Вязкость морали.

Брэкли встретил меня мокрым, тяжёлым утром. База ещё не проснулась. Только редкие фонари выхватывали из темноты лужи на парковке. Я приехал первым. Шаги по пустым коридорам звучали слишком громко, будто кто-то шёл следом и повторял каждое движение. Сначала набрал Оливера. Он ответил после третьего гудка — голос сонный, с хрипотцой. — Кими? Ты вообще когда-нибудь спишь? — Как колено после Сузуки? — спросил я сразу. — Видел повтор. Олли хмыкнул, почти весело. — Живое. Синяк размером с мою голову, но кость целая. Сам вылез, хоть и прихрамывал. К Майами уже должен быть в форме. Машина в хлам, а я — нет. Уже хорошо. Он коротко рассмеялся. На секунду внутри стало чуть свободнее. С Олли всегда так — легко дышать. Я хотел сказать что-то ещё, но вместо этого вырвалось: — Хорошо что ты в порядке, рад за тебя. А у меня вчера после гонки вообще голова поплыла… как будто внутри кто-то чужой командует.  Голос дрогнул. Олли начал переспрашивать, но я уже перевёл разговор на машину, на настройки, на тесты. Он ничего не заподозрил. Хорошо. Мне нужно держать язык за зубами. Я отключился и пошёл в спортзал. Зал встретил меня ярким, холодным светом. Беговая дорожка стояла как молчаливый обвинитель. Я запустил максимальную скорость. Ноги замолотили по ленте. Дыхание быстро стало жёстким, почти злым. Горячие струйки пота побежали по спине, по животу, пропитывая майку. Я гнал себя вперёд, будто мог оставить позади ночное сообщение Марии: «всё нормально, не звони мне». Каждый шаг бил по рёбрам. Не помогало. Мысли цеплялись, как мокрые волосы к шее. Я перешёл к штанге. Жим лёжа — до дрожи в предплечьях. Приседы — до жжения в бёдрах, будто мышцы вот-вот лопнут. Потом мешок. Удары сыпались тяжёлые, злые. Костяшки в перчатках налились жаром. Я бил так, словно хотел вытрясти из себя ту внезапную волну, что накрыла меня тогда в ванной. Бесполезно. Когда силы кончились, я рухнул на скамейку. Ноги подрагивали. Полотенце мгновенно промокло. Телефон лежал рядом на скамейке. Я вытер лицо полотенцем и набрал отца. Он ответил почти сразу. — Андреа, — голос Марко звучал ровно, почти бархатно. — Ты уже на базе? Отлично. Держи фокус на тестах, сынок. — Пап, хватит. — Я сжал телефон. — Что с Марией? Она вчера написала мне «всё нормально, не звони». Мама тоже отписывается какими-то общими фразами. Я уже третий раз спрашиваю — говори как есть. Пауза. Долгая. Я слышал, как отец тяжело переминается с ноги на ногу где-то в Болонье. — Не забивай себе голову, — спокойно сказал отец. — Мы разберёмся. — Разберёмся?! — голос у меня сорвался. Отец тяжело вздохнул. — Она ушла из дома позавчера вечером. Сказала, что побудет у подруги. С тех пор не отвечает. Телефон выключен. Мы звонили всем, знакомым. Никто ничего не знает. Леон тоже недоступен. Я резко встал. Ноги всё ещё гудели после тренировки. — Позавчера?! И вы молчали до сих пор?! — Мы не хотели тебя дёргать. — голос отца стал жёстче. — Ты там работаешь, это дело всей твоей жизни. Я закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу. Пот, который только что остывал, снова выступил — холодный и липкий. — Пап… ты понимаешь, как это звучит? Маря пропала, а вы мне об этом говорите только потому, что я начал давить? — Мы хотели, чтобы ты сосредоточился, — тихо ответил отец. — Ты не можешь сейчас отвлекаться. Я ничего не ответил. Просто стоял посреди пустого зала и тяжело дышал. — Я позвоню, когда будет что-то новое, — добавил отец после паузы. — А ты работай. Пожалуйста. Он отключился. Я медленно опустил руку с телефоном. Пальцы дрожали. Мария пропала. Уже два дня. А они молчали. Я сразу набрал её номер. Длинные гудки. Один. Второй. Третий. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Я набрал ещё раз. То же самое. Вечер пришёл незаметно. Коридоры опустели. Я задержался с данными, бродил между мониторами, пытался утопить тревогу в цифрах. Не вышло. Ноги сами привели в раздевалку. Я толкнул дверь и остановился на пороге. Джордж уже был внутри. Он стоял спиной ко мне, стягивал пропитанную потом футболку. Мышцы на плечах и лопатках двигались плавно, будто под кожей перекатывались стальные тросы. Влажные волосы прилипли ко лбу. Он обернулся — медленно, без спешки. Взгляды столкнулись. — Антонелли, — произнёс он с усмешкой. — Семейные бури не мешают тебе выжимать максимум из себя? Трогательно. Кулаки сами сжались. — А тебе ничего не мешает оставаться таким кретином изо дня в день? Он издал короткий смешок, но в глазах промелькнуло что-то коварное. Я отвернулся к своему шкафчику, однако боковым зрением всё равно ловил его силуэт: мокрую шею, чёткую линию ключиц, напряжённые мышцы рук. И внутри вдруг полыхнуло. Жёсткая, грубая тяга ударила ниже живота. Дыхание сбилось. Чёрт. Опять. Отвращение накатило следом — острое, как пощёчина. Я захлопнул дверцу шкафчика с такой силой, что лязг разлетелся по пустому помещению. Джордж лишь приподнял уголок рта. — Спокойной ночи, малыш. Он уже отвернулся и сделал шаг к выходу, когда внутри у меня что-то окончательно лопнуло. Тело рванулось вперёд раньше, чем я успел подумать, и я замахнулся для удара. Джордж среагировал мгновенно. Он перехватил мою руку на полпути, заломил её за спину и с силой прижал меня грудью к холодному металлу шкафчика. Вторая его ладонь легла мне на затылок, вжимая щёку в дверцу. Колено жёстко встало между моих ног и придавило вверх, прижимая меня ещё сильнее. Мы оказались прижаты друг к другу — от груди до бёдер. Его слегка мокрое после тренировки тело обдало меня жаром даже сквозь тонкую ткань. Джордж наклонился ближе. Его дыхание обожгло мне ухо. — Ты каждый раз так дёргаешься, когда тебя касаются? — прошипел он низко и медленно. — Бедный итальянский мальчик… прямо настоящая недотрога. Жалко смотреть, честно. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Он медленно облизнул свои, будто смакуя момент. — Посмотри на себя, — добавил он ещё тише, почти ласково. — Стоишь и дрожишь, как последняя сучка. А ещё думал, что можешь меня ударить. Несколько долгих секунд он держал меня так. Я пытался вырваться, но ничего не выходило. Я чувствовал каждый удар его сердца у своей спины. Потом Джордж медленно убрал колено, отпустил мою руку и сделал шаг назад. — Спокойной ночи, Антонелли. Он ушёл, не оглянувшись. Дверь за ним тихо щёлкнула. Я остался стоять, прижавшись лбом к холодному металлу. Руки мелко дрожали. В горле стоял тугой ком. Между ног пульсировала тупая, унизительная боль. Я медленно выдохнул сквозь зубы. Тишина базы навалилась плотнее. Я вышел на парковку. Ночь была сырой и колючей. В машине долго сидел неподвижно, руки на руле дрожали. Мария где-то в Италии. Родители молчат. А я здесь, в этой стерильной тишине, и не могу отделаться от тепла его тела, от его голоса у самого уха, от того, как собственное тело в очередной раз сдало. Машина вдруг показалась мне герметичной капсулой, в которой кончился кислород. Стёкла запотели изнутри, будто кто-то медленно замуровывал меня заживо. Я сидел и понимал: это уже не вспышка. Это трещина, которая не просто расходится — она расползается с тихим, влажным хрустом, словно лёд под ногами в середине зимнего озера. И самое кошмарное — где-то глубоко я уже начал ждать, когда он окончательно провалится.