Зарисовки с Ким Сокджином pt2

      Свобода на ощупь, как благодать. Чонгук крепче перехватывает лямку своей потёртой сумки и закидывает её на плечо. Он выходит за ворота один. Его никто не ждёт и он тоже никого не ждёт. За 18 месяцев, проведённых в заключении, он отучается надеяться. Его выпускают по УДО, и теперь он просто стоит под серым небом, не зная, как чувствовать. Это не облегчение. Не радость. Это что-то чужое, будто жизнь неожиданно протягивает руку, но не говорит, зачем.       Он поднимает руку, останавливает такси. Садится. Не глядя на водителя, достаёт из кармана мятые купюры — старые, оставшиеся со времён прежней работы. Старый аджосси внимательно смотрит на него в зеркало заднего вида. Его карие глаза изучают Чонгука. В них нет ни осуждения, ни сочувствия, просто внимание. Чонгук опускает взгляд. Ему стыдно. В тридцать лет он с клеймом убийцы и это слово будто набито под рёбра. Он не знает, с чего начнёт теперь. Осталась квартира. Немного сбережений. И пустота, такая же серая, как небо над городом.       Он старается не думать о Ким Сокджине. Слишком долго учился держать его имя подальше от сердца, но едва машина выезжает на проспект, как перед ним — билборд. Огромный. Яркий. Словно из другого мира. На нём он, Сокджин. Безупречный. Недосягаемый.       И всё. Мысли тут же обрушиваются. Всё, что он так упорно прятал, рвётся наружу.       Он скучает. До боли. До бессонных ночей. Скучает по голосу, по взгляду, по тем тихим минутам утром, когда Сокджин сидит с чашкой чая и молчит, а рядом с ним спокойно, тепло. Скучает по тому, как омега поправляет очки, дёргает пальцами, когда волнуется, улыбается не для камер, а по-настоящему. Чонгук знает настоящего Сокджина. Не того, что светится с экранов. Не уверенного и сильного, каким его видят фанаты, а ранимого, тихого, одинокого. Омегу, который боится остаться никому не нужным. Который беспокоится за команду. Который держится до последнего, а потом плачет один, чтобы никто не видел.       Он уверен, что Сокджин плакал, когда его посадили. Винил себя. Терзался. Он не мог иначе. Чонгук не жалеет. Он чувствует вину. Этот груз тяжело нести. Но он благодарен, что тогда в том гробу оказался не Сокджин. Потому что если кто и должен жить, так это он.       Когда Чонгук приходит работать телохранителем, он ждёт увидеть другого — надменного, холодного, отстранённого омегу. Красивого снаружи, но пустого внутри, но всё меняет одна уставшая, мягкая, настоящая улыбка. И он влюбляется. Мгновенно. Без борьбы. С этой секунды он знает, что будет защищать его до последнего вздоха.       Теперь он на свободе. С незнакомым ощущением будущего. С неуверенностью в каждом шаге. Но с одной неизменной мыслью, где бы ни был Сокджин, он всё ещё остаётся тем, ради кого стоит жить.

***

      Сокджин мечется по квартире, как в клетке. Его дыхание сбивается, по телу ходит лёгкий тремор, будто от холода, но на самом деле от напряжения, что сковывает каждую мышцу. Он не может усидеть на месте, не может думать ни о чём, кроме одного: Чонгук на свободе.       Чонгук. Живой. Свободный.       Он судорожно смотрит на экран телефона. Тот молчит. Он знает, что будет молчать. Чонгук никогда не переступал границы. Ни разу. Альфа был предельно точен в поступках. И если он не звонит — значит, не собирается, но от этого не легче.       Сокджин прижимает телефон к груди, будто так можно успокоить бешено колотящееся сердце. Он чувствует, как ноги подкашиваются, и всё тело пульсирует от нетерпения, тревоги, надежды, боли. Он скучал. Боже, как он скучал. Каждую ночь. Каждый день. Молчал, когда разрывался изнутри. Смеялся в камеру, когда хотелось выть.       Дверь открывается тихо, но для Сокджина это, как выстрел. Он резко оборачивается, взгляд лихорадочный, дыхание сбитое. Хосок.       — Ну? — голос Джина звучит с надрывом. Надежда и страх стоят в нём стеной.       Хосок опускает глаза и тихо говорит:       — Они сказали нет.       Сокджин будто врастает в пол. Он замирает, не дышит. Только смотрит. Пустотой своих красивых карих глаз. Потом резко говорит:       — Я должен поговорить с ними лично, — голос звучит твёрдо, почти вызывающе.       — Он на досрочном, Джин. Он не имеет права возвращаться к работе, пока срок не закончится, — осторожно говорит Хосок, как будто боится взмахнуть рукой рядом с миной.       Но Сокджина уже не остановить. Он резко разворачивается, идёт к комнате, хватаясь на ходу за рубашку и расстёгивая пуговицы.       — Тогда я поеду к нему. Мне нужно знать, что он в порядке, — голос дрожит, но он не сдается.       Хосок идёт за ним по пятам. Его голос мягкий, но настойчивый:       — Джин, пожалуйста… Это тоже может быть нарушением условий. Подожди хотя бы день, дай ему адаптироваться…       Сокджин останавливается. Разворачивается резко, глаза блестят от влаги.       — Не говори мне «подожди», Хоби. Я ждал полтора года. Молчал, когда мне хотелось кричать. И если ты думаешь, что меня сейчас остановит бумажка или охрана, ты плохо меня знаешь. Ни ты. Ни компания. Ни мир, никто не остановит меня, — он говорит с отчаянием и яростью, которую больше не может прятать.       Он садится на край кровати, весь в напряжении. Пальцы сжаты в кулаки. Губы дрожат.       — Я просто хочу увидеть его… Просто… увидеть. Я просто хочу знать, что он живой. Целый. Я больше не могу не знать… — слёзы горячими дорожками бегут по щекам.       Хосок вздыхает. Его сердце сжимается. Он всё понимает. Он знал, что так и будет.       — Хорошо… не плачь, — он подходит, кладёт руку на плечо Джина. — Иди в душ. А я придумаю, как ты сможешь сбежать.       Сокджин не заставляет себя ждать. Срывается с места и исчезает за дверью ванной, будто это шанс на спасение.       Хосок остаётся в комнате, глядя на полуоткрытую дверь. Он знал, что управлять им после освобождения Чонгука будет невозможно. И он уже был готов к этому. Потому что кто, как не он, видел, как сильно Сокджин его любил.

***

      Сокджин стоит под горячими струями душа, сжав пальцы в кулаки, и вода не столько смывает с него усталость, сколько сдерживает крик, рвущийся изнутри. Грудь ходит ходуном. Его трясёт. Но не от холода, а от переполняющих эмоций. От тревоги. От желания. От тоски. Он хочет рассмеяться, заплакать, разнести всё в комнате и все это одновременно. Возможно, он сходит с ума.       Каждой клеткой тела он ощущает, что только рядом с Чонгуком он в безопасности. Не в эмоциональном, не в бытовом смысле, а на уровне инстинктов, на уровне зверя внутри, который долгое время сидел на цепи. Только этот альфа мог его укротить. Только рядом с ним Джин чувствовал себя… собой.       Они никогда не нарушали границ. Не касались друг друга без причины. Не давали ни единого повода. Но Джин замечал, как его тело отзывается на Чонгука.       Как он жил его взглядом.       Как его дыхание сбивалось, когда тот приближался.       Как замирал мир, когда альфа просто говорил его имя.       И он видел. Видел, как реагировал Чонгук сдержанно, но… остро. Осторожно, но неизменно. Джин считывал каждое напряжение в его челюсти, каждое расширение зрачков. Он знал, какие парфюмы заставляют Чонгука чуть сильнее вдохнуть. Какая одежда заставляет задерживать взгляд. И он использовал это. Нарочно. Намеренно. Потому что хотел проверить, насколько этот альфа настоящий.       Чонгук был тем самым. Тем, о ком пишут в старых книгах. Тем, кого боятся, уважают и обожествляют. Эталонным. Несгибаемым. Идеальным до боли.       Компания тоже чувствовала это. Слухи ползли, как змеи. Джина вызывали на разговоры. На допросы. Заставляли изображать жизнь. Подсовывали альф — богатых, влиятельных, пустых. Каждый раз он выходил с фальшивой улыбкой на камеры, а внутри хотел вырвать себе душу. И каждый вечер он возвращался туда, где его ждал Чонгук. Не как любовник, а как стена. Как фундамент, на котором он держится. Как единственная тишина в мире, полном лжи.       И никто, никто не мог стоять с Чонгуком на одной ступени. Ни один альфа. Ни один человек.       Сокджин сотворил себе кумира. И имя этому кумиру — Чон Чонгук.

***

      Он выходит из душа с дрожью в коленях, вытирает волосы наскоро, придаёт им хоть какой-то порядок. Он выбирает парфюм, задумчиво. Один из тех, на которые у Чонгука всегда была реакция. Неосознанная, почти звериная, и Джин знал это. Замечал. Оценивал его силу, его сдержанность. Его терпение.       Он надевает белую футболку. Свободные брюки. Вглядывается в своё отражение. Он выглядит безупречно. Но внутри он пылает, как жерло вулкана.       Выйдя из комнаты, он сталкивается с реальностью. Хосок ждёт его с нейтральным лицом, протягивает пластырь-блокатор. Сокджин берет его молча, приклеивает на внутреннюю сторону бедра, как можно выше.       — Мои источники сообщили, что он дома. Код…       — 061392, — перебивает Джин быстро. — Я знаю.       Он хватает сумку, но Хосок тут же меняет её на другую — спортивную.       — Мы идём в сауну, — говорит он спокойно.       — Отлично, поехали, — спешит Джин, но Хосок резко останавливает его за руку.       — Джин, без глупостей, — в голосе нет строгости, только обеспокоенность. — Мы зайдём в сауну. Охрана останется снаружи. Сотрудник проведёт тебя к служебному выходу. Там будет машина. Не твоя, естественно. Ключи в сумке. Обязательно переоденься. Я сказал, что мы будем там до 22:00. Ровно в 22:00 мы должны быть в поле зрения охраны. Понял?       Джин кивает. Быстро. Слишком быстро.             — Я не тупой, Хоби, — ухмыляется он, и на лице появляется что-то дикое. Безумное. Пылающее.       И Хосок морщится. Он видит, это не Сокджин с экранов. Это человек, отчаянно нуждающийся только в одном - увидеть Чонгука.       — Я положил несколько пластырей. На всякий случай, — ухмыляется Хосок.       — Мы не в таких отношениях, ты же знаешь… — Джин отводит взгляд, и краснеет.       — Никто не может гарантировать, что между вами произойдёт, хён, — говорит Хосок мягко. — И, пожалуйста, убери эту сумасшедшую улыбку. Включи экранного Сокджина. Холодного. Отстранённого.       Джин глубоко вдыхает и его лицо меняется. Как маска. Как будто только что всё, что он чувствовал, было вымыто. Остался только лед. Сокджин кивает ему и Хосок подмигивает, поднимая большой палец вверх.       Но Хосок знает: маска не броня. И стоит Чонгуку произнести его имя… всё рухнет.

***

      Чонгук слышит короткий, едва различимый сигнал электронного замка. Его мышцы напрягаются, инстинкт берет верх. Он оборачивает полотенце вокруг бедер и, затаив дыхание, выходит в зал. Шаги гулко отдаются в ушах, будто весь дом затаил дыхание вместе с ним.       И когда он видит его — Сокджина, стоящего посреди комнаты, словно мираж, как видение из самых отчаянных грёз, его сердце бьётся с такой силой, будто хочет вырваться наружу.       — Привет… — говорит Джин, тихо, почти шепотом. Но этого едва слышного слова хватает, чтобы всё в Чонгуке зазвенело: кожа, кровь, нервы.       Они стоят друг напротив друга, будто мир перестал существовать. Только они. Только тишина и то, как глубоко омега смотрит ему в глаза. Чонгук забывает, как дышать, и когда, наконец, вдыхает запах накрывает его с головой: тёплый, знакомый, щемящий. Смешанный с лёгким шлейфом парфюма, который он узнаёт мгновенно. От этого его кожа покрывается мурашками.       — Сокджин… — почти выдыхает он, не веря до конца, что это правда.       — Привет, — снова звучит тот же тихий голос, но теперь в нем едва заметная дрожь. Джин смотрит на него пристально, взгляд скользит по его открытому телу, останавливаясь на груди, на шее, на ключицах. Его дыхание сбивается. — Тебе… нужно одеться, — говорит он почти неслышно, но взгляд отводит не сразу.       Это возвращает Чонгука к реальности. Он резко кивает и исчезает в спальне.       Он переодевается на автомате. Футболка, шорты, нижнее белье. Пальцы дрожат, когда он проводит рукой по волосам, расчесывая их гребнем собственных пальцев. Сердце стучит слишком громко, слишком больно. Он не знает, как встретить его взгляд снова, без того, чтобы не рухнуть прямо на колени.       И тут дверь чуть скрипит. Он поворачивает голову и замирает. Джин стоит в проёме, уже без своей ледяной маски. Его лицо мягкое, открытое. И в следующий миг он делает шаг вперёд, обнимая Чонгука со спины. Его руки ложатся на торс альфы, ладони медленно прижимаются к коже через тонкую ткань. Голова укладывается на плечо, чуть наклонённая, и всё в этом жесте — доверие, тоска, любовь, сломанная нежность.       Чонгук не двигается. Его сердце бьётся у самого горла. Он мечтал об этой встрече, прокручивал в голове сотни раз… но никогда не думал, что она будет такой. Такой тихой. Такой настоящей.       — Я так скучал по тебе… так скучал, — шепчет омега, губы почти касаются его шеи, и Чонгук зажмуривается, откидывая голову назад, утыкаясь затылком в его висок. — Давай… постоим так ещё немного, — просит Джин.       — Хорошо… — глухо выдыхает Чонгук.       Он поднимает руки, медленно, как будто боится спугнуть это чудо. Кладёт ладони поверх рук Джина. Пальцы омеги чуть дрожат, но не отпускают. Это так правильно. Так спокойно. В этом объятии — весь их сломанный, упрямый, неотделимый мир.       Минуты тянутся. Они стоят в тишине, и только слышно их дыхание: ровное, тяжёлое, наполненное.       Затем Чонгук разворачивается, мягко разрывая объятие, но лишь для того, чтобы заключить Джина в новые. Он обхватывает его за талию, осторожно, будто боится сломать. Прижимает к себе и зарывается лицом в его мягкие, чуть влажные волосы. Запах омеги снова накрывает его теперь ярче, теплее, ближе. Чонгук вдыхает, как утопающий, и тело расслабляется. Как будто только сейчас он снова стал живым.       — Держи меня крепче, иначе я сойду с ума, — почти шепчет Джин, губами касаясь его ключицы. Его руки вцепляются в спину Чонгука, цепляются так сильно, будто омега боится, что его заберут.       Чонгук прижимает его ближе, почти болезненно. Его руки гладят спину омеги, будто запоминают каждый изгиб, каждую линию.       — Я так скучал по тебе, — срывается с его губ. Тихо и почти отчаянно.       Джина начинает трясти. Плечи вздрагивают. Он не плачет в голос, а беззвучно, но Чонгук чувствует. Сердцем. Теплом кожи. Тонкой дрожью тела.       — Не плачь, Сокджин… пожалуйста…       — Прости меня, Чонгук… — хрипло, через сдавленное горло, произносит омега, цепляясь за него сильнее.       Альфа качает головой, его ладони обхватывают лицо Джина, заставляя его поднять взгляд.       — Я бы сделал это снова. Всё. Если бы это снова означало, что ты будешь жив и цел. Поэтому не проси прощения. Никогда.       Он касается его лба своим. Никаких слов больше не нужно.

***

      Они лежат рядом, в полумраке комнаты, среди мягких теней и звуков далёкого города, будто весь остальной мир остался за закрытой дверью. Их тела почти не касаются, но расстояние между ними словно пульсирует. Они смотрят друг другу в глаза. Долго. Глубоко. Будто в этих взглядах прячется всё — страх, тоска, любовь, недосказанность.       Сокджин впервые за долгое время чувствует себя… спокойно. Как будто нашёл точку опоры в этом взгляде, в тепле, которое исходит от Чонгука.       Он медленно поднимает руку и касается его лица, кончиками пальцев, словно боясь спугнуть сон. Тёплая кожа под ладонью такая знакомая. Теплая. Чонгук поворачивает голову в его прикосновение, целует его в ладонь бережно, будто что-то священное. Его губы замирают на мягкой коже, вдыхают её запах, прикасаются к ней ещё раз, и только потом он закрывает глаза. Лишь на миг, как будто этот поцелуй исцелил в нём что-то слишком глубоко спрятанное.       Когда он снова смотрит на Джина, в его взгляде уже нет обороны. Только нежность и тихая преданность.       — Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне, — шепчет Сокджин, его голос едва слышен, но он звучит громче любого крика. — Я хочу тебя, чтобы ты был рядом.       Чонгук слабо качает головой.       — Я знаю. Твой срок… — продолжает Джин, пальцами едва касается его щеки.       — Да, — выдыхает Чонгук. — Ещё год и два месяца.       Альфа берёт его руку и прижимает к своей щеке. Греет её кожей, пальцами. Как будто хочет впитать прикосновение в память, в душу.       — Я буду ждать тебя, — твёрдо говорит Джин.       Чонгук морщится, взгляд его становится обеспокоенным.       — Компания… Это будет скандал., — говорит он, неуверенно.       — Плевать.       Омега ползёт ближе, не спеша, как будто каждое движение имеет значение. Ложится головой ему на грудь, прижимается щекой, а руку кладёт в проекции сердца.       — Я просто хочу, чтобы ты был рядом со мной, Гукки, — шепчет он. — Я не могу без тебя…       Сердце Чонгука бьётся громко под его рукой. Ритмично, уверенно. Словно только ради него.       Чонгук обнимает его. Пальцы медленно скользят по спине, будто проверяя, здесь ли он. Правда ли это.       — Пожалуйста… не отказывайся от меня, — просит Джин так тихо, почти умоляя.       Чонгук замирает. Его голос звучит глухо, но в нём целый океан нежности:       — Я разве могу, Сокджин?