Treue

— Это будет вашим алиби, — отрезал рейхсфюрер. Его голос осекся на последнем слове, а взгляд метнулся в сторону, вторя бликам на стеклышках пенсне. Поддакивая молчаливыми кивками, Шелленберг чувствовал себя неудобно. Сохранять зрительный контакт с начальством было гораздо проще, чем следить за бегающими глазками, готовыми наградить сухим уколом в ответ на фразу либо слишком предсказуемую, либо чрезмерно откровенную. Груз ответственности за предстоящую операцию был окончательно взвален на его плечи. Рейхсфюрер держал его на длинном поводке, который одергивал редко, но болезненно и грубо. — Я могу идти, рейхсфюрер? — спросил он, тихо, но с подчеркнутым энтузиазмом. — Идите и не затягивайте, — бросил шеф. Разговор исчерпал себя. Поправив бумаги в папке, Шелленберг направился было к двери, но почти сразу же остановился. Нерешительность, с которой приоткрылись его губы, была искусно сыгранной ширмой для финального вопроса о роли пастора в операции. Раздражение, которое должен был вызвать этот несмелый и в целом малозначимый вопрос, удваивало шансы на ответ, необходимый молодому разведчику. — Простите, рейхсфюрер, — проговорил Шелленберг. — Вылетело из головы... пастор, вы помните? Как вы считаете, подключить его к операции будет разумным поступком с нашей стороны?.. Слова стихли на его губах. Рейхсфюрер стоял к нему вполоборота, прижав пальцы к переносице, сдавленной дужкой пенсне. Он часто делал так, когда глаза уставали от напряжения, и поймать его взгляд в такие минуты было невозможно. Две сощуренные щелочки меняли его лицо, добавляя чертам холодной, презрительной насмешки, которой вторил бледный изгиб губ. Однако Шелленберга взволновало другое. Китель рейхсфюрера был расстегнут; грудь вздымалась под рубашкой, отсчитывая неровные вдохи. Воздух кабинета, пропитанный бюрократической сухостью, был ожидаемо прохладен для середины февраля, но дыхание рейхсфюрера, сдавленное, отчетливо слышное, больше подходило для летней духоты. Шелленберг тихо вздохнул. Симптомы были ему знакомы: сам он курил по паре пачек в день, однако молодость сглаживала вред, причиняемый сигаретами. Его шеф был еще более заядлым курильщиком: возраст и чувствительные нервы, которые было нечем успокоить, кроме затяжки, не могли не пошатнуть и без того слабое здоровье. — Вы в порядке? — мягко спросил разведчик, пытаясь добиться взгляда шефа. Рейхсфюрер чуть приподнял голову, но тут же опустил в растерянности, которая настораживала. Шелленберг нахмурился, заметив, что тот повел левым плечом — так, словно пытался избавиться от чего-то навязчиво близкого. — Рейхсфюрер? — повторил он. — Все в порядке. Идите, — последовал отрывистый ответ. Шелленберг не двинулся. Лицо рейхсфюрера сковала тень испуга. Губы дернулись, глотнув ускользающий воздух; веки дрогнули; рука потянулась к сердцу в слабом движении, окончившемся судорогой. Удар был молниеносным: сердечная мышца сократилась так резко, с такой невыносимой болью, что он замертво рухнул на пол. Объятый стылой неподвижностью, Шелленберг не отрывал взгляд от пенсне, чье стеклышко разбилось надвое и зловеще поблескивало осколками. Оцепенение прошло через несколько секунд. Больше не теряя драгоценного времени, он позвал охранников, опустился на колени и подхватил рейхсфюрера, чтобы приподнять его голову. Лицо главы РСХА, всегда казавшееся бледным, теряло последние краски, вплоть до прозрачной белизны. Вбежавшие эсэсовцы знали цену действиям: с их помощью Шелленберг перетащил рейхсфюрера на диван, пристроив его затылок на свернутом кителе. — Найдите доктора, — отрывисто скомандовал он. — А вы принесите воды. Эсэсовцы исчезли. Шелленберг подхватил обмякшую руку шефа, чтобы нащупать пульс. «Как не вовремя...» — крутилось в его голове. Если рейхсфюрер выйдет из игры, если ему придется самоустраниться на несколько долгих месяцев, то Борман и компания съедят их заживо. Нет, он не выживет, мелькнула новая мысль. Даже если выкарабкается. Он нажил себе слишком много врагов, а вколоть яд в капельницу или устроить второй, фатальный приступ — что может быть проще для профессиональных головорезов, которых он взрастил сам... Пульс не прощупывался. Сердце Шелленберга забилось чаще; лавина новых мыслей и страхов обрушилась на его голову. Вбежал охранник с графином воды. Молодой разведчик схватил стакан, дрожащей рукой наполнил его на весу, сделал пару глотков и смочил платок, который положил на лоб рейхсфюрера. Руки шефа, покоящиеся на груди, казались мраморно-белыми на фоне черного кителя. Если не очнется, подумал Шелленберг, то чьей-то шее не миновать веревки. — Рейхсфюрер! — позвал он. — Как вы? Вы меня слышите? Тишина. Шелленберг с досадой вскинул голову. Где этот чертов эсэсовец, где доктор, почему его до сих пор нет?.. Замешкавшись, он не подметил, как тяжелые веки рейхсфюрера дрогнули на глазах. — Что случилось... — выдохнул глава РСХА, едва различимо, но достаточно громко для того, чтобы повергнуть Шелленберга в новый ступор. Рейхсфюрер, мысленно им похороненный, напряженно всматривался в него, видимо, пытаясь различить, кто так упрямо держит его за руку. — Рейхсфюрер... — только и смог выговорить Шелленберг. — Все хорошо... — шепнул его шеф. — Уже в порядке... — Не двигайтесь. Я дам вам воды. Рейхсфюрер приподнял голову и сделал несколько жадных глотков. Шелленберг, внимательно следивший за ним, не отметил последствий приступа, кроме общей слабости и болезненной бледности лица. Обошлось, подумал он. Все обошлось. Теперь — доктор, пара инъекций, поездка домой, несколько дней отдыха. Теперь все наладится... Сердце рейхсфюрера оказалось крепче его преданности.