, впервые в жизни действительно вкладывается в человека не как в объект одержимости или соревнования, а как в кого-то, кого он хочет удержать рядом по-настоящему. Не силой и не давлением, как подсказывают ему собственные базовые инстинкты, а п р и с у т с т в и е м. Возможно, он впервые позволяет себе быть менее «боевым». Не добрым — это не его природа, — но уязвимым. Хоть кому-то раскрыть наличие своих трещин. — В этот… В этот раз… Ты не спрыг-г-нешь… Ты… Ты всё, р-ради чего я ещё ж-живу… Я не п-позволю… Не отпущу… — Сонджэ начинает трясти. Он цепляется за руку Шиына так, будто только это удерживает его от того, чтобы не уйти на дно. — Я не о-отпущу… — Сонджэ! — собственное имя с губ Ангела кажется каким-то далёким, будто не из этого времени. Сонджэ не удерживает вес своего же тела, и оно грузно соскальзывает с дивана на пол. Его тяжёлые веки закрываются раньше, чем он регистрирует своё падение. — Кым Сонджэ! А на обратной стороне век он. Неуклюже улыбается, потому что мышцы лица вовсе к такому не привыкли. Детский пластырь с уточками приклеен над скулой. Зовёт Сонджэ по имени, тянет к нему руку, будто хочет куда-то увести за собой. Сонджэ хватает ладонь Ён Шиына — тёплую и маленькую. Он не отпустит. Он не намерен отпускать.