Вязкость морали.

Джордж Рассел. Я специально попросил билет в другой части самолёта. Не хотел сидеть рядом с Кими. Не хотел снова ловить себя на том, что смотрю на его руки и вспоминаю, как эти же руки держали меня за плечи, пока я был совсем не в себе. Я сидел у окна, смотрел на облака и думал только об одном: меня предают. Все. Медленно, методично, с улыбками на лицах. Тото уже ведёт переговоры с Ферстаппеном. Реальные. Это не слухи. «Они хотят свежую кровь». Свежую. Как будто я уже протух. Как будто пять лет, которые я отдал этой команде, ничего не значат. Как будто я — изношенная покрышка, которую можно выбросить, когда появился более быстрый вариант. Я бессознательно стиснул стакан с водой так сильно, что пластик треснул. Вода пролилась на брюки. Вытирать я не стал. Кими. Этот девятнадцатилетний итальянский выродок, которого я когда-то жалел. Который видел меня в самом унизительном состоянии моей жизни. И теперь каждый раз, когда он берёт поул или выигрывает гонку, он будто тихо напоминает мне: «Я знаю, какой ты на самом деле. Слабый. Сломанный. Второй». Я закрыл глаза и попытался выдохнуть. Не получилось. Развал в недрах души скреб мне череп. В Сузуке меня уже ждали. Кармен прилетела с детьми днём раньше. Когда я открыл дверь номера, Лили сразу бросилась ко мне с радостным визгом: — Папа! Я поймал её на руки, прижал к груди так сильно, как только мог, не причиняя боли. Генри, которому было полтора года, сидел на ковре и тянул ко мне крошечные ладошки. Я опустился на колени, взял его на одну руку, а Лили — на другую. Две маленькие хваталки легли мне на шею. — Папа приехал, — прошептал я, целуя их в макушки по очереди. — Папа очень-очень соскучился. Кармен стояла в дверях спальни и смотрела на нас. Улыбалась. Но улыбка была усталой, с тенью напряжения в уголках глаз. — Они весь день спрашивали, когда ты прилетишь, — сказала она тихо. Я подошёл, поцеловал её в губы — нежно, но коротко. Она ответила. На секунду мне показалось, что всё может быть нормально. Просто семья. Просто вечер. Без гонки. Без Кими. Без Ферстаппена. Мы провели вечер почти идеально. Я купал детей, рассказывал Лили сказку про гоночный автомобиль, который научился летать по ночам, кормил Генри с ложечки, когда он капризничал. Смотрел, как они засыпают на большой кровати, и гладил их по головам. В эти моменты я любил их так сильно, что внутри становилось физически больно. Они были единственными людьми на свете, которые не требовали от меня быть первым. Они просто хотели папу. Когда дети наконец уснули, мы с Кармен остались вдвоём в гостиной. Она села рядом на диван и взяла мою руку. — Ты выглядишь очень уставшим. Расскажи мне, что происходит. Я помолчал несколько секунд. Потом всё-таки заговорил: — Переговоры по Ферстаппену уже идут. Реальные. Льюис подтвердил. Они хотят его. Если я продолжу показывать такие результаты, как в Китае… меня заменят. Кармен не удивилась. Только тяжело вздохнула. — И что ты собираешься делать? — А что я могу сделать? — голос у меня стал жёстче. — Продолжать улыбаться? Быть «хорошим парнем»? Пока этот итальяшка отбирает у меня сектора, а команда уже меряет Макса на моё сиденье? Она посмотрела на меня внимательно. — Джордж… ты не можешь контролировать всё на свете. Может, стоит просто ехать и показывать свой максимум? Я выдернул руку. — «Просто ехать»? Ты серьёзно? Я пять лет тащил эту команду. Я был тем, кто остался, когда все разбегались. А теперь меня готовы выбросить, как износившуюся шину, потому что появился талантливый ребёнок и нидерландец, который умеет только давить на газ. Кармен молчала. Потом сказала тихо, но твёрдо: — Ты говоришь так, будто весь мир против тебя. Даже я. Даже дети. Я остановился и посмотрел на неё. В комнате вдруг стало очень тихо. — Дети… — повторил я тихо, почти шёпотом. — Ты говоришь «дети», а я каждый раз думаю про третьего. Про Элиота. Она замерла. Лицо мгновенно изменилось — боль, вина, усталость смешались в одну гримасу. — Джордж… не надо. Пожалуйста, не сейчас. Но я уже не мог остановиться. Слова полезли сами, тяжёлые, липкие, как гной из старой раны. — Почему не сейчас? — я сделал шаг ближе. — Сколько можно об этом молчать, Кармен? Почему мы никогда об этом не говорим? Третьего мы потеряли. Помнишь, как ты кричала в той палате, когда врач сказал, что сердце уже не бьётся? Помнишь, как я держал тебя, а сам думал: «Это я виноват. Я слишком много думал о гонках. Я не был рядом достаточно»? Кармен отвернулась, обхватила себя руками. Голос стал хриплым: — Ты не был виноват… — Был, — перебил я тихо, почти нежно, но от этого ещё страшнее. — Я всегда был виноват. Я думал, что если буду первым везде — в гонках, в жизни, в семье — то смогу защитить вас. А в итоге не смог защитить даже своего сына. И теперь каждый раз, когда я смотрю на Лили и Генри, я боюсь, что и их тоже не удержу. Что меня выкинут из команды, что я стану «бывшим», что я перестану быть тем, кем должен быть… и они тоже начнут смотреть на меня с жалостью. Как на человека, который не смог удержать даже своего ребёнка. Я подошёл ещё ближе. Голос стал совсем низким: — Поэтому я и отталкиваю тебя. Поэтому я и молчу. Потому что если я позволю себе расслабиться, если я позволю себе быть слабым… то всё повторится. Я не выдержу ещё одной тишины, когда должно было быть сердцебиение. Кармен вытерла щёку тыльной стороной ладони. Глаза у неё были красные. — Ты используешь смерть Элиота как оружие против меня. Ты говоришь, что боишься потерять детей, а на самом деле ты уже потерял нас. Тебя здесь нет. Я чувствую это каждый раз. Она сделала паузу, потом добавила совсем тихо, почти шёпотом: — Иногда мне кажется, что ты любишь не нас. Ты любишь образ идеальной семьи, который можно поставить рядом с собой на фото. Чтобы все видели, какой ты «правильный». Я стоял и молчал. Внутри всё кипело и одновременно леденело. — Может, и так, — сказал я наконец почти без эмоций. — Может, я уже не способен любить по-другому. Может, после Элиота во мне что-то умерло навсегда. И теперь я только умею улыбаться для камер и ненавидеть тех, кто пытается занять моё место. Кармен долго смотрела на меня. Потом тихо сказала: — Я больше так не могу, Джордж. Я не остановил её. Она вышла из номера, дверь закрылась за ней с тихим, почти виноватым щелчком. Я остался один. Сел на пол посреди комнаты, прислонился спиной к стене. В тишине было слышно только моё тяжёлое, неровное дыхание. Я думал о Кими. О том, как он улыбается после каждого поула. О том, как он видел меня в Барселоне — сломанного, пьяного. О том, как теперь каждый его успех — это тихое напоминание, что я уже не тот, кем был. Я думал об Элиоте. О маленьком гробике. О тишине в палате. Я думал о Лили и Генри, которые сейчас спят в соседней комнате. И о том, что даже моя любовь к ним отравлена страхом, что однажды они тоже увидят меня вторым. Я зажмурил глаза и сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до кровавых ссадин. Завтра — квалификация в Сузуке. И я должен быть первым. Любой ценой.