Зарисовки с Ким Сокджином pt2

***

      – Где ты, блять, был? – Джин медленно поднимает глаза на Чонгука. Он молча снимает пальто, протягивает его домработнице. Та принимает вещь, опускает взгляд и почти бесшумно исчезает, оставляя их наедине. Дверь за ней закрывается слишком тихо, как в плохом фильме перед скандалом.         Джин отводит взгляд и проходит мимо, устало шаркая подошвами по мраморному полу. Каждый шаг отдаётся в висках. Он не собирается останавливаться, но пальцы Чонгука крепко сжимаются на его запястье. Чонгук разворачивает его к себе одним рывком, будто Джин ничего не весит. В его глазах вязкая тьма, как океан перед штормом. Джин встречает этот взгляд спокойно. Он давно к нему привык. Поэтому Джин не оправдывается и уж точно не собирается что-то объяснять своему «мужу». Иногда это даже кажется абсурдным само слово – супруги. Они не должны были быть вместе. У них были другие имена, другие договорённости, другие люди рядом, но обстоятельства сыграли с ними жестокую, почти издевательскую шутку и они поженились.         Джин до сих пор помнит тот день до мельчайших деталей. В его личном календаре жизни это – чёрная дата. Самая худшая, та, которую он хотел бы вырвать и сжечь. Что может быть хуже, чем стать трофейным мужем тирана? Ничего.         – Я устал, – говорит Джин тихо, почти ровно, и пытается высвободить руку. Но хватка лишь усиливается. Резкая и неприятная боль вспыхивает под кожей,. Пальцы альфы сжимаются так, будто Чонгук проверяет предел его терпения.         Это не в первый раз. Раньше Чонгук ограничивался словами, холодом, психологическим давлением, но сейчас граница сдвигается. Медленно и в опасную. И Джин ясно понимает: их «отношения» переходят на новый уровень.         – С кем ты был до утра? – спрашивает Чонгук, делая шаг ближе. Он тянет Джина к себе, почти грубо, и Джин успевает заметить, как ноздри альфы едва заметно расширяются. Чонгук наклоняется, обнюхивает его: шею, плечо, линию челюсти, будто ищет следы чужого присутствия. Джин сжимает губы в тонкую полоску. Иногда ему кажется, что Чонгук забывает одну простую вещь: он бета. Чужие запахи не цепляются за него, не впечатываются в кожу, не предают так, как это бывает с омегами. Никто не может оставить на нём метку – ни намеренно, ни случайно.         Ожидаемо, Чонгук ничего не чувствует. Раздражение вспыхивает в нём мгновенно. Он резко отпускает Джина и тут же толкает его от себя, словно тот внезапно стал чем-то грязным.         – Ты забываешься, Сокджин.         – Да, как скажешь, – ровно отвечает Джин и разворачивается, направляясь к лестнице.         Он делает всего пару шагов, когда рука Чонгука смыкается на его шее с такой силой, что воздух застревает в горле. Джина разворачивают к себе резко, без предупреждения. Он инстинктивно хватается за запястье альфы, пытаясь ослабить захват.         – В чём проблема, Чонгук? – цедит он сквозь зубы, напрягаясь всем телом.         Чонгук подходит слишком близко. Настолько, что между ними не остаётся пространства. Они дышат одним воздухом, и это удушающее ощущение.          – Не делай того, о чём потом будешь жалеть, – тихо говорит Чонгук.         Неприкрытая угроза, рвет что-то внутри Джина и он смеётся, но смех выходит сухим и почти истеричным.         – Знаешь, – говорит он сквозь смех, – у меня нет большего сожаления, чем называться твоим мужем.         На этот раз он вкладывает в движение все свои сил и отталкивает Чонгука с силой, и тот, к его собственному удивлению, отступает на шаг.         – Будь добр, держи свои руки при себе, – холодно добавляет Джин. – Ты ведь не знаешь, что может случиться с тобой однажды ночью. Я всё-таки хирург.         Он разворачивается резко, не оглядываясь, и наконец, уходит вверх по лестнице. Джин в своей комнате срывает с себя одежду. Всё летит на пол. Он идёт прямо в ванную, включает воду на полную и становится под душ, чтобы смыть следы чужих пальцев и прикосновений. К несчастью, после спаривания запах Чонгука отпечатывается на нём. Не так глубоко, как у омег, но достаточно сильно, чтобы сводить его с ума. Он чувствует навязчивый и тяжелый запах на коже, который невозможно смыть или стереть. Пахнуть кем-то другим Джин не хотел, но природа это жестокая ирония. Он трет кожу до покраснения и жжения, пока не чувствует тупую боль. Его движения резкие и нервные, будто он пытается стереть не только запах, но и все свое существование. Вода стекает по телу, но ощущение чужих пальцев не уходит.         Почему он не сказал Чонгуку правду? Потому что не захотел. Он не хочет впускать альфу в свою жизнь, ни под каким предлогом. Да, они женаты уже два года, но это никогда не было браком в привычном смысле. Они существовали рядом, как соседи: приветствия по необходимости, редкие пересечения, нулевая вовлечённость. До недавнего времени. Последние два месяца Чонгук стал другим. Он словно снимал маски одну за другой и показал Джину всё сразу: контроль, давление, холодную жестокость. Те черты, которые Джин больше всего ненавидел в людях. Он не знает, что стало причиной этих перемен. Но знает точно: ему это не нравится.         И вода, сколько бы ни лилась, этого не смывает. Джин ложится в постель и тяжело выдыхает, утыкаясь затылком в подушку. Запах Чон Чонгука никуда не ушёл. Он всё ещё здесь, будто въелся в кожу глубже, чем позволено. Джин морщится, медленно втягивает воздух и тут же жалеет об этом. Мысль о том, чтобы снова встать и пойти в душ, появляется почти сразу и так же быстро гаснет. У него просто нет сил. Операция длилась всю ночь. Часы под ярким светом ламп, когда время размывается в движениях, в рукахоблаченных в перчатки, которые измазаны в крови, в тихих и точных командах, в мониторах и датчиках, которые пищат на фоне. Он помнит, как немеют пальцы, как приходится заставлять себя моргнуть, выпрямить спину, удержать концентрацию, когда тело просит остановиться. Но в операционной нет места каким-либоэмоциям или желаниям. В операционной только холодный расчёт, точность и ответственность за чужую жизнь. И благодаря этому они справились, и пациент выжил, но надолго ли? Никто не знает ответ на этот вопрос.          Джин вышел из операционной опустошённым и выжатым до последней капли. Он закрывает глаза, чувствуя, как усталостьнаконец накрывает волной. Запах всё ещё раздражает, цепляется за сознание, но даже злость на него начинает притупляться. Мысли путаются, он ещё пару минут думает о том, что всё-таки нужно бы встать и пойти в ванную. Тяжёлый и глубокий сон приходит внезапно и он практически отключается даже не досчитав до десяти.   

***

      Чонгук снова и снова вбивает кулак в грушу. Кожа на костяшках давно саднит, но он не сбавляет темп. Металл цепи жалобно звякает, груша раскачивается, возвращается и тут же получает новый удар. Пот стекает по вискам, мышцы горят, дыхание рвётся, но остановиться он не может. Он ненавидит своего мужа. Того, кто сейчас мягко посапывает в своей кровати, в доме, который Чонгук охраняет лучше Голубого дома. Того, кто выглядит хрупким, когда спит, и опасным, когда бодрствует, но больше всего он ненавидит другое. Джин снова и снова спасает тех, кого Чонгук убивает. Его супруг дрожащий от усталости, с синяками под глазами, готов жертвовать всем: временем, сном, едой, собственным телом, лишь бы вытащить его врагов с того света. Людей, которых Чонгук вычеркнул.          Семьёй их двоих назвать нельзя. Они политический и холодный проект их кланов заранее обречённый на неудачу. Они с Джином слишком разные. До определённого момента между ними вообще не существовало точек соприкосновения. Всё изменилось, когда Джин вышел на работу после докторантуры в Китае и мир Чонгука начал давать трещины. Два года они жили идеально. Чонгук расширял зоны влияния, Джин мотался между Китаем и Кореей, и никто никому не мешал.         Они появлялись на приёмах рука об руку, такие безупречные и «влюбленные». Их называли парой, созданной на небесах и это всегда смешило Чонгука. Теперь ему не до смеха. Если правда всплывёт, его влияние пошатнётся. Если станет известно, что Джин систематически спасает его врагов – это будет выглядеть как подрыв власти, а слабость в их мире не прощают. Все будут смеяться, не над Джином, а над ним. Джин станет благородным хирургом, который «по-тихому» ведёт свою игру, а Чонгук – главой клана, который не способен удержать под контролем собственного мужа. В их мире это называется просто: гражданская война.         Чонгук с глухим рыком наносит последний удар. Груша раскачивается, он замирает, тяжело дыша, и стирает пот с лица тыльной стороной ладони.         – Разберитесь с этой проблемой, – говорит он, не оборачиваясь.         Джинён кивает, без вопросов и также тихо уходит. Чонгук остаётся один в зале, с пульсирующей злостью и мыслью, от которой его выворачивает: он может уничтожить любого врага, но не знает, что делать с собственным мужем.  

***

      Джин выходит из больницы и замирает. Машины с номерными знаками его мужа стоят слишком близко. Не одна и даже не две. Они практически окружают его автомобиль, будто выстраивая коридор. Чёрные, безликие, одинаковые, как молчаливое напоминание о том, кому принадлежит этот город. Он тяжело выдыхает, задерживается всего на секунду и продолжает идти. Джин прекрасно знает: никто ему ничего не сделает.          Он садится в машину, захлопывает дверь чуть громче, чем нужно, и сразу включает музыку на полную громкость. Бас давит на грудную клетку и на мозги, ровно настолько, чтобы не дать заснуть за рулём. Двигатель заводится, и он трогается с места. Он бросает взгляд на зеркало заднего вида и видит как машины едут спокойно, соблюдая дистанцию. У Чон Чонгука новая паранойя? Зачем столько людей? Джин и сам прекрасно справляется, но спорить он не будет. Это мелочь. Настолько незначительная, что не стоит его внимания. Или это попытка напугать? Возможно. У Чона мозг устроен сложнее и опаснее, и Джину не постичь этих лабиринтов.         После их последней стычки прошёл месяц. Пациент, за жизнь которого они боролись, умер. Что было ожидаемо. По всем медицинским показателям прогноз изначально был плохим. Даже если операция прошла идеально, это ещё ничего не значит. Люди с таким количеством политравм выживают редко. Они не ставили на его жизнь, когда брали его на стол, но и не имели права не бороться. Они сделали всё возможное, чтобы попытаться спасти. Такова работа и в этой работе не всегда побеждают они. Джин прекрасно знал, кем был тот человек и также прекрасно знал, кто с ним это сделал, но для него это никогда не было решающим фактором. И именно в этот момент до него, наконец, доходит. Поведение Чонгука резко ухудшилось с того самого дня, как Джин вышел на работу. Он резко съезжает на обочину и нервным движением выключает музыку. Тишина накрывает салон мгновенно. Машины позади делают то же самое, останавливаются, как по команде. Джин долго смотрит вперёд. Потом тихо и горько смеётся, но он заводит двигатель снова и выезжает обратно на дорогу. Ему плевать, что думает Чон Чонгук. В первую очередь он врач и только потом – муж одного мафиози. И именно это Чонгук, похоже, никак не может принять.

***

      Коридор больницы был пуст, кроме мерного света ламп. Чонгук тихо ступает, намереваясь увидеть Джина, которого не было дома двое суток. Когда он практически достигает нужного коридора, он видит того, кого искал. Его муж выходит из операционной. У него стеклянные, пустые глаза и бледное, почти безжизненное лицо. Когда-то белая одежда местами в крови, которая уже успела впитаться и засохнуть. Чонгук делает шаг вперед, когда на Джина налетает женщина, хватает его за костюм. Ее лицо перекошено от боли и слез, голос каждый раз срывается на истерически крик:        – Вы обещали, доктор Чон! Почему? Почему вы не спасли его?! Джин даже не двигается, а затем он медленно опускается на колени, руки ложатся на пол, пальцы широко расставлены для опоры. Голова наклонена к полу, лоб касается холодного кафеля. Тело дрожит, но он делает то, что в Корее считается глубоким и искренним извинением.       Чонгук замирает. Для него, для альфы, для лидера, для человека, который привык к власти – это невообразимо. Женщина следует за Джином, колотя его по спине и громко рыдая, пока охрана больницы, другие врачи и медсёстры не вмешиваются. Женщина цепляется за Джина, но ее силой уводят, ее голос гремит в коридоре все дальше и дальше. И как только коридор становится пустым, Чонгук слышит тихие всхлипы, видит трясущиеся плечи под хирургическим костюмом, руки всё ещё опираются на пол, лоб прижат к холодной плитке. Он никогда не видел, как плачет его муж и что-то в Чонгуке щёлкает. Это не просто злость, а странная смесь тревоги, ярости и неожиданного сочувствия. Он выходит из тени, подходит к Джину и стремительно поднимает его с колен, хватает его за руку и тащит в ближайший туалет.       Туалет почти пустой, холодный свет лампы отражается в блестящей плитке. Чонгук держит Джина за плечи, но его взгляд все еще пустой и стеклянный. Джин дышит медленно, грудь тяжело поднимается и тихо опускается.          – Что ты делаешь? – рычит Чонгук. Он не привык видеть Джина таким. –Падаешь на колени перед чужим горем! Ты не можешь показывать свою слабость!       Джин начинает дрожать, слёзы ещё не высохли, но он поднимает голову. Стеклянные глаза смотрят прямо в глаза Чонгуку, и там нет покорности, несмотря на усталость, боль и слёзы. Джин делает шаг вперёд, почти навстречу Чонгуку.               – На операционном столе остался ребёнок! – говорит он, срываясь на крик. – Пятилетний ребёнок! Ты понимаешь это? Это был ребенок, Чонгук! Ты бы не смел, заикнуться о слабости, если бы там остался твой ребенок. Ты можешь, командовать своими людьми, но не мной, потому что моя работа заключается в том, чтобы спасать жизни! – Джин продолжает, не отводя взгляда: – Мы женаты, но я не твоя собственность. Я не обязан жить по твоим правилам! Я не буду скрывать свои эмоции, если мне больно, а мне больно! Сейчас я ненавижу себя, больше чем ты меня, черт возьми!            Чонгук делает шаг назад, впервые на секунду теряя контроль. В нем просыпается смесь ярости и чего-то непостижимого для него самого. Он пытается что-то сказать, но понимает, что не может выдавить и слова. Мир вокруг будто останавливается. Слова Джина попадают прямо в грудь, оставляя пустоту, которую Чонгук не в силах заполнить. Он видит, как Джин опирается на холодный кафель спиной и тихо сползает вниз.        Тишина в туалете становится почти невыносимой. Её разрывает только их учащённое дыхание. Слова всё ещё гремят у Чонгука в голове, отдаваясь тупыми ударами где-то под рёбрами: «А если бы это был твой ребёнок?»         Он переводит взгляд на Джина. Тот сидит, слегка сгорбившись, прижав ладонь ко лбу. Дышит глубоко, размеренно, будто заставляет тело подчиниться. Будто медленно собирает себя по кускам. Проходит несколько секунд, когда Джин встает и выпрямляется, от сломленного, разбитого человека не остаётся ничего. Сейчас взгляд Джина холодный и отрезвляюще спокойный.          Он смотрит прямо на Чонгука и говорит:   – Ты, возможно, никогда меня не поймёшь. Потому что я не вписываюсь в твою картину мира, но здесь – мой мир. Моя работа важна для меня так же, как для тебя важна власть. И то, что мы по разные стороны, лишь доказывает это, – Джин смотрит внимательно, словно взвешивает каждую реакцию Чонгука. Потом добавляет, уже тише и жестко: – Я знаю только одно решение этой проблемы, – мгновение тянется бесконечно, и Чонгук будто чувствует то, что собирается сказать Джин. – Давай разведёмся.       Чонгук не сразу понимает, что именно произошло. Ворох эмоций практически сбивают его дыхание. Он привык к угрозам, ультиматумам, войнам, но не к тому, что его оставляют по собственной воле. И впервые за долгое время он понимает: это непросто просьба и не попытка сбежать. Это решение Джина.        – Нет, – коротко и твёрдо, говорит Чонгук. – Мы не разведёмся. –Джин остаётся неподвижным, ожидая продолжения.– Ты считаешь, что можешь уйти, – продолжает Чонгук, – что можешь бросить меня, просто так, после всего, что мы прошли, что мы потеряли из-за этого брака? – голос срывается, но он мгновенно сдерживает эмоцию. – Ты не понимаешь, но я не потерплю, чтобы ты уходил от меня, даже если мы будем существовать на разных орбитах.          Джин морщит лоб, но остаётся холоден, как лёд.         – Ты не можешь меня держать, Чонгук, – его голос ровный и все еще сдержанный. – Я не твоя игрушка и не твоя собственность.         Чонгук молчит, но его взгляд говорит громче слов, будто пытается прожечь Джина насквозь.         – Нет, – повторяет он, уже тише, но с абсолютной решимостью. – Ты моя ответственность, и если ты собираешься жить этой жизнью, – он делает шаг ближе, почти касаясь Джина, – то только со мной. И я не позволю тебе уйти.         Чонгук делает шаг ближе, почти касаясь Джина, но напряжение в воздухе разрывается внезапно.         – Джин, ты здесь? – голос снаружи, знаком Джину, Чонгук видит по реакции его тела.         Они оба оборачиваются, когда дверь открывается и в туалет входит Ким Намджун – старший коллега Джина, альфа, человек, который был наставником и просто хорошим другом.          – Намджун… – выдыхает Джин, слегка смущённый, но не теряющий контроля. – Простите, я… – начинает он, но Чонгук уже ощущает, как что-то щёлкает внутри него.         Каждое движение Намджуна, его уверенный, спокойный голос, лёгкая улыбка к Джину всё это начинает играть на нервах Чонгука. Он замечает, как Джин невольно расслабляется рядом с коллегой, как глаза его на секунду светлеют при разговоре. Чонгук делает шаг назад в тень, сжимая кулаки, давая Джину пройти.         – Пошли, – Джин мягко говорит Намджуну. – Всё под контролем, спасибо.         Намджун кивает, отходит, но бросает взгляд на Чонгука и он встречает его взгляд своими. Маленькая битва, которая не будет проиграна им. Никогда. Впервые осознанная ревность, смешивается с яростью и тревогой, делая его ещё опаснее.         Они уходят вместе, Джин слегка опирается на Намджуна, помощь коллеги кажется естественной, но Чонгук не может с этим смириться. Он остаётся в коридоре один, взгляд провожает уходящие спины, и впервые понимает: его контроль не абсолютен, и он этого не переносит. Внутри Чонгука что-то сдвигается окончательно: он готов сделать всё, чтобы никто и никогда не заменил его в мире Джина и если мир его супруга – эта больница, то Чонгук может обеспечить свое присутствие здесь.   

***

        — Что? — Хосок переспрашивает медленно, будто надеется, что ослышался. Чонгук смотрит на него прямо, спокойно, даже с ленивым любопытством, словно речь идёт о погоде, а не о собственной смерти. — Ты сходишь с ума? — голос Хосока становится резче. — Я не буду этого делать.         Отказ звучит громко и окончательно. Чонгук вздыхает, будто ожидал именно этого. Его рука скользит к кобуре быстрее, чем Хосок успевает что‑то понять. Холодный и привычный пистолет оказывается в ладони. Он делает короткий жест одному из охранников.         — Быстрее.         Охранник замирает, переглядывается с другими, но делает осторожный шаг.         — Но, господин Чон…         — Стреляй. Это приказ.         Чонгук вкладывает заряженный пистолет ему в руку и отходит на пару шагов назад, открывая грудь, как мишень. Его поза расслабленная, почти вызывающая.         Хосок резко подаётся вперёд:         — Чонгук, как друг тебе говорю — не играй с огнём.         Чонгук улыбается, уголками губ. И это улыбка человека, который уже всё решил.         — Всем выйти.         Приказ Хосока звучит глухо, но весомо. И люди, будто только этого и ждали, покидают амбар один за другим. Дверь захлопывается. Остаётся тишина и тусклый свет лампы под потолком.         — Что ты делаешь? — Хосок делает шаг ближе. — Объясни.         Чонгук смотрит на него долго. Внимательно. Словно оценивает, сколько правды можно позволить.         — Я хочу, чтобы ты застрелил меня.         Хосок моргает. Потом выгибает бровь. Потом трет лицо ладонью, будто пытаясь стереть услышанное.         — Зачем? — наконец выдыхает он. — Тебе нужна война? Ты можешь начать её иначе. Без этого цирка.         — Нет, — спокойно отвечает Чонгук и качает головой. — Не так.         — Тогда что? — голос Хосока понижается. — Что ты хочешь?         Чонгук делает шаг вперёд. Свет лампы режет его лицо пополам.          — Хён, — мягко говорит он. — Меньше вопросов. Больше действий, — он усмехается, почти игриво: — Или ты не хочешь? Если ты меня застрелишь, станешь следующим главой клана.         Лицо Хосока меняется мгновенно. Никакой шутки. Никакой улыбки.         — Чон Чонгук…         — Просто сделай это.         — Ты ненормальный.         — Возможно, — соглашается он легко.          Хосок делает шаг назад.         — Я не буду в этом участвовать.         Чонгук наклоняет голову, взгляд становится твёрдым, опасным.         — Тогда я сделаю это сам.         Он поднимает пистолет к груди и это ломает Хосока.         — Чёрт тебя побери…         Он выхватывает оружие из рук Чонгука одним резким движением. Руки дрожат всего долю секунды, а затем он делает два глухих и точных выстрела прямо в грудь. Чонгук падает на спину, ударяясь о грязный пол амбара. Воздух выбивает из лёгких и мир сужается до тусклой лампочки над головой. Кровь растекается под ним тёплым пятном, но он улыбается, потому что всё идёт именно так, как должно.