Drea’m

На самом деле им не нужны сладкие слова о «любви». Им нужно то, что называется «заботой». Пусть она едкая и вязкая, но она остается таковой. Им было бы легче разойтись другими путями, но они выбрали друг друга. Можно ли это назвать сладкой истомой, а не ядом? Да, можно было бы, если бы не их самолюбие. Они — два камня разных пород. Они абсолютно разные, но притягиваются друг к другу. После всех войн и разногласий начинается белая полоса. Каждый идет по ней с гордостью, пока пылающие сердца огнем веселятся в грудных клетках мужчин. Нет лишних, а есть кто? Только их совместная искра, что сольется в танго и в жарком поцелуе. Перо в танце потеряется, высокомерие уйдет на второй план, а синдром бога посетит чуть позже, когда заря начнет искать свои потерянные лучи. Демиург, способный буквально похитить Солнце и подчинить волю чужих, нашел в зависимости Создателя. Тот, кто создал чью-то землю, чью-то дочь и сына. Он был жизнью, без которой не ступить на шаг вперед. Любовь демиурга больна. Она сжата, тут же расцарапает, но манит самого Создателя. Взгляд Его стреляет в лазурную воду, пока с чужого лица стекают и тянутся вниз к подбородку капли. Свет зеленых глаз переливался с небесным небосводом. Мокрые волосы были небрежно уложены набок, еле-еле доставая до широких плеч. А на него, точно зоркая птица, наблюдал Вечный. Вступить во влагу мечтаний и окунуться туда, где он бы остался навеки, — не решился. Хранительница Воспоминаний долго копошилась бы, толком не очистив Его темную сторону. — Не подойдешь, Междумирец, за мной? Неужели хочешь гнить тут, а не насладиться со мною нашим праздником? — его оскал, его колкость, его неповторимость искрились в ярком пламени. Его голос звал и манил к себе, но Он ждал. Ждал внешней силы, что наконец даст Ему толчок к действию. Пожалуй, такой Эбардо заводил Его сильнее всех. Именно такой демиург давал Ему спуститься вниз и наконец признаться в своих чувствах. Он раздевался аккуратно, снимая всё без лишней дерзости. Ярко сияющие зеленые глаза смотрели с упоением на Бога. Какое же там выражение есть? «Божественное тело»? Да, это точно было про Его тело. Взгляд запоминал и фокусировался на татуировке на спине: ровно посередине расположилась голубая, вселяющая надежду на лучшее, искра, что трещинами растекается по спине. Казалось, что это была работа мастера на все руки, но это было всё настоящее. От этого некоторым становилось жутко, ведь ужас был в том, насколько сильно это было изнуряюще больно. На груди была ровно такая же история. Дополнением к «тату» были огромные и мелкие шрамы по всему телу. Какие-то были от револьверов, некоторые оставили огромные монстры, а какие-то — по ошибке Бога, когда тот был совсем юным и беспечным. Хвастался ли Междумирец этим? Абсолютно нет. Это было его ношей, его некоторой слабостью. И будто демиург знал об этом, уже хотел пошутить насчет этого, но отступил. Наконец, Бог опустился к нему, открыв всё для лжеца. Это считалось настоящим благословением, ибо видеть того, ради которого готов пожертвовать своей силой, было нечто интимное. Само изящество! Демиург невольно подплыл к нему, пытаясь возвыситься над ним, прижать к бортику бассейна. И ему это удается, никто не сопротивляется. Его губы льнут к щекам, плавно двигаясь к острым скулам. Он слизывает пот, стонет так пошло, как только может, задорно хохочет, склоняя свою голову на плечо Богу. — Что ты делаешь? — неприязнь была небрежно скомкана, но отложена в сторону. Он сам был не против такого, но личностная позиция была куда сильнее. — Делаю то, что тебе нравится. То, что доставляет тебе изнурительное удовольствие в моих действиях. Ты ведь хотел этого сам, а стесняешься. Он стрелял точно в цель. Ему нравилось эта его черта, что кусала до жировой прослойки. Каждый укус был сладостью, уже умалчивая про сжатия бедер до синяков. Междумирец был больным психом, особенно когда срывало крышу на полную. На спине лжеца были шрамы от Его черный когтей, что было его любимым занятием, когда к Нему повернуты спиной. Больная, лживая, полная мерзости любовь Бога. Он любил изводить, любил делать хуже демиругу, дабы тот захлебывался слезами. Это была его цель, его самый главный приоритет. Настоящий Он эгоист с ядовитым языком, а Эбардо — жертва его яда. — На нервы действуешь. — Я знаю. И их губы слились в кровавом танце, втягивая все сильнее и больше. Эбардо старается кусать, почувствовать кончиком языка металлический вкус, но его опережают. Его кусают до сильного крика, что заглушил его поцелуем. Он выплюнул кончик языка, пока по подбородку стекала густая алая жидкость. Некогда резвый и нахальный Эбардо отстранился от Междумирца, томно дыша. Он же наблюдал с высока, пока кровь растекалась вокруг него. — Демиурги славятся восстановлением всех частей тела, будь то рука или голова. Хочешь проверить? Он его пугал. Казалось, что он был совсем рядом, шепча сладкие слова ему на ухо. Хотя, даже если бы и шептал, то они были слишком болезненными и в итоге он бы сгнил тут, истекая кровью последние минуты. Смысла бежать не было, ибо этот гад его достанет. В любом случае достанет. Он бы никогда не стал бы спускаться сюда, ради веселья Эбардо.. хах, нет.. он хотел сделать изначально что то кровавое и жуткое, дабы вызвать у жертвы страх. И фраза, что отдавала животной дрожью, была вызывающей к действиям «бей или беги». Но он не успел. Его грубо схватили за талию, притягивая к себе. Междумирцу было плевать на этот привкус железа на своих губах, Ему наоборот это нравилось. Когти впились в кожу, пытались сделать глубокие порезы, но Его это не удовлетворяло. Его губы дотянулись до шеи, чуть ли не вырывая кусок плоти. Перед глазами Эбардо все плывет, а вода рядом с ним алая. Весь бассейн — это его кровь. Единственное, что он увидел — это черные глаза охотники, что словно взирая с высока ворон, держащий во рту чью-то жизнь. Он просыпается в холодном поту. Сердце бешено бьется, пока глаза ищут спасение, хотя бы что то. В квартире никого, лишь пустота и страх в грудной клетке. Это не первый такой кошмар с таинственным божком. Он не знал Его имени, не знал происхождение, не знал его психологию.. а, нет, он знал кое-что. Прозвище, что Он дал себе сам. Междумирец. Что именно Он подразумевал под этим — одному только Ему известно. Только имя это кололось и вызывала животный страх. Первый такой сон был тогда, когда только съехал от родителей. Там было их знакомство. Помнит так, будто это было его первое свидание: поляна, усыпанная красными цветами и одним одиноким старым деревом, стоял Он, державший на подобии косы. Его короткие волосы развивались на ветру, пока черно-фиолетовый плащ тянулся в обратную сторону. Он не сразу заметил его. Для Него он был мухой, что легко раздавить под ногой. Жалкое отродие на человека, которому только исполнилось восемнадцать. Он спросил его на один вопрос и тогда замолчал до последнего сна: «каков твой главный кошмар?» Он не ответил. Толком не знал ответа. Но сейчас он знал. Это был проклятый Божок из его снов, что казалось, поклялся верой и правдой мучать его кошмарами. Остальные кошмары были наполнены его некогда старыми кошмарами. Но везде была его кровь и оторванные части тела. Один сон был краше другого. Эбардо думал, что это от переутомления, но как только его сны начали снится каждую чертову ночь — он занервничал. Никакие таблетки не помогали, ни сон, ни отдых не приносили пользы. И тогда, сквозь безумие и страх, он принял свою судьбу. Это Его забавляет, да? Значит пусть будет по Его хотению. Самое главное, что нет боли или шрамов от его когтей. Это иначе вопросы будут, которые нахер ему не сдались. Его взгляд метнулся на балкон. Ночь. На часах ровно три часа ночи, когда по слухам посыпаются всякие твари. Это намек на то, что он сам из преисподни? — Сучара ебанная, — не сдержавшись, возмутился он и вновь принял лежачее положение. Перед глазами все еще плыло, а очертания чужой рожи были единственным, чего он по-настоящему хотел. Черные, словно настоящая ночь, глаза, наполненные дикой жестокостью. Он тонул в этих глазах, они навязывали влюбленность. Не взаимную, которая выбивала из него остатки рассудка. Именно от них волосы становились дыбом, ощущая холод. У него был шрам на подбородке и на лбу, похожий на вонзившееся в голову копье. Эбардо всегда гадал: это он сам или это кто-то другой? Но он оставлял себе выбор «по настроению». Когда хотелось помечтать, он думал о подвиге Междумирца, что закрывал своим телом чью-то тушу. Но иногда приходилось возвращаться в реальность, понимая, что сделал он это самостоятельно. Его каштановые волосы и только одна белая прядь. Небось старый дед, любитель ретро-музыки. Он хмыкнул сам себе. Это правда его успокаивало, когда совсем было плохо. Но он — кошмар, его сущий страх, который прячется в тенях углов его дома. Ему страшно вообразить такой случай, но он остерегается углов, чтобы не напороться на беду. Он сам не заметил, как уснул, пустив слюни на подушку. Бассейн. Опять этот блядский бассейн, наполненный до краев чьей-то алой жижей. Кого он так? Ночь сменилась ярким рассветом, будто намекая на новое начало. Ветки сухие, без намека на листву. Позади него здание, видимо, его школа. Он помнил это место как страшный сон, ведь тогда его выкинули в бассейн какие-то идиоты, которым захотелось крупно поиздеваться. Зато научился плавать, хоть какие-то плюсы выжимай. Иди сюда, Демиург. Ему послышалось? Демиург? Он инстинктивно пошел туда, где голос отчаянно звал его. Нет, это был не Междумирец, голос слишком мягкий. Брат? Некая надежда теплилась в его душе. Он давно его не видел. После того как тот бесследно пропал, когда был совсем маленьким. Где-то пять или шесть лет. Он не помнил его лица, но отчетливо помнил голос, что всегда остерегал его от опасности. Шаги участились, он шел к этому голосу, хотел вновь увидеть лицо этого голоса. На фотографиях он был стерт, будто его никогда и не было. Его имя забыли, оставив лишь одинокое «безликий». На застольях все перешептывались, будто он был ошибкой. Но он помнил его и помнил его голос. Это достаточно. Вернее, ему хотелось бы узнать его чуть лучше. Школа выглядела заброшенной: лавки, ободранные и полностью разрушенные, выглядели так, как и были когда-то. Ничего не изменилось. Наверняка, эти лавки до сих пор служат директрисе. Сменная обувь валялась, а какая-то была разодрана в клочья. Они были будто сгрызены кем-то, даже с ненавистью. Все было обшарпанное, разрушенное. Где-то прорастала земля, где полностью разрушены стены. И высокая влажность, пожалуй. Да, определенно. На первом этаже был небольшой уровень воды, доходящий только до пальцев ног. Значит, прорвало трубу. Демиург вспомнил ту легкую шалость: метаться туда-сюда, пока друг искал сигареты и дрожжи для туалета. Кабинет директрисы был его вторым, вернее, третьим домом. Его пытались разуметь, но это же «Творец», который плевать хотел на правила. Он не изменился, только мировоззрение поменялось из-за этого Урода, что испоганил его нервную систему. Где же ты? Забыл про меня? Прости. Я отвлекся, Брат. Второй этаж выглядел так же, что в общем, ему был не нужен. Ему нужна крыша. Один шаг был решающим, но оказался он там, где хотел. Холодный ветер обдувал лицо, и вот он снова ученик среднего блока, что любил выходить сюда ради покоя. Сравнивая его того и его сейчас — это два разных человека. Один кое-как налаживал контакт, стеснялся что-либо говорить, а сейчас — это ярый задира и провокатор, которому не в интересах быть «спокойным и рассудительным». Не его профиль. Только школьные годы его жизни вынимали слишком много свободного времени, ведь тогда, когда все было более-менее хорошо, пришел... — Брат? Слезы невольно потекли по щекам. Наконец-то. Наконец-то он услышал этот родимый голос, что выбивал из реальности и бросался в пучину снов. Он потянулся к нему, хотя минуту назад был далеко от него. Как же давно он не ощущал теплых объятий и похлопывания по плечу. Хотелось верить, что все это настоящее, не игрушечный сон, но даже идиот поймет, что это сон. Эбардо хотел здесь остаться, да, пусть это было невозможно, но он не хотел его оставлять здесь, хотел быть рядом, быть нужным кому-то. — Я скучал..,— кое-как выговорил он, шмыгая носом. Он не плакал давно, а тут смог проронить несколько слез. Странно. Демиург поднимает взгляд. Он не хотел думать об этом. Нет, нет, нет, блять. Вместо лица была каша, нет, даже намека на что-то человеческое. Ни глаз, ни рта, ничего. Он отпрянул, как ошпаренный. Его взгляд панически осматривал некто по частицам, пока вовсе оно не пропало, зовя уже не так мягко, а будто звериным голосом, вырывающимся из глотки. Это был Он. — ДА. ТЫ ДОБИЛСЯ СВОЕГО. ТЫ — ЭТО МОЙ СТРАХ. ДОВОЛЕН? Но отвечает одинокая тишина, лишь журчание жижи и колыхание деревьев отчетливо звенело в ушах. И он сам понимает, что медленно, словно его сдавливал самый настоящий удав, сдавливало что-то, что черными когтями впивалось в его кожу, обвивая шею до хруста.