Болезнь не преграда дружбе.

Март — начало весны. Было очень хорошо: ярко светило солнце. Многие дети шли на учёбу с улыбками и ожиданием того, что скоро лето, каникулы, и можно будет не ходить на учёбу. Георгий тоже так думал и уже поскорее хотел утечь от этого коллектива, в котором он находился. Конечно, дети сейчас не самые добрые и не самые лучшие для общения и дружбы. Найти своего человека среди этой серой толпы очень сложно, а особенно когда ты совсем немного отличаешься от других. Тремор рук, тики, иногда редкие выкрики. Всё это мучило бедного Бештау, который на уроках иногда места себе найти не мог. Зато было весело другим: они не смеялись над его шутками, а смеялись над тем, как бедолага страдает от того, что в очередной раз ему защемило шею с громким хрустом. Конечно, самому Бештау было не особо смешно, но все эти писки, выкрики и удары по самому себе приносили забаву другим. Несмотря на всё это, занимался Гоша творчеством, ходил на актёрское и в целом хотел быть, грубо говоря, «звездой». Там он и познакомился с одним парнем из параллели, с которым стал ходить вместе.

***

Вечер. Отсидев несчастные 7 уроков, он сразу же прискакал к актовому залу, но обнаружил, что находится там один. Странно. Репетиция должна вот-вот начаться через час, даже чуть меньше. О переносе или отмене занятия ему никто ничего не говорил… а если говорить конкретно, его не было даже в чате. Странно. — Все разбежались? — спросил Джовхар, останавливаясь рядом. — Ой, Джовхар! — он радостно воскликнул, смотря на того и улыбаясь во все свои 32 зуба. Он был рад видеть своего друга, теперь хоть скучно не будет уж точно. — Как у тебя дела? Даже не виделись сегодня… — Ага, всё хорошо, — кивнул Джовхар. — У меня дел было много, не смог прийти, прости. Джовхар заметил эту улыбку — широкую, в тридцать два зуба, от которой у самого лица становятся теплее. Георгий всегда так улыбался, будто ничего не случилось. Джовхар молча встал рядом. Прислонился спиной к стене и сложил руки на груди. Солнце светило прямо в глаза, и он прищурился, но уходить не собирался. Если человек ждёт — пусть ждёт не один. Вроде друзья так и делают? Он откинул голову назад, прислонившись затылком к стене, и прикрыл глаза. Солнце сквозь веки светило оранжевым теплом. Джовхар открыл один глаз: — Как сам? — спросил он, даже не уточняя, о чём речь. Гоша всё поймёт сам. — Всё хорошо, — обобщил всё своё состояние и выдал обычное «всё хорошо», которое он говорил всегда. — Сегодня правда обижали, ударили сильно очень. Бок болит теперь… Сказали, в шутку, поэтому я как-то даже и не знаю… Джовхар слушал, не перебивая. Выдавливать из себя улыбку на «всё хорошо» он не стал — оба знали цену этим словам. Вместо этого он продолжал смотреть вперёд, на мутное окно в конце коридора, за которым плыли облака. — Болит? — спросил он, наконец поворачивая голову. Взгляд у него был тяжёлым, не злым, а внимательным. Джовхар никогда не шарахался от чужой боли. Он смотрел ей прямо в лицо. Георгий тоже смотрел, искал, наверное, там подвох. Но не находил. Очень жаль. — Немного. Тишина наступила недолгая. Послышалось, как курчавый дёрнулся пару раз, отводя челюсть в сторону и закатывая глаза до боли и звёздочек в глазах. Это уже болело сильнее. Джовхар услышал этот тихий сдавленный звук — что-то между писком и всхлипом, который вырвался у Георгия против его воли. Плечо того снова дёрнулось, и Бештау на секунду зажмурился, будто пытаясь спрятаться от самого себя. Они оба знали, что спрятаться не выйдет, всё-таки это выглядит жутко. — Слушай, — сказал он, поворачиваясь к Георгию и чуть склоняя голову к плечу. — Час ждать — это долго. Пойдём в столовую, я чай хочу. И ты, наверное, тоже. Там сейчас никого, все разбежались. — Он не спрашивал, хочет ли тот. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась та спокойная твёрдость, что не терпит возражений. — Или если болит сильно, можно в медпункт зайти. Я подожду. — Джовхар не смотрел на Георгия с жалостью. Он смотрел как на равного. И давал ему выбор — но в любом случае оставался рядом. — Пошли в столовую, в медпункте они ничего не сделают. — Отрицательно покивал головой и встал, поправляя рубашку. И правда, в медпункте они ничего не сделают. Это должны делать родители, которые, к сожалению, на сына в этом плане, мягко говоря, смотрели сквозь пальцы. На болезнь глаза закрывали, говорили, что само пройдёт. Но становилось хуже, и это все видели, просто не хотели принимать факт ухудшения ситуации, а может, просто не видели проблему.

***

Они спустились вниз, в светлое и просторное помещение. Бештау полез в карман в поисках мелочи. И нашёл. На чай с булкой хватит точно. Джовхар оглядел светлое помещение столовой. Пусто, только буфетчица протирала стойку. Свободно, что было очень хорошо, — мешать им никто не будет. — А ты что хочешь? — поинтересовался Гоша, заглядывая в алые глаза чеченца. — Я булку с чаем, — ответил тот, не раздумывая. — Мне хватит. Но взгляд его скользнул по витрине. Пирожки с картошкой, булочки с маком, ватрушки. И он вдруг подумал о том, что этот «чай с булкой» — возможно, единственное, что Гоша сегодня ел нормальное. Потому что дома... про дома он уже понял из обрывков разговоров. Джовхар полез в свой карман, достал смятую тысячу рублей, положил на стойку. — Два чая, две булки. И возьми себе что-нибудь ещё. Я угощаю. — Он не смотрел на Георгия, чтобы не заставить того смущаться. Просто подвинул деньги ближе к буфетчице и добавил: — Отдашь, когда разбогатеешь. А пока я заплачу. Конечно, блондину было неудобно, но он лишь молча кивал и соглашался. Свою мелочь убрал обратно в карман. Он взял немного еды. Суп да картошку с котлетой — всё-таки и правда хотел очень есть. Уселись парни у окна, где очень красиво светило солнце, и рыжие волосы Сунжи словно стали медными. Захотелось даже их потрогать. — Вот, мне так твои волосы нравятся. На солнце блестят как-то по-особенному. Не то что у меня — мочалка на голове! — И пальцами оттянул один свой завиток, выпрямляя его, а после отпустил. Тот же сразу свернулся обратно в почти что послушный локон. Джовхар опустил взгляд в кружку с чаем, когда услышал про волосы. Не потому что смутился — он вообще редко смущался, — а потому что не знал, как реагировать на комплименты. Особенно такие, прямые, тёплые. Чеченец откусил от булки, прожевал, не торопясь. Солнце действительно било в окно так, что его рыжие волосы горели, как осенние листья на просвет. Знал это. Дома мать иногда говорила: «Весь в отца, такой же рыжий». Но от Гоши это звучало иначе. Не как про внешность ради внешности, а как будто тот замечал что-то важное, что сам Джовхар в себе не видел. Повернул голову, посмотрел на светлые, чуть спутанные волосы друга. Тот вечно их взъерошивал, когда нервничал — от тиков или от того, что слишком много думал. — У тебя не мочалка, — сказал он ровно, без попытки приукрасить. — Мягкие просто. И кудрявые. Такие... живые. — Он снова отвернулся к окну, потому что говорить красиво было не его навыком. Джовхар вообще был человеком действия. Сказал — значит, подумал. И ему самому стало немного не по себе от того, что он это вслух произнёс. Когда комплимент ему сказали, щёки веснушчатые улыбнулись и заметно покраснели. Ему было приятно слышать комплименты в свою сторону, ибо те были настолько редкие, что и представить сложно. Приятно. — Ешь давай, — буркнул он, пододвигая тарелку с картошкой ближе к Георгию. — А то остынет. Тишина в столовой была почти полной. Только буфетчица гремела посудой у себя за стойкой, да за окном крикнула ворона. Джовхар допил чай, поставил кружку и вдруг спросил, глядя прямо перед собой: — Ты на репетицию чего пришёл? Если всех разогнали? Или у тебя не спросили? — Вопрос был не праздный. Он знал, как иногда в этой школе «забывали» предупредить Гошу о переносах. Как «случайно» оказывалось, что собрание в три, а ему сказали в четыре. Джовхар не любил делать поспешных выводов, но за полгода их странной, тихой дружбы насмотрелся достаточно. Услышав, что репетиции не будет, он остановил взгляд на том на какое-то время, а после досадливо опустил взор бирюзовых глаз обратно к себе в тарелку. Ему снова не сказали. — Наверное, сказать забыли. — Пожимает плечами и рукой дёргает, чуть ли не смахивая чашку с чаем на пол. Хорошо, поставил на середину стола. Бештау всегда пытался найти оправдание тем, кто плохо к нему относился. Снова ударили? Наверное, сделали в шутку и не специально. Отобрали еду? Гоша уж и не был таким голодным. Не сказали про репетицию, соврав преподу, что он заболел? Наверное, забыли. Таких случаев много, по пальцам не перечесть, и о многом он не говорил чеченцу. Например, про то, что у него забирали еду. Боялся, когда его кто-то защищает, думал, что будет только хуже. Джовхар заметил, как покраснели веснушчатые щёки друга. Заметил, как тот опустил взгляд. И ничего не сказал на это — не потому что не понял, а потому что не хотел смущать ещё сильнее. Комплименты давались Георгию тяжело. Как и вера в то, что кто-то может говорить искренне или помогать. Он смотрел, как друг ковыряется в тарелке, как не поднимает глаз. И понимал: это не первая «забыли». И не последняя. Джовхар знал, что Гоша много о чём молчит. Не потому, что не доверяет, а потому что привык справляться сам. Или не справляться, а просто терпеть. Терпеть — это было по-своему мужественно, но Джовхару от этого становилось тоскливо. Отодвинул свою пустую тарелку, положил локти на стол. Солнце теперь било ему прямо в затылок, но он не шелохнулся. — Это не «забыли», Георгий, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы буфетчица не слышала. — Это сделали специально. Ты сам знаешь. Замолчал, давая словам осесть. В столовой было тихо, только вентиляция гудела где-то под потолком. Джовхар выпрямился, откинулся на спинку стула и вдруг сказал, глядя куда-то мимо друга, в стену за его спиной: — Знаешь, у нас в Чечне говорят: «Если человек не поднимает голову — ему кто-то на неё наступил». Я не знаю, кто наступил тебе. Но я рядом не для того, чтобы смотреть, как тебя топчут. — Повернул голову, встретился с бирюзовыми глазами Георгия. Тяжело. Спокойно. — Поэтому, когда в следующий раз кто-то «забудет» тебе сказать или «в шутку» ударит — ты мне скажешь. Не чтобы я разбирался. А чтобы я знал. Договорились? — Он не спрашивал разрешения. Он просто ставил перед фактом. — Я скажу. Просто, ну… — Он мнётся, хочется сказать все свои недовольства, но стыдно, стыдно показаться слабым. Хотя он и так слаб. — Я же ничего плохого людям не сделал, чтобы ко мне так. Я наоборот старался быть тем, кого могут любить. Конфеты приносил, угощал к своему дню рождения — и всё равно я плохой только из-за того, что я просто болею и чем-то отличаюсь от других. — Вилкой разламывает котлетку и накалывает кусок, который кладёт себе в рот. Невольно наворачиваются в уголках глаз слёзы, которые он так не хотел показывать. Тянется к салфетке, которую сминает и промокает глаза, а после убирает в карман брюк. Позор. Джовхар слушал, не перебивая. Каждое слово Георгия падало в тишину столовой, как камень в воду, с глухим, тяжёлым звуком. Конфеты. День рождения. «Старался быть тем, кого могут любить». От этого хотелось сжать кулаки так, чтобы костяшки побелели. Рыжий не перебил. Не сказал «не плачь» или «всё будет хорошо». Потому что это было бы ложью, а Джовхар не врал друзьям. Особенно тем, кто и так каждый день слышит фальшь от всего мира. Он видел, как дрожат ресницы Георгия, как тот тянется к салфетке, прячет мокрые глаза. Видел сломанный кусок котлеты на тарелке, который так и остался лежать, — аппетит пропал, это было понятно. Сунжа протянул руку через стол. Не для того, чтобы похлопать по плечу или пожать ладонь — это было бы слишком. Просто положил свою широкую ладонь рядом с тарелкой Георгия. — Ты не слабый, Георгий. Слабый тот, кто бьёт того, кто не может дать сдачи. Слабый тот, кто смеётся над тем, кто отличается. А ты… ты каждый день встаёшь и идёшь туда, где тебе больно. Это не слабость. Это сила, которой у них никогда не будет. И не надо быть удобным. Не надо носить конфеты тем, кто тебя не заслуживает. Ты не «плохой». Ты просто чужой для них. А быть чужим для стада — это не недостаток. Это их тупость, а не твоей болезни. Встал, забрал их подносы, отнёс к стойке. Вернулся, сел напротив. Солнце уже сместилось, теперь светило в бок, и тени от решёток на окнах легли полосами на пол. — Знаешь, — начал он почти небрежно, будто вспомнил что-то обыденное, — у меня дома проблемы. Отец… считает, что я должен быть тем, кем он хочет. Не спрашивает, что я хочу сам. Давит. Иногда так, что дышать нечем. Он сказал это просто, без надрыва. Джовхар не привык жаловаться. Но сейчас, глядя на друга, который только что чуть не расплакался за обедом, он понял: иногда единственный способ показать человеку, что он не один, — это открыть свою собственную душу. — Я не рассказывал никому, — добавил он, встретившись с Георгием глазами. — И не потому, что стыдно. Просто не было человека, который поймёт. А теперь есть. Помолчал секунду, потом усмехнулся уголком губ — редко, очень редко он позволял себе такое. Бештау в свой очередь улыбнулся по-доброму и даже слегка задумался, опуская глаза в пол. Было приятно осознавать, что он не один, есть люди, которые всё-таки могут его понять и принять. Наверное, это было самое важное в жизни больного подростка с большим желанием найти себе друзей. — Так что не ты мне должен. Я тебе должен. За то, что ты тоже просто сидишь рядом. И не бежишь, когда я молчу три дня подряд. В дверях столовой показалась фигура учительницы, которая махнула рукой: — Георгий, ты чего здесь? Репетицию перенесли на завтра, я же в группе писала. Джовхар медленно повернул голову. Посмотрел на женщину. Взгляд был тяжёлый, как свинец. — Не писали вы ничего, — сказал он ровно. — Проверьте. Мы только что проверяли. Учительница смешалась, что-то пробормотала про ошибку и быстро вышла, стуча каблуками по плитке. Звук лишь стихал где-то вдалеке, и «цок-цок» становилось всё тише. Джовхар повернулся обратно к Георгию. В его глазах не было торжества. Только горькое подтверждение. — Видишь? Даже учителя. Забывают. Технически. — Вставая с места, поправил на себе рубашку. — Пошли. Провожу тебя домой. Хватит на сегодня школы. — А ты? — тихо спросил Гоша, всё ещё глядя в стол. — А я… — Джовхар засунул руки в карманы, — я сегодня тоже решил, что с меня хватит. Скажусь больным. Пойдём. Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, и воздух стал прозрачным, холодным. Весна только начиналась. Было слышно, как птицы поют где-то ближе к домам. Блондин делает глубокий вдох грудью и улыбается, оглядывая знакомые ему улицы. Хоть завершение вечера было странное, но оно определённо хорошее, и, если быть честным, он много для себя открыл и понял. Плохие люди будут всегда. Не каждый сможет понять чужую особенность, которая приносит боль самому человеку, и это совсем не смешно. Отбирать еду у тех, кто слабее, вовсе не правильно, и молчать об этом не нужно. Скорее всего, если бы Гоша не подружился с тем, он так бы и продолжал всё это терпеть и изредка плакать дома перед выходом с мыслями о том, как бы снова поесть в тишине и, главное, одному. Джовхар правда научил его жизни и показал, что жизнь бывает намного жестче, чем кажется. Но когда ты не один, тебе проще. Ты знаешь, куда идти, если тебе плохо. Ты знаешь, у кого попросить совет или двести рублей на упаковку любимых круассанов, которых захотелось поздно ночью. Дружба — это сложно. Особенно когда твой друг часто страдает от боли по всему телу. В эти моменты Сунже всегда хотелось быть рядом. Хотя бы морально.