Help me find myself

Мин Юнги не хотел просыпаться. Не потому, что ему снилось что-то хорошее. Просто в сознании было слишком много всего. Мысли приходили тяжёлые, липкие, как патока, и каждое утро начиналось с того, что он открывал глаза и снова вспоминал: он здесь. В палате с белыми стенами и окном, за которым видно небо, но не видно выхода. Диагноз в карте звучал солидно: «Рекуррентное депрессивное расстройство, текущий эпизод тяжёлый без психотических симптомов». На деле это означало просто: пустота. Такая огромная, что она не помещалась в грудной клетке и расползалась по всему телу, делая руки тяжёлыми, а язык — неповоротливым. Его положили сюда три недели назад. Не потому, что он хотел себе навредить. Просто перестал выходить из комнаты, перестал есть, перестал отвечать на сообщения. Родители испугались. Друзья, которых почти не осталось, сказали: «Может, ему нужен перерыв». Врачи сказали: «Госпитализация показана». Юнги не спорил. Ему было всё равно. Абсолютно. Настолько, что даже сила воли для спора не находилась. Первые дни он просто лежал на боку, лицом к стене, и считал трещины на штукатурке. С медсёстрами не разговаривал. С психотерапевтом тоже. На вопросы «как самочувствие» отвечал молчанием или коротким «нормально» таким тоном, что нормальным это слово не было никогда. А потом появился он. Пак Чимин. Молодой. Щекастый. С улыбкой, которая включалась автоматически, стоило ему войти в палату. И главное — Чимин не боялся его тишины. Он просто приходил. Утром, ровно в 8:15, после утренней планерки. Стучал в дверь, говорил: «Доброе утро, Мин Юнги, можно?» — и ждал ответа. Не входил сразу, как остальные, которые просто вваливались с громкими «Как настроение?» и даже не слушали ответ. Он ждал. Юнги иногда кивал. Иногда молчал. Иногда просто переводил взгляд с трещины на стене на дверной проём, и Чимин всё равно входил. Всегда с маленьким пластиковым контейнером, в котором звенели таблетки. Всегда с улыбкой — мягкой, тёплой, не навязчивой. — Сегодня флуоксетин и чуть-чуть атаракса, если будешь беспокоиться, — говорил Чимин, выкладывая блистеры на тумбочку. — А запить можешь вон той водой, я вчера вечером принёс новую бутылку. Определенную. Юнги заметил, что Чимин всегда приносил воду. Потому что однажды, на третий день, когда Юнги вообще не пил ничего, Чимин спросил: «Какую воду любишь?» Юнги тогда не ответил. Просто мельком глянул на зелёную этикетку на стакане, который стоял рядом с чьей-то тумбочкой. И с того дня вода была всегда только такая. Чимин не говорил об этом вслух. Не тыкал: «Смотри, я запомнил». Просто делал. И Юнги… Юнги позволял. Он позволял Чимину садиться на стул рядом с кроватью. Позволял задавать вопросы о самочувствии, настроении, сне и аппетите. Отвечал односложно — «плохо», «никак», «не хочу» — но отвечал. А это уже было что-то, потому что для всех остальных он оставался камнем. Только с Чимином было иначе. Юнги не улыбался. Не шутил. Не делал ничего из того, что обычно называют «тёплым взаимодействием». Но он смотрел. Когда Чимин говорил — Юнги смотрел на его рот, на то, как складываются слова, когда Чимин смеялся. И взгляд был… тяжёлым. Но не холодным. Он был глубоким. Словно Юнги пытался сказать что-то, что застряло где-то в горле между костью и болью. И Чимин, кажется, это читал. Юнги не знал, когда перестал считать его просто врачом. Это случилось не вдруг. Не в один момент. Просто однажды утром он открыл глаза и первая мысль была не «опять», а «сейчас придёт Чимин». И он испугался этой мысли. Убрал её глубоко внутрь, в тот самый чёрный ящик, куда складывал все чувства, потому что чувства были опасными. Чувства требовали сил, а сил не было. Но Чимин всё равно приходил. И таблетки становились чуть менее горькими. И мир — чуть менее серым.

* * *

Сегодня утро было особенно тяжёлым. Юнги почти не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как за окном шуршат шины машин — кто-то едет куда-то по своим делам, кто-то живёт нормальной жизнью. А он здесь. Под капельницей. Под присмотром. Под таблетками, которые заставляют его чувствовать пустоту. Ровно в 8:15 дверь открылась. — Доброе утро, — голос Чимина всегда был чуть ниже по утрам, сонный, но тёплый. — Юнги, можно войти? Юнги медленно повернул голову. Чимин стоял в дверях, как всегда — в белом халате поверх светло-голубой рубашки, с бейджем на груди и маленьким контейнером в руках. На лице — улыбка. Та самая. Которая предназначена именно ему. — Входи, — голос сел, словно Юнги не разговаривал несколько дней. Впрочем, так оно и было. Чимин вошёл бесшумно. Закрыл за собой дверь. Оставил контейнер на тумбочке, подвинул стул поближе к кровати, сел. Смерил взглядом — быстрым, профессиональным, но с каким-то внутренним теплом, которое он даже не пытался скрыть. — Ты бледный. Опять не спал? — Спал, — соврал Юнги. — Врёшь, — Чимин покачал головой. — У тебя под глазами тени. И ты лежишь, как, в общем, не важно. Юнги отвернулся к окну. Ему стало неловко. Не потому, что его поймали на лжи — просто Чимин знал его слишком хорошо для человека, который работает здесь всего три недели. — Как настроение по шкале от 1 до 10? — Чимин уже открыл блистер, достал две белые таблетки. — Три, — буркнул Юнги, не глядя. — А вчера было четыре. Падаем, — Чимин вздохнул. — Давай таблетки, потом поговорим. Юнги сел на кровати. Медленно. Словно каждое движение давалось через силу. Взял таблетки с протянутой ладони Чимина — пальцы врача были тёплыми, сухими, аккуратными. Юнги на секунду задержал взгляд на этих пальцах. Потом проглотил таблетки, запил водой из зелёной бутылки. — Молодец, — Чимин убрал блистер обратно в контейнер. — Теперь ложись обратно. Ты слишком бледный для того, чтобы сидеть. Юнги не лёг. Он смотрел на Чимина. Молча. Тяжело. Из-под полуопущенных век. Взгляд был не злым и не пустым — он был внимательным. Как будто Юнги изучал лицо напротив: мягкую линию скул, маленький родин на переносице, волосы, которые сегодня были чуть длиннее обычного и падали на лоб. — Что? — спросил Чимин, чуть смутившись. — Ты так смотришь, будто я неправильно таблетки дал. — Ничего, — Юнги опустил взгляд на свои руки, которые бессильно лежали поверх одеяла. — Просто смотрю. Чимин помолчал. Потом вздохнул — тяжело, по-взрослому, хотя выглядел как студент-первокурсник. — Ты знаешь, — начал он тихо, — я должен сейчас спросить про суицидальные мысли, режим сна и аппетит. Но я лучше спрошу… Ты в порядке? — Нет, — честно сказал Юнги. И это «нет» повисло в воздухе тяжёлым, как мокрая простыня. — Понятно, — Чимин кивнул. — Тогда я посижу с тобой ещё десять минут. В карте напишу, что беседовал о терапии. — А если спросят? — Скажу, что ты был неразговорчив. Это правда. Юнги почти улыбнулся. Почти. Уголки губ чуть дрогнули — и всё. Но Чимин заметил. Он всегда замечал такие вещи. Маленькие. Ничтожные для других, но важные для этого угрюмого парня, который даже улыбнуться нормально не мог, потому что разучился. — Чимин, — вдруг сказал Юнги. — Мм? — Ты сегодня рано пришёл. — На пять минут. Думал, ты спишь, хотел тихо положить таблетки и уйти, но ты не спал. — Не сплю вообще, — признался Юнги. — Совсем. Уже третью ночь. Чимин выпрямился. Лицо его стало серьёзным — не строгим, а обеспокоенным. — Третью ночь? А почему не сказал? — А кому? — Мне, — Чимин нахмурился. — У меня телефон есть и у тебя. Я тебе давал номер, помнишь? На случай, если станет плохо. Юнги промолчал. Он помнил. Чимин сунул ему бумажку с номером на второй день, сказав: «Если что — пиши. Я не сплю по ночам, читаю статьи». Юнги тогда подумал: «Зачем? Я не буду писать». И не писал. Даже когда хотелось. Даже когда становилось так пусто, что хотелось выть. — Я не хотел беспокоить, — наконец сказал он. — Ты не беспокоишь, — Чимин мотнул головой. — Ты… Юнги, ты мой пациент. Точнее, не «мой» в смысле собственности, а… ну, ты понимаешь. Я за тебя отвечаю. И если ты не спишь, это проблема. Юнги ничего не ответил. Он смотрел на Чимина и думал: «Почему ты такой? Почему тебе не всё равно? Почему ты не уходишь, когда я молчу, как все остальные?». Вслух, конечно, ничего этого не сказал. — Давай так, — Чимин встал со стула. — Ты ложись сейчас. Закрой глаза. Я посижу здесь, пока не уснёшь. — А обход? — У меня ещё есть несколько минут до следующего пациента. Ким Тэхён во втором крыле терпеть не может ранние обходы, будет только рад, если я опоздаю на пять минут. Он наклонился, чтобы поправить одеяло, но Юнги вдруг протянул руку. Не для объятия. Не для того, чтобы коснуться. Просто — замер с открытой ладонью, обращённой к Чимину. — Ложись, — сказал Юнги. Голос сел до шёпота, но прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Чимин замер на полпути к двери. Обернулся. В сером утреннем свете его лицо было растерянным — не испуганным, нет, скорее удивлённым. Как будто он не расслышал. — Куда? — переспросил он. — Сюда, — Юнги чуть подвинулся на узкой больничной койке, освобождая место. — На кровать. Ты тоже не отдыхаешь. Я вижу. Чимин хотел сказать что-то про медицинскую этику. Про то, что врачам не положено лежать в кровати пациентов. Про то, что у него ещё обход. Про то, что это неправильно. Но Юнги смотрел на него — своим тяжёлым, тёмным, выматывающим взглядом — и все правильные слова куда-то исчезали. Оставалось только одно, неправильное: «Я хочу остаться». Чимин медленно выдохнул. Снял очки — тонкую металлическую оправу, положил на тумбочку рядом с блистером. Потом, словно в замедленной съёмке, опустился на край кровати. Бочком. Аккуратно. Так, чтобы случайно не коснуться. Юнги не стал ждать. Он протянул руку — не резко, не требовательно, а так, словно приглашал на танец, в котором оба ещё не знали движений. И потянул Чимина за рукав халата. Тот не сопротивлялся. Просто позволил себя уложить поверх одеяла, рядом, лицом к лицу. Расстояние — ладонь. Чимин пах кофе, бумагой и чем-то сладким, неуловимым, как воспоминание о лете. Юнги втянул этот запах и почувствовал, как внутри, где обычно пустота, что-то шевельнулось. Что-то тёплое. Живое. — Ты не спишь третью ночь, — тихо сказал Чимин, глядя на него в упор. — А сам меня укладываешь. Логика где? — Логика в том, — Юнги сделал паузу, подбирая слова, которые обычно не говорил вслух, — что я хотя бы лежу. А ты носишься целый день. Даже не садишься. — Я врач. Мне положено носиться. — А мне положено лежать и принимать таблетки. Но я же тоже делаю то, что не положено. Чимин приподнял бровь. Слова повисли в воздухе, и Юнги понял, что сказал лишнего. Слишком близко к правде. Потому что «не положено» для него — это не спать. Не есть. Не отвечать на вопросы. И ещё кое-что, чего Чимин, наверное, не должен знать. — Что ты делаешь не положено? — спросил Чимин тихо. Юнги молчал. Смотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на лицо напротив — мягкие скулы, родинка над губой, глаза, которые смотрели так, будто видели всё насквозь. — Ты хочешь мне что-то сказать, — не спросил, а утвердил Чимин. — Я вижу. Ты так смотришь, когда хочешь сказать. Уголки губ опускаются, и брови вот так… — он провёл пальцем по воздуху, обводя лицо Юнги, — сдвигаются к переносице. — Ты слишком наблюдательный, — буркнул Юнги. — Это моя работа. — С другими ты так не смотришь. Чимин замолчал. Отвёл взгляд. Потом вдруг сказал — тихо, почти шёпотом, словно признавался в чём-то постыдном: — Я с тобой… иначе. Давно уже. С того дня, как ты спросил, зачем я пришёл в психиатрию. Юнги нахмурился. Он не помнил, чтобы спрашивал такое. Или помнил, но очень смутно — в первые дни сознание было мутным, как запотевшее стекло. — Не помню, — сказал он честно. — А я помню, — Чимин улыбнулся, но улыбка вышла грустная. — Ты лежал лицом к стене и сказал: «Ты слишком молодой для такой работы. Тебя что, в школе обижали?» Я тогда чуть не расплакался. И чуть не рассказал всё. Но не стал. Потому что ты не слушал. Ты просто бросил это в стену, как камень. Юнги повернулся набок. Лицо Чимина оказалось совсем близко — можно было разглядеть крошечную царапину на подбородке и то, как дрожит ресница. — А сейчас? — спросил он. — Сейчас ты расскажешь? Чимин закусил губу. Помолчал. — Никто не спрашивал, — наконец сказал он. — Правда. Все смотрят на меня и видят «доброго доктора Пака». Который всегда улыбается, всегда вежливый, никогда не повышает голос. А внутри… внутри я просто устал. Иногда так, что сил нет даже на улыбку. Но я всё равно улыбаюсь. Потому что если я не буду улыбаться, пациенты подумают, что я их боюсь. — А ты боишься? — Тебя — нет, — Чимин посмотрел ему прямо в глаза. — Тебя я никогда не боялся. Даже когда ты смотрел как… ну, как будто хотел, чтобы я исчез. — Я не хотел, чтобы ты исчезал, — тихо сказал Юнги. — Я хотел, чтобы ты остался. Просто не умел просить. — Теперь умеешь? Юнги не ответил. Вместо этого он взял руку Чимина — ту, что лежала между ними на простыне — и сжал. Крепко. Так, чтобы тот не выдернул. — Рассказывай, — сказал он. — Я слушаю. Чимин посмотрел на их переплетённые пальцы. Потом снова на лицо Юнги — серьёзное, сосредоточенное, без намёка на привычную отстранённость. — Ты правда хочешь? — спросил он. — Про универ? Их лица разделяли несколько сантиметров. Юнги не сказал «да». Не сказал «конечно». Он просто смотрел — своим тяжёлым, тёмным взглядом, в котором не было ничего, кроме внимания. Полного. Выматывающего. Такого, от которого хотелось либо спрятаться, либо выложить всё до конца. Чимин выбрал второе. — На первом курсе, — начал он тихо, — я был… ну, как все. Думал, что медицина — это про то, чтобы спасать жизни. Красиво. Как в сериалах. А оказалось — анатомичка, трупный запах, который не выветривается из волос по три дня. И преподаватели. Он сделал паузу. Посмотрел на свои пальцы, которые нервно теребили край одеяла. — Один был. Кафедра патофизиологии. Фамилию называть не буду, но он… — Чимин сглотнул. — Он орал. Постоянно. На всех. На первом же занятии сказал, что мы никто, что мы никогда не станем врачами, что мы зря тратим деньги родителей. Я тогда подумал — ну, обычное дело, привыкну. Все же терпят. Голос его дрогнул. Он замолчал. Повисла тишина. Секунда. Другая. Чимин покосился на Юнги исподлобья — быстрый, почти незаметный взгляд. Проверял. — Ты слушаешь? — спросил он. Неуверенно. Почти виновато. — Слушаю, — ответил Юнги. Голос низкий, спокойный. — Продолжай. Чимин выдохнул. Чуть расслабил плечи. — Это был второй семестр. Мы сдавали зачёт по воспалениям. Я готовился три ночи, всё выучил — этиологию, патогенез, морфологию. А он вызвал меня к доске и говорит: «Расскажите про апоптоз». Я начал рассказывать. А он… он просто смотрел. Молча. Минуту. Потом сказал: «Вы не то учили. Садитесь». Я попытался возразить — показать конспект, — он как заорёт: «Ты мне указывать будешь, щенок? Вон из аудитории!» Чимин дышал чаще. Пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки. — Я вышел. Стоял в коридоре и… — он сглотнул. — Не плакал. Просто стоял. И думал: зачем я сюда пошёл? Зачем я вообще… Он снова замолчал. На этот раз дольше. Отвёл взгляд в сторону — на стену. Губы сжались в тонкую линию. — Я не надоел? — спросил он. Тихо. Так тихо, что если бы Юнги не лежал рядом, то не услышал бы. — Я зря? — Не надоел, — Юнги положил ладонь на его щеку — тяжело, не нежно, а так, чтобы чувствовал. — Я здесь. Продолжай. Чимин посмотрел ему в глаза. И продолжил — быстрее, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет. — Потом я перевёлся на психиатрию. Думал, там будет легче. Люди, которые понимают. Врачи, которые не орут. А там… там был другой препод. Молодой, тихий. Он никогда не повышал голос. Никогда. Он просто смотрел на тебя пустыми глазами и говорил: «Ну, если вы не знаете такого простого вопроса, зачем вы вообще пришли?» — и отворачивался. И ты сидишь, красный как рак, а вся группа молчит, потому что боятся, что следующий будет он. Чимин говорил и говорил. Про сессии, которые сдавал с температурой, потому что боялся пропустить хоть один день. Про ночи в библиотеке, когда засыпал на учебниках, а просыпался от того, что щека прилипла к странице. Про то, как однажды забыл поесть два дня подряд и упал в обморок прямо в коридоре — никто не подошёл, все просто обходили. И замолчал в третий раз. Посреди фразы. Просто оборвал себя на полуслове. На этот раз он долго не поднимал глаз. Смотрел куда-то в район ключицы Юнги, как будто там было написано что-то важное. Дышал прерывисто, шумно. Юнги подождал, пока Чимин поднимет взгляд. Когда тот наконец посмотрел — в сером утреннем свете его глаза блестели. Не от слёз. От чего-то другого, что было страшнее слёз. — Мне интересно, — сказал Юнги. Негромко. Твёрдо. Каждое слово — как камень, который кладёшь в фундамент. — Мне интересно всё, что с тобой было. Даже если ты будешь рассказывать три часа. Даже если будешь повторяться. Даже если в конце скажешь, что это была шутка. — Это не шутка, — Чимин усмехнулся — криво, грустно. — Я знаю. Поэтому и слушаю. Чимин смотрел на него долго. Так долго, что за окном успела проехать машина, а где-то в коридоре — зашумели трубы. Потом он медленно выдохнул — весь, как будто выпускал из себя то, что держал годами. — Ты странный, — сказал он. — Ты лежишь в психбольнице с депрессией, а выглядишь как самый нормальный человек, которого я встречал. — Это потому что я таблетки пью, — Юнги чуть сжал его руку. — Рассказывай дальше. Про того препода, который орал. Он тебе двойку поставил? — Тройку, — Чимин улыбнулся — уже теплее. — Пересдавал три раза. — А теперь? — А теперь я сам врач. И не ору ни на кого. — Знаю, — Юнги смотрел на него внимательно, тяжело. — Ты даже на меня не ругаешься, хотя я должен быть самым невыносимым пациентом в отделении. — Ты и есть самый невыносимый, — Чимин провёл пальцем по тыльной стороне его ладони — легко, почти невесомо. — Но я почему-то до сих пор здесь. Юнги кивнул, смотря на эти бесконечно добрые глаза, которые сейчас показывали страх быть проигнорированным. — Рассказать, что было дальше? — спросил Чимин. — Рассказывай, — сказал Юнги. — Я никуда не уйду. И Чимин рассказывал. Долго. Сбивчиво. Иногда замолкая на полуслове, чтобы проверить — смотрит ли Юнги. А Юнги смотрел. И слушал. И не перебивал. Потому что это было единственное лекарство, которое он умел давать. Когда Чимин закончил — внезапно, оборвав фразу на полуслове, потому что горло сжалось, — в палате стало тихо. Только дыхание. И стук сердца Юнги — Чимин слышал его, потому что щека лежала почти на груди. — Ты слушал, — сказал Чимин. Не вопрос — утверждение. С ноткой удивления, как будто не верил до конца. — Слушал, — подтвердил Юнги. — И не перебивал. И не сказал «забей». Потому что нельзя «забить» на то, что ты четыре года был один. Это не лечится фразой. Чимин поднял голову. Их глаза встретились — в нескольких сантиметрах друг от друга. — А чем это лечится? — спросил он. Шёпотом. Юнги не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его. Коротко. Один раз — в уголок губ, сухо, почти невесомо. Отстранился на секунду, посмотрел в глаза. Потом снова — в губы, чуть смелее, но всё так же осторожно, как будто пробовал на вкус что-то новое и боялся, что не понравится. Чимин не двигался. Не отвечал. Просто смотрел — расширенными глазами, с приоткрытыми губами. — Ещё, — выдохнул он. Юнги послушался. Третий поцелуй был дольше — несколько секунд, мягких, тёплых, с лёгким нажатием. И только на четвёртый Чимин ответил. Робко. Неуверенно. Как будто не умел. Его рука легла на плечо Юнги, пальцы вцепились в ткань больничной пижамы. А потом — один из них, кто именно, уже не важно — сделал следующий шаг. И поцелуй стал другим. Глубоким. Долгим. Таким, от которого перехватывает дыхание и темнеет перед глазами, даже если они закрыты. Юнги провёл языком по нижней губе Чимина, и тот приоткрыл рот со вздохом — тихим, почти жалобным. Их языки встретились, и это было влажно, горячо, совсем не так, как в фильмах — не идеально, а живо, настояще. Он положил ладонь на затылок Чимина, пальцы запутались в мягких волосах, и потянул ближе — так, что не осталось ни сантиметра между ними. Чимин всхлипнул в поцелуй от чего-то другого, что не получалось сдержать. Юнги погладил его по голове, по шее, по краю уха — большим пальцем, медленно, успокаивающе. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Чимин уткнулся лицом в плечо Юнги и замер. Рука всё ещё сжимала пижаму. — Это было… — начал Чимин и замолчал, потому что не мог подобрать слово. — Хорошо? — подсказал Юнги. — Слишком хорошо, — поправил Чимин. — Для палаты №307. Для утра вторника. Для больничного халата. Юнги тихо хмыкнул. Звук вышел рваным, непривычным — он не смеялся уже так давно, что мышцы лица забыли, как это делать. — Твой халат ни при чём, — сказал он. — Это ты слишком хорошо. Чимин поднял голову. Глаза его блестели — и от света, и от чего-то ещё, что он не дал бы назвать слезами. — Юнги, — сказал он серьёзно. — Мм? — Тебе правда было интересно слушать меня? — Каждое слово, — ответил Юнги. — И запомнил. И если захочешь рассказать ещё — я снова буду слушать. И смотреть. И ничего не говорить, если не надо. — А если надо? — Тогда скажу, что ты сильный. И что тебе не обязательно улыбаться каждый раз, когда хочется плакать. И что я… — он запнулся. Слова застревали в горле, как колючки. — Что я здесь. Пока ты меня не выгонишь. Чимин смотрел на него долго. Так долго, что Юнги уже начал жалеть, что сказал лишнее. А потом Чимин улыбнулся — не дежурной улыбкой «доброго доктора Пака», а настоящей. Уставшей. С морщинками в уголках глаз. И такой красивой, что у Юнги защемило где-то под рёбрами. — Ты невыносимый пациент, — прошептал Чимин. — А ты невыносимый врач, — ответил Юнги. — Мы квиты. Они снова поцеловались. Коротко. Просто так. Потому что могли. А потом Чимин положил голову обратно на плечо, и они лежали молча. И это молчание не было пустым — оно было полным. Словно всё, что нужно, уже сказали. И теперь можно было просто дышать. Вместе. В одной кровати. В палате №307. За дверью кто-то прошёл. Чимин вздрогнул, но не отстранился. — Мне скоро идти, — сказал он в воротник пижамы. — Не иди. — Надо. У меня Тэхён во втором крыле. Он без меня таблетки выплёвывает. — Тэхён подождёт, — Юнги погладил его по волосам. — Пять минут. — Ты сказал «пять минут» полчаса назад. — И скажу ещё. Я умею врать. У меня депрессия, я могу. Чимин рассмеялся — тихо, грудью, и смех этот прокатился вибрацией по телу Юнги. — Ты ужасный человек, — сказал Чимин, не двигаясь с места. — Знаю. — Знает он, –фыркнул Чимин. И они пролежали так ещё семь минут. Пока где-то в коридоре не зазвучал голос сестры Хван: «Доктор Пак! Вас ищут!» Чимин вскочил. Поправил халат, провёл рукой по волосам, схватил очки с тумбочки. — Вечером зайду, — бросил он на пороге. — Смотри, чтобы ты спал. И ел. И… — Иди уже, — сказал Юнги. И добавил тише: — Я буду ждать. Чимин выскочил. Дверь закрылась. Юнги остался один. Уткнулся лицом в подушку, которая всё ещё пахла чужими духами — кофе, сладость. И улыбнулся. По-настоящему. Впервые за три недели.

* * *

Вечером в палате №307 горел только ночник — маленький жёлтый круг на тумбочке, который Чимин принёс на второй день, когда Юнги пожаловался, что верхний свет режет глаза. Юнги лежал на боку, поджав колени к животу, и смотрел на дверь. Он делал так каждый вечер последнюю неделю. Просто ждал. Не признаваясь себе, что ждёт. У него был целый список причин, почему он не спит в десять вечера: бессонница, тревога, шум за окном, слишком мягкая подушка, слишком жёсткий матрас. Всё, кроме одной: «Я жду, когда Чимин придёт делать укол, потому что это единственное время за день, когда он сидит рядом дольше пяти минут». В 21:45 дверь скрипнула. — Не спишь? — голос Чимина был ниже, чем утром — уставший, с хрипотцой, но всё такой же тёплый. — Сплю, — ответил Юнги, не открывая глаз. Чимин фыркнул — он уже знал этот трюк. — Тогда я сделаю укол и уйду, не разбудив. — Укол в вену. Не сделаешь, не разбудив. — А ты всё знаешь, — Чимин зашёл, прикрыл за собой дверь. В руках — лоток со шприцем, спиртом, ватой. В кармане халата — вкусняшка, которую он приносил каждый вечер. Сегодня, судя по шуршанию, что-то шоколадное. Юнги приоткрыл один глаз. Чимин стоял в свете ночника — усталый, с чуть растрёпанными волосами, в очках, которые съехали на кончик носа. Бейдж висел криво. Халат расстёгнут на верхнюю пуговицу, под ним видна бледная шея и ключица, и Юнги смотрел на это дольше, чем следовало бы. — Ты похож на зомби, — сказал он вместо «ты красивый», хотя это и имелось ввиду. — Спасибо, я старался, — Чимин пододвинул стул к кровати, поставил лоток на тумбочку. — Давай руку. Юнги не пошевелился. Лежал, свернувшись калачиком, и смотрел. — Юнги. — Мм? — Для укола нужна рука. — А для чего ещё нужна рука? Чимин покраснел. Сразу — от шеи до корней волос, так, что даже в полумраке было видно. — Ты специально, — прошипел он. — Никогда, — абсолютно бесстыдно соврал Юнги. Он всё-таки вытянул руку — правую, бледную, с тонкой кожей и синими венами, которые просвечивали так явно, что любой медбрат попал бы с первого раза. Чимин взял его запястье. Пальцы были прохладными — мыл руки перед входом, наверное. Юнги вздрогнул от прикосновения. — Холодно? — Нормально. — Врёшь, — Чимин подул на тыльную сторону ладони — просто так, не думая. И тут же замер, осознав, что сделал. — Это… эм… согревающая техника. Научная. — Ага, — губы Юнги дрогнули. — И в какой статье про это написано? — В моей. Докторской. Ещё не опубликовал. Чимин набрал спирт в ватку, протёр кожу. Дышал он чаще обычного — сосредоточенно, с лёгким прикусом нижней губы. Юнги смотрел на это и думал о том, что утро сегодня было лучшим утром в его жизни. И что вечер, кажется, собирается составить конкуренцию. — Игла тонкая, — пробормотал Чимин, вскрывая шприц. — Не больно. Я аккуратно. — Я не боюсь уколов, а вот что ты уйдёшь – моя крайняя проблема. Чимин поднял на него глаза — тёмные, влажные от усталости и бликов ночника. Юнги посмотрел в ответ. Молча. Своим тяжёлым, выматывающим взглядом, который для всех остальных был холодным, а для Чимина — тёплым, как пепел, в котором ещё прячутся угли. – Пожалуйста. Чимин замер на секунду. Потом опустил взгляд на шприц, на вену, на бледную кожу. Сделал укол — профессионально, мягко, почти невесомо. Юнги даже не почувствовал. Только тепло, которое разлилось по вене, пошло вверх по руке, смешиваясь с чем-то другим — не от лекарства. — Всё, — Чимин прижал ватку со спиртом. — Подержи. Юнги не стал ждать. Он не стал держать ватку. Не стал лежать смирно, как положено хорошему пациенту. Не стал думать о том, что правильно, а что нет — потому что правильное никогда не пахло кофе и шоколадом, и никогда не смотрело на него тёплыми глазами из-под съехавших очков. Он просто протянул руку. Обхватил Чимина за талию — рывком, грубо, как будто боялся, что тот передумает и сбежит. Пальцы вцепились в ткань халата, смяли её, притягивая ближе. Чимин не успел даже охнуть. Он потерял равновесие — шприц выпал из руки, покатился по полу, ватка улетела куда-то под кровать. Чимин упал грудью прямо на Юнги, ткнулся носом в ключицу, лбом в шею, и замер. Весь — напряжённый, как струна. Дышит часто, сбивчиво. Руки упираются в матрас по бокам от головы Юнги. — Юнги, — выдохнул Чимин в его кожу, чувсвуя, как щеки теплеют. — Игла… там игла на полу… — Наплевать. Юнги провёл рукой по его спине — не нежно, нет. С силой. Так, что Чимин прогнулся, прижимаясь ещё теснее. Ладонь скользнула по халату, сминая его, оглаживая позвонки через тонкую ткань. Пальцы нащупали поясницу, вжались, притягивая ближе. — Я тебя раздавлю, — прошептал Чимин, но голос дрожал, и он не пытался отодвинуться. — Ты лёгкий, — Юнги уткнулся носом в его макушку. — Как котёнок. Только шумный. — Я не шумный! — Шумный. Стукнешься обо что-нибудь — сразу «ай». Все палаты будишь. Чимин поднял голову. Лицо красное, глаза блестят, губы приоткрыты. Он смотрел на Юнги сверху вниз — и в этом взгляде было что-то злое, упрямое, совсем не «добрый доктор Пак». — Ты специально меня бесишь? — спросил он. — Работает? — Да! — Тогда да. Чимин фыркнул. И вдруг расслабился — весь, сразу, как будто внутри что-то щёлкнуло. Он уронил голову обратно на плечо Юнги, обмяк, и теперь лежал на нём всем телом — тяжёлый, тёплый, пахнущий гелем для рук и чем-то сладким. — Ты невозможный, — сказал Чимин в его шею. — А ты всё ещё на мне. — Потому что ты меня притянул. — А ты не уползаешь. Чимин замолчал. Юнги гладил его по спине — уже не грубо, но и не нежно. Так, как гладят уставшую кошку: тяжело, с нажимом, от шеи до поясницы и обратно. Чимин под этими движениями начинал напоминать разморённого зверька — вздыхал, тёрся носом о ключицу, иногда тихо постанывал, когда пальцы Юнги попадали на особенно напряжённый участок между лопаток. — Ты спину мне сейчас сломаешь, — прошептал Чимин. — У тебя спина каменная. Не сломаю. — Потому что я целый день на ногах. — Потому что ты не отдыхаешь. — Я отдыхаю. Вот, сейчас. Юнги хмыкнул. Звук вышел низким, грудным, и Чимин вздрогнул от того, как вибрация прошла сквозь него. — Лежать на пациенте — это не отдых, — сказал Юнги. — А что тогда? — Садизм. Чимин рассмеялся — тихо, прерывисто, прямо в его шею, и смех этот щекотал кожу, заставляя Юнги щуриться от удовольствия. — Ты псих, — сказал Чимин. — Лежу в психбольнице. Логично. Они помолчали. Юнги всё водил рукой по его спине — грубо, с нажимом, иногда задерживаясь на рёбрах, обводя их через ткань футболки. — Юнги, — сказал Чимин через минуту. — Мм? — Я сейчас усну. — А я не дам. — Почему? — Потому что тебе ещё идти. И ты будешь ругать себя и меня, если не сделаешь вечерние записи. Чимин застонал — жалобно, протяжно, как ребёнок, которого заставляют вставать рано утром. — Ненавижу записи, — пробормотал он. — И тебя ненавижу. За то, что напомнил. — Неправда. — Правда. — Скажи это мне в глаза. Чимин поднял голову. Их лица разделяли пять сантиметров. Он посмотрел в глаза Юнги — тёмные, тяжёлые, выматывающие. И не сказал «ненавижу». Вместо этого он коротко, почти томно поцеловал Юнги в губы — один раз, быстро, как будто украл. И тут же отстранился, вставая с кровати. Юнги не успел схватить его — Чимин уже стоял, поправляя халат. Но он не ушёл. Он обошёл кровать и плюхнулся на неё с другой стороны — рядом, почти вплотную. Сел, поджав под себя ноги, как обезьянка. Коленями уткнулся в бедро Юнги. Руками упёрся в матрас по обе стороны от его плеч. Навис. — Что ты делаешь? — спросил Юнги, приподнимая бровь. — Меняю позицию, — серьёзно ответил Чимин. — Лежать на тебе было неудобно. — А так удобно? — Не знаю. Сейчас проверю. Он наклонился. Чмокнул Юнги в щёку — громко, с причмокиванием, как будто ставил печать. Потом в уголок губ. Потом в подбородок — там, где щетина кололась. — Ты как мартышка, — сказал Юнги, не двигаясь с места. — Грубиян. — Сам грубиян. — Неправда. — Ты как кошка, которая нашла тёплое место. Чимин возмущённо выдохнул и снова поцеловал его — на этот раз в шею, чуть ниже кадыка. Юнги дёрнулся от неожиданности. Кожа там была чувствительной, а Чимин не жалел. Он целовал грубо, влажно, оставляя следы, не спрашивая разрешения. — Ты… — начал Юнги и замолк, потому что Чимин втянул кожу губами, посасывая, и по всему телу прошла горячая волна. — Я что? — Чимин оторвался, посмотрел на него из-под ресниц. — Мешаю? — Нет. Но ты… — Я мартышка. Я помню. Чимин переместился. Теперь он сидел на бёдрах у Юнги — на коленях, держась за его плечи. Свет ночника падал на его лицо сбоку, делая его резким, почти чужим. Глаза блестели. Губы были припухшими. — Ты с ума сошёл, — сказал Юнги. — Сядь нормально. — Я нормально сижу. — Ты сидишь на мне. — А ты жалуешься? Юнги замолчал. Чимин улыбнулся — довольный, наглый, совсем не похожий на того вежливого доктора, который входил в палату каждое утро. — Вот так-то, — сказал Чимин и снова поцеловал его. Долго. Глубоко. Руками вцепился в волосы на затылке Юнги, притягивая ближе, не давая отстраниться. Юнги зарычал — тихо, низко, и перехватил инициативу. Он обхватил Чимина за бёдра, сжал, притягивая ближе, так что теперь они сидели вплотную — грудь к груди, живот к животу. Чимин охнул в поцелуй — удивлённо, сбито, пальцами царапая кожу головы. — Грубый, — прошептал Чимин ему в губы. — Сам такой. — Я не грубый. Я… нежный. — Ты только что сидел на мне как обезьяна и целовал так, будто я твой лишный плюшевый медведь. Чимин засмеялся. Громко, от души, запрокинув голову. И Юнги смотрел на него и думал, что, наверное, это и есть то самое чувство, которое он забыл. Не депрессия. Не пустота. А вот это — смех Чимина, его тяжесть на бёдрах, его пальцы в волосах. — Ты странный, — сказал Чимин, перестав смеяться. — У тебя взгляд… такой, будто я инопланетный. — Ты инопланетный, — согласился Юнги. — Ни один нормальный врач не будет сидеть на бедрах пациента в десять вечера. — А я не нормальный. — Это я уже понял. Чимин наклонился, уткнулся лбом в лоб Юнги. Закрыл глаза. Дышал ему в губы — тёплым, сладковатым дыханием. — Юнги, — прошептал он. — Что? — Мне правда скоро идти. — Знаю. — Я не хочу. — Знаю. — Тогда почему ты меня не держишь? Юнги провёл рукой по его спине — снова грубо, с нажимом, останавливаясь на пояснице, вжимая пальцами. — Держу, — сказал он. — Видишь? Чимин выдохнул. И уронил голову ему на плечо. Обмяк — весь, сразу, как будто внутри что-то отпустило. — Держи, — прошептал он. — Ещё немного. Потом я уйду. — Не уйдёшь. — Уйду. — Не уйдёшь, — Юнги прижал его крепче, почти больно. — Ты не умеешь уходить. Ты даже дверь за собой всегда перепроверяешь дважды, потому что боишься, что плохо закрыл. — Это нормально, — пробормотал Чимин ему в шею. — Профессионально. — Нет. Это ты боишься, что если плохо закроешь, то кто-нибудь войдёт и увидит, что ты не такой, каким кажешься. Чимин замер. Не дышал несколько секунд. Потом медленно поднял голову. — Откуда ты… — начал он и замолк. — Я смотрю, — сказал Юнги. — Я уже говорил. Я смотрю на тебя. И вижу. Чимин сжал его плечи — сильно, пальцы побелели. — Ты не должен был это увидеть, — сказал он тихо. — А я увидел. И что теперь? Прогонишь меня? Переведёшь в другую палату? — Не могу. — Потому что не хочешь. — Потому что другие врачи не будут приносить тебе воду и шоколад. — Именно. Юнги потянул его на себя — рывком, грубо, и Чимин снова упал ему на грудь, обхватив руками за шею. Они лежали так — Юнги на спине, Чимин сверху, весь в него вцепившись. И Юнги гладил его по спине — тяжело, медленно, с нажимом, от лопаток до поясницы и обратно. Иногда — ниже, на грани, но не переступая. — Ты пахнешь странно, — сказал Чимин ему в ключицу. — Больницей. — Нет. Я не знаю, как это описать. — Попробуй. — Зимой. И мятой. И чем-то горьким. — А ты пахнешь кофе и сладостью. — Это потому что я пил кофе и ел печенье перед обходом. — Я знаю. Я чувствовал, когда ты целовал меня. Чимин поднял голову. Посмотрел на него — удивлённо, с лёгким румянцем. — Ты чувствовал печенье? — Вкус. У тебя на губах был вкус печенья. — А сейчас? Юнги притянул его за затылок. Поцеловал — коротко, пробуя. Отстранился. — Еще ты съел мою шоколадку, пока я не видел. — Не съел! — возмутился Чимин. — Я просто… отломил кусочек. Чтобы проверить, не просроченный ли. — Врёшь. — Да, — Чимин улыбнулся. — Но она была очень вкусная. — Тогда завтра принесёшь две. — А если не принесу? — Тогда я скажу главврачу, что ты меня домогался. Чимин замер. Потом рассмеялся — громко, от души, уткнувшись лицом в подушку рядом с головой Юнги. — Ты придурок, — прохрипел он сквозь смех. — Я знаю, — Юнги погладил его по волосам — теперь мягче, почти нежно. — Но ты смеёшься. — Потому что ты дурак. — А ты дебил. — Я врач, между прочим. — Врач-дебил. Чимин посмотрел ему в глаза. Долго. Потом наклонился и поцеловал — мягко, почти невесомо, в самый уголок губ. — Не согласен, — сказал он. Юнги обнял его — крепко, с силой, прижимая к себе так, что рёбра хрустнули. Чимин охнул, но не сопротивлялся. Только запустил пальцы в его волосы и замер. Они лежали так ещё несколько минут. В тишине. В тепле. В запахе кофе, шоколада и чего-то горького, что было Юнги. Потом Чимин всё-таки встал. Нехотя. Поднял шприц с пола, ватку, спирт. Поправил халат. Очки нашлись рядом с подушкой. — Завтра приду, — сказал он уже у двери. — С двумя шоколадками. — Идёт. Чимин вышел. Дверь закрылась. Юнги остался один. Посмотрел на потолок. Потом на тумбочку — там лежала развёрнутая плитка шоколада, от которой был отломан один маленький кусочек. Он улыбнулся. Взял шоколад. Отломил следующий. Сладко. Кофейно. Немного горько. Как Чимин.