Зарисовки с Ким Сокджином pt2

      

***

      Юнги сидел в своей студии, погруженный в размышления о том, как быстро и непредсказуемо менялась его жизнь. Он был окружён привычными мелодиями и звуками, но в этот момент музыка не могла затмить его воспоминания. Последний год был для него как переходный период, с бесконечными вопросами, ответами на которые он не находил. Всё, что он делал, – это следовал своим паттернам, выстроенным годами. Он привык противостоять всем и каждому, кто становился на его пути. Это начиналось ещё в подростковом возрасте, когда он впервые соприкоснулся с хип-хоп культурой. С тех пор музыка стала его жизнью, его смыслом, но в то же время и преградой. Для него не существовало будущего без неё, но его семья всегда оставалась против.       Они считали, что он должен был стать частью того мира, к которому они принадлежали, мира строгих правил, возможностей и, прежде всего, бизнеса. Они говорили, что он должен был взять на себя ответственность за семью, забыв о своих желаниях и мечтах. Но Юнги не мог согласиться. Он поступил вопреки их ожиданиям, вопреки всему. Даже его мать, несмотря на всю свою любовь, не могла бы изменить его решение. Она же была той, кто настоял, чтобы его зарегистрировали в семейном реестре. Это было её последним желанием перед смертью, и отец не мог отказать ей в этом. Юнги до конца не мог понять, нужно ли ему благодарить свою мать за этот альтруистический шаг, или же винить её за то, что теперь ему приходилось слышать из уст родственников о том, как он должен быть благодарным и вернуться домой. Но он не мог. Его характер был таким, что он не мог бы стать тем, кем его хотели видеть.       Его семья никогда не поддерживала его увлечение музыкой, даже когда он стал одним из самых успешных и востребованных продюсеров. Он заработал уважение и признание в музыкальной индустрии, но для них всё это оставалось пустым. Отец до последнего запрещал всей семье слушать его композиции, называя их «шарлатанством» и «бездарностью». И несмотря на всё это, Юнги понимал, что самым болезненным для старшего Мина было то, что его сын смог пробиться в мир шоу-бизнеса без какой-либо помощи семьи, без использования фамилии, без постоянной поддержки от «папочки». И теперь его имя стало синонимом успеха. Он стал кем-то значимым, с кем считались, с кем хотели работать, кто был востребован.       Но, несмотря на все достижения, всегда находились те, кто продолжал утверждать, что без его фамилии и богатого происхождения он бы не добился того, чего добился. Он смирился с этим, прекратил пытаться что-то кому-то доказывать. Он жил своей жизнью и, казалось, принял свою роль в этом мире, пока однажды его отец не вызвал его обратно в дом, в тот самый дом, где всё было решено за него, в дом, где его судьба была заранее предопределена.       Этот дом был местом, где всё было связано с иерархией. Каждое слово, каждое движение было связано с тем, кто ты, кто твои родители, какой статус ты имеешь в этой замкнутой системе. Для богатых, для старшего поколения, было важно держать под контролем каждого, особенно того, кто мог стать угрозой для их положения. Юнги был, в их глазах, кем-то, кто должен был подчиняться, кто должен был стать продолжением их бизнеса, но не тем, кто может действовать по-своему.       Именно в этом доме, где все на своих местах, где всё было по старым правилам, он стал свидетелем трагического события. Перед его глазами сожгли старинное пианино его бабушки. Это не было просто жестокостью. Это было не просто уничтожением вещи. Это был удар по всему, что оставалось у Юнги от семьи, от дома, от того мира, который когда-то его поддерживал. Пианино было не просто музыкальным инструментом. Это была часть его истории, часть его корней, воспоминаний о тех моментах, когда он был ребёнком и ещё мог верить в семью, в любовь, в возможность быть кем-то в этом мире. Оно было для него символом той части жизни, которую он потерял, пытаясь следовать своим желаниям.       Когда они сожгли его пианино, это было как символическое уничтожение его самой идентичности, его связи с прошлым, с теми, кто пытался втиснуть его в рамки, которым он не соответствовал. Это был момент, когда вся его боль выплеснулась наружу, когда он осознал, что они никогда не примут его таким, какой он есть, несмотря на все его достижения. И в этом моменте Юнги почувствовал, что его попытки доказать свою ценность стали бессмысленными.       Это было его травмой, травмой, которая не позволяла ему быть свободным, травмой, которая сформировала его борьбу, его одиночество.

***

      Юнги всегда знал, что его жизнь будет полна борьбы. Но этот момент, когда его отец предложил заключить сделку, стал поворотным. В его голове всё сложилось как-то слишком логично. Он мог бы просто отказаться, развернуться и уйти, но отец в своих предложениях всегда был убеждённым и жестким. Он знал, какие кнопки нужно нажать, чтобы уговорить Юнги. Главный аргумент был именно тем, что смогло затмить любые сомнения и амбиции Юнги: его отец пообещал, что больше никогда не будет заикаться о том, что Юнги всё ещё музыкант, что он продолжает работать в шоу-бизнесе и что это его жизнь. Это было как золотая клетка — Юнги получал то, о чём он всегда мечтал: полную свободу и отсутствие давления со стороны отца. Образ жизни, который он выбрал, был ему важнее всего. Он знал, что если теперь он согласится, то его отец больше не станет вмешиваться в его личные решения. Никаких упрёков о «несерьёзности» и «ненадёжности» музыканта, никаких разговоров о том, что он должен быть «взрослым и ответственным». И хотя Юнги всегда осознавал цену таких договорённостей, он согласился. Это было заманчиво. Взамен ему обещали то, о чём он даже не решался мечтать — свободу от давления, свободу от ожиданий.       Так они с Ким Сокджином стали мужьями. Но свадьба не поменяла Юнги. Он продолжал жить так, как привык. Его жизнь не была наполнена обязанностями, как ожидалось от людей, состоящих в официальных браках. Нет, Юнги продолжал вести разгульный образ жизни, как будто ничего не изменилось. Он менял любовников как перчатки, наслаждаясь каждой минутой своей свободы, как если бы он был всё тем же холостяком, которого не привязывает ни брак, ни обязательства. Он не знал, что такое заботиться о другом человеке, потому что в его жизни всегда был только он сам, и, возможно, эта эгоистичная натура никогда не позволяла ему быть по-настоящему привязанным к другому человеку.       Ким Сокджин был для Юнги скорее неким аксессуаром, частью его жизни, но не тем человеком, с которым он видел свое будущее. Он был готов продолжать жить своей жизнью, не испытывая угрызений совести.       Но, как часто бывает, в какой-то момент правда о его жизни стала невыносимой, даже для самых близких людей. Хосок, его друг и соратник, не выдержал. Он был единственным, кто не стеснялся высказывать Юнги, что тот не жил по-настоящему, что его жизнь — это бегство от реальности и отказ от любой ответственности. Хосок однажды сказал:       – Ты моральный урод, Мин Юнги.       Юнги только пьяно рассмеялся в ответ. Он всегда знал, что был уродом без принципов. Он никогда не скрывал этого ни от друзей, ни от семьи, ни от самого Сокджина. Он знал, что для большинства он был не больше, чем «запятнанным» человеком, который использует всё, что ему даётся, и продолжает двигаться вперёд, не оглядываясь на последствия.       Сокджин не был исключением. Он всегда был чужд ему, не вписывался в его жизнь, как и вся эта идеология, что Юнги должен был бы строить отношения, чтобы стать «нормальным» человеком. Юнги же жил своей жизнью, полной праздников, страстных ночей, временных связей и бесконечных встреч.       Однако его жизнь продолжала наполняться пустыми обещаниями и пустыми ночами, и он всё больше ощущал, как за этим всем скрывается только одно — его отчуждение, которое казалось непреодолимым.

***

      Юнги сидел за столом на очередном светском мероприятии, наблюдая, как его муж — Ким Сокджин — без всяких угрызений совести становится центром внимания. Всё, что Юнги когда-то не понимал и отвергал, вдруг стало для него чем-то беспокойно ярким, чем-то, что он не мог игнорировать. Сокджин, вежливый и терпеливый, вёл себя так раскрепощённо, что это почти сводило Юнги с ума. Он, тот, кто всегда был человеком, стоящим в стороне, всегда настороженным, теперь находился в окружении людей, которые с каждым взглядом, словом и улыбкой тянулись к его мужу, как будто это было что-то естественное, не требующее объяснений.       Сокджин был звездой вечера. Не просто известным или влиятельным, а именно — человеком, который заставлял всех говорить о себе. Он флиртовал с альфами, не скрывая своей харизмы, улыбался им так, что они моментально теряли голову. С каждым жестом, каждым словом он создавал атмосферу, в которой Юнги терял себя. И хотя всё это выглядело безобидно для окружающих, для Юнги это было как удар молнии в самую душу.       Он не мог не замечать, как внимание других мужчин притягивалось к Сокджину. Как его муж казался центром их мироздания. Юнги знал, что это был момент, когда ему становилось не по себе. Его тело напрягалось, а в груди росло странное чувство, которое он не мог точно назвать. Он пытался игнорировать этот беспокойный поток эмоций, не давал им вырваться наружу. Но каждое слово, каждый смех, каждый взгляд, который Сокджин бросал в ответ, заставлял Юнги сжиматься внутри. Он чувствовал, как его привычное спокойствие исчезает, и появляется нечто новое — ревность. Но он ещё не мог понять, что это было именно оно.       – Если тебе так хочется внимания, ты мог бы просто попросить, – произнес Юнги, его тон был ядовитым, и он не мог скрыть своего раздражения. Они сидели в машине после вечеринки, и его взгляд был наполнен гневом, который было невозможно игнорировать. Сокджин лишь фыркнул, не глядя на него, словно тот не заслуживал его внимания.       – Неужто ты имеешь в виду себя? – Сокджин сказал это с таким презрением, что Юнги почувствовал, как его терпение истощается. – Ты серьезно думаешь, что я буду искать внимания у человека, который не умеет контролировать свои импульсы и трахает, всех кого видит?       Юнги едва сдержался от того, чтобы не выплеснуть свою ярость. Его тело напряглось, и он с трудом сдерживал жестокое желание накинуться на него.       – Ах, тебе нужно уважение и любовь, как наивно, – парировал альфа, спокойно закрывая перегородку между собой и водителем. Это движение было быстрым и уверенным, но Джин чувствовал, как каждая секунда замедляется, как напряжение в машине становится почти физическим. – Значит, я не достоин тебя?       Юнги почувствовал, как его челюсть сжалась. Слова Сокджина звенели в его ушах, и этот холодный взгляд, с которым он обращался к нему, сжигал его изнутри.       – Достоинство? – Сокджин повернул голову к нему, и в его взгляде играла насмешка. – Оно у тебя есть? – Его голос был как лед, и Юнги не мог удержаться, чтобы не издать низкое рычание, как будто внутри него что-то ломалось. – Мне противно даже думать о том, чтобы быть с тобой, – Сокджин продолжил, не обращая внимания на его реакцию. – Твоя беспринципность — отвратительна.       Юнги стиснул кулаки, его тело накалилось от гнева. Он наклонился вперёд, его лицо было так близко, что дыхание ощущалось на коже Сокджина. Глаза горели яростью, и Юнги чувствовал, как его нервные окончания начинают работать на пределе.       – Не переступай черту, – выдохнул он через зубы, почти не сдерживаясь. Он почувствовал, как его руки затряслись, но он все еще держался. Сокджин лишь морщился, отворачивая взгляд, и его спокойствие раздражало Юнги ещё больше.       – Ты воняешь, – ответил Сокджин с таким пренебрежением, что Юнги едва не взорвался. – Отодвинься. Мы договорились, что не будем вмешиваться в личные жизни друг друга.       Юнги не выдержал. Его рука схватила руку Сокджина, притягивая его к себе с такой силой, что тот оказался буквально в его объятиях. Сокджин не сопротивлялся, но его взгляд оставался хладнокровным и уверенным.       – Думаешь, я не смогу сломать тебя? – Юнги шептал это так близко к его уху, что его слова звучали как угроза, но и как обещание. Он был готов сделать всё, чтобы доминировать в этой ситуации, заставить Сокджина почувствовать свою власть.       Сокджин напротив не испугался. Его реакция была излишне спокойной, его бровь слегка поднялась, а в голосе появился лёгкий оттенок насмешки.       – Ты слишком уверен в себе, Мин Юнги, – произнёс он с ледяной уверенностью, как будто для него это была всего лишь игра. – Но ты не понимаешь, что твои угрозы — это просто слова. Слова, которые ничего не стоят.