Последний рубеж и первый этаж

— Я люблю тебя. Будем встречаться, Хенджини? — Фраза сожгла все, что было внутри Хенджина настроено годами. Все стены, мосты, улицы: весь его мир, ибо построен он был из дерева. Был хрупок, нежен и чувствителен. Хван сам строил его, по палочкам, бревнышкам, стирая руки в кровь, вытаскивая занозы. Но от милого обращения крутило в груди теплый ком и в глазах стояли слезы. Чан не извинялся, он взял его за руку и предложил построить мир заново. Их общий мир: город, стены и фонтан в центре площади. Хеджин согласился, а может зря?

***

— Я приду позже... Занят немного. Извини.. Пока...— Третий раз за неделю. Снова гудки в старом самсунге, цвета бархатной розы. Хенджин любил красный цвет за яркость, эмоции, насыщенность. Любил и черный за некую грубость, но тепло, скрывающееся внутри. Возможно Хван сам был таким: замкнутым, неуверенным, но до жути чувствительным. Он сам не знает. Не знает и Крис. За месяц их отношений у возлюбленных было всего две встречи. Да и те были у подъезда старой хрущевки в которой жил Хван, такой же серой, невзрачной как и вся жизнь младшего. Хенджин хотел бы встретиться, хотел бы поговорить. Может зря согласился и дал бегающему за ним парню надежду. Ложную, липкую на ощупь и склизкую как сопли в горле после истерики. Хенджин знает какого это.. Сжав устройство длинными пальцами в кармане серой, немного грязной кофты, он шел, сам не зная куда. Куда приведут ноги. Они у Хвана кстати длинные, но не сильно — едва достает до носа Чана. Тот все же выше, да и накаченный, и красивее. Зачем только влюбился в угловатого, несуразно высокого Джинни? Хенджин пинал камушки, пока шел по разбитой дороге. Асфальт уже года как четыре нужно поменять, а рабочие только головами машут, да лапшу на уши вешают. Уроды. Особо крупный камешек, что попался под ноги, больно впился в пальцы, перед полетом в ближайшую яму. Хван выругался. Он в последнее время часто ругался. Хенджин хоть и возможно слабохарактерным кажется, внутри имеет стержень, пусть старый, исколеченный и согнутый в три погибели, но имеет. И даже шрамы на нем старые не смогут помешать Хвану жить дальше, выучиться и уехать отсюда. Подальше от пьяного отца, глупых доебок матери и долбанной пятиэтажной серой массы. На улице медленно темнело, в глазах тоже: Хенджин не помнит, когда последний раз ел, может вчера. Хотя можно догадаться, что парня деликатесами не балуют: ребра торчат, руки как сухие ветки мертвого дерева. Глаза всегда потухшие, возможно, из-за непрекращающихся ночных истерик. Выгорел Хенджини. Теперь и не рисует даже. Хотя очень любит. Хван вообще очень творческий: один раз пьяная мать говорила, что маленький он разрисовал дверь в гостиную, и она хотела утопить мальчика в ванне, но была в хлам и смогла доползти лишь до коридора, после чего отключилась. По ее словам это спаслу Хвану жизнь, он должен быть благодарен ей, что не убила. Эта история сильно засела глубоко в мозгу, во время истерик царапала кривыми когтями сознание, била кулаками и трясла, трясла, трясла.. Как в лихорадке. Но рисовать Хенджин продолжал, это было его отдушиной, в некотором смысле даже успокаивало его. А об отце и говорить нечего. Хенджин болсяя его. До дрожи и хрипа в саднящем горле. Боялся ножа, когда глава семейства резал старый сыр, чтобы закусить очередную полторашку «Кремлёвского» пива. Боялся, что ночью прирежут, ведь ненавидят до скрежета зубов. «Хорошая» дорога кончилась — начиналась плохая. Даже ужасная: ямы, овраги, демисезонные лужи, что не высыхали, казалось, даже в мороз. Шнурки старых красных кед цеплялись за ветки и правая нога уже промокла, но Хвану было плевать. В груди горела непонятная то ли злоба, то ли страх. — И пусть не отвечает. Нужен он мне! — Со злостью парень пнул камень, в воздухе повис звук хруста косточки. Слёзы покатились по впалым щекам. Он остановился и огляделся: тишина, солнце почти скрылось за горизонтом. Нужно идти домой, скорее. Но домой не хотелось. Хенджина трясло. Он рыдал навзрыд, сморкаясь в оторванные на месте листья вишни. Откуда она вообще тут взялась. Да и где он вообще? Места эти незнакомые, хотя такие же темные и серые. Пиздец. В груди бешено стучало сердце. Поздняя осень горела вовсю вокруг(вот бы сгорел и сам Хенджин вместес ней): красила старой кистью прелые листья на земле. Травила несчастных насекомых начинавшим набирать обороты холодом, к которому младший уже привык, руки всегда мерзли, а греть никто не хотел. Темнота подступала, языками щекоча носки кед парня. Ветки, что находились поодаль превращались в костлявые руки, тянущиеся за несчастной душонкой Хвана. И он бы отдал.. Отдал свою жизнь лишь бы наконец обрести покой. Он так устал. Всхлип за всхлипом. Рукава кофты мокрые от слез и соплей. Глаза распухли и заплыли. Пальцы трясутся, как и коленки. Хенджин не понимает в какой момент достает телефон и печатает контакту «Чани» сообщение: «Мне страшно». Не помнит как куда-то побежал, предположительно назад. Ориентация в пространстве — не знаем, не слышали. Зато прострация — наше все. А ветки хлестали по лицу, цепляли развязанные шнурки и пытались удержать хрупкое тело в густой черной массе. Ночь пришла. Такая темная, холодная. В густом переплёте с дождём и запахом гнилой листвы. Хенджин задохнулся. Воздух, холодный как лёд, резал горло. Кровь вперемешку со слюной холодила стенки глотки. Пар вылетал из распахнутых, искусанных губ клубами, ненадолго, на пару секунд грел кожу замерзших от слез щек и исчезал. Ускользал, как счастливый момент. Поздно заметив перед собой крупное бревно, Хван тормозит. Возможно это и спасает от перелома позвоночника. А возможно спасает крупная гнилая ветвь дуба, за которую удачно цепляется рукав кофты и рвётся по шву. Холодный воздух проникает под рваную ткань и лижет ребра под тонкой кожей. Хенджин оглядывается: положение хуже некуда. Он буквально повис на собственной кофте, одна нога в воздухе, другая упирается в мягкую и противную землю. Он плачет громче, будто кто-то способен услышать. И порывы все холоднее, и громче завывает что-то над ухом. И с каждой секундой, проведённой здесь Хван думает что потеряет сознание, умрет от переохлаждения. А может оно и к лучшему? Труп его найдут поутру какие-то обдолбанные подростки. Пофоткаются, скинут во все паблики телеграмма с самым уебищным заголовком и только потом вызовут ментов: двух жирных, ленивых мужиков, единственных в их участке, которые хотят только жрать и бухать водку в участке. Кое-как, пробираясь сквозь ветки, перетаскивая свои толстые сальные туши через бревна, они подойдут к синему трупу, к пацану лет девятнадци их мнению. Что-то запишут в бумажку, оцепят три метра вокруг тела старыми, грязными липкими лентами в чёрно-желтую полоску и уйдут также нелепо и медленно. Слезы кончились. Хван хныкал и хрипел. Пальцы немели от холода и мышцы почти не сгибались. Он попробовал помотать ногой, но не получилось даже продвинуться куда-либо. Он опустил голову, сил держать ее больше не было, в глазах рябило, хотя возможно он просто устал смотреть в непроглядную темноту, пожирающую деревья. Хенджин безысходности он стал шептать в пустоту бессмыслицу, не думая о том, что кто-то услышит. Просил прощения у отца, матери, сам не знал за что.. Хван плакал. Часто. Но не был нытиком. И не понимал, почему вдруг сейчас слезы уже высохли, но соленые дорожки все еще стягивали кожу худых щёк, почему он сейчас шепчет «Отче наш» в темноту, сбиваясь и кусая кровавые губы. Думает Бог его спасёт? Бог давно оставил эти гнилые места. Махнул тяжелой рукой и забыл. О всем: Хенджине, других таких же подростках.. Хван закрыл глаза. Сил дрожать от холода тоже уже не осталось. В голове одна мысль о скором конце. Единственное желание — чтобы побыстрее и меньше боли.

****

— Тише, милый, тише.. Вот так, все хорошо.. Прости меня.. Прости.... Шепот был ласковый, нежный. Опалял горячим дыханием ледяные плечи. Стало вдруг легче немного. Но глаза открываться не хотели, будто боясь увидеть перед собой нечто новое и неизвестное. Возможно, необычайно красивое или ужасно уродливое. Мягкое, будто старый воск от свечи, сознание, рисовало образы ангелов, серафимов. Они все представали бледнокожими, в белых одеждах, с холодными руками и босыми ногами. С пушистыми крыльями за спиной. С нимбами над аккуратными головами. — Милый.. Милый.. Слышишь?.. Все хорошо.. Прости.. Прости... Прости... Голос шептал, почти плача. Дышал сбивчиво, рвано. Глотая воздух комками. Просил, умолял простить его. Хван недоумевал: ангел ему ничего не сделал? За что его прощать? Он извиняется за непростую жизнь, что когда-то подарил Хенджину? За испытания, боль, страх, грусть, апатию, депрессию? А? — Все наладится.. Все наладится.. Все наладится... Все наладится.. Как мантру шептал голос. И как будто сгорал в густой тишине, что укутала Хвана в свои объятия. А потом снова возрождался, как Феникс и просил, говорил. Этот ангел немного нервный.. Возможно, это его первый день и Хаан, первый посетитель врат в рай.? А он даже не думал куда попадет. Хотя за свою никчемную жизнь он мало чего успел сделать: разве что кормил бездомного кота Мяту у местного магазина(как он будеттам без него?), рисовал одноклассниц в колледже, сидя на паре, а потом раздавал рисунки. Но и плохого натворил: например, Чану дал согласие на отношения, вроде как даже влюбился по уши, а вдруг умер.. Какого теперь Крису? — Почти все.. Потерпи... Прости, малыш.. Голос подозрительно похож на Чанов. Очень похож. Нотками грубости и некой мягкости, что контрастировала в старшем с невероятной филигранностью. Хвану хотелось бы, чтобы Бан стоял у ворот рая. Хенджин сказал бы ему, что умер случайно, извинился бы тысячу и один раз. Обнял бы может.. На прощание.. Хоть раз поцеловал.. Тепло горячей массой окутало пальцы рук. Плечи тоже начали согреваться. Это ли не рай? Его нанец согреют и примут в свои ряды мертвые души. Но холод чужой ладони на лбу оказался подозрительно настоящим. Реальным что ли? И все вокруг вдруг почернело. Стоило только Хвану задуматься о нереальности мира. Все исчезло. Но страшно не стало, наоборот, спокойно. Ребра больше не грыз порывами леденящий ветер. Пальцы больше не морозились. Работа мышц возвращалась в норму. Глаза потихоньку разлеплялись. Сначала узкие щелки. В которых нельзя было различить нормально объектов. Потом пошире. Все стало размыто, но обретало реальность. Еще шире. Левый глаз нооровил снова закрыться, но Хван судорожно раскрывал их дальше, боясь упустить свой шанс на новую жизнь. И наконец раскрыл полностью. Мир приобрёл чёткость. Он стоял. Ему тепло. Колени и губы трясутся. Его кто-то обнимает. Ему хорошо. Хочется думать, что это не сон. Человек, что обнимал его вдруг резко отстраняется, но руки со спины не убирает, заглядывает в бледное лицо, шепчет извинения, машет головой, и снова обнимает. —Хенджини.. Я так виноват.. Прости, милый... Чан? Откуда он здесь? Такой реальный, теплый. Хенджин теперь точно проснулся. От кошмара, ужаса, что пережил, кажется, час, два назад? Неважно. Его губы слиплись, ресницы трепетали на ветру. Руки сжимали чужую толстовку в сантиметрах от его тяжело вздымающейся груди. — Чани? — Сказал Хенджин и сам испугался своего голоса, такого неестественно охрипшего. — Да, Хенджини. Прости меня пожалуйста.. Я как только увидел.. Сразу к Минхо, знаешь, он же в компьютерах шарит. В-вычислил тебя, нашел твою локацию и я сразу сюда.. Милый.. Прости.. — Тараторил Чан, все сильнее прижимая к себе Хенджина. — Я же знаю, что ты темноты боишься и бросил тебя. Прости, милый... Прости за все... Я не сбежал, я просто.. Испугался, я хотел обдумать все, не хотел тебя травмировать.. Я...— Чанов монолог прервал, теперь уже не такой охрипший голос Хвана. — И ты думал, что если месяц будешь меня избегать, то не травмируешь? — Да! Я такой идиот. Хенджини, прости, прости, прости... — Чан всхлипнул, пытаясь не заплакать. Но слёзы уже чертили мокрые дорожки по щёкам. — Тогда зачем признался в любви, если не уверен? Чан молчал, только руками вытирал лицо. — Зачем предложил встречаться, если начал игнорировать? Зачем все начал?! — Хван слегка повысил голос. Чан оцепенел. А что? Хенджин имеет право знать правду, пусть она будет горькая на вкус. Он ведь все таки любит Чана. Возможно чувство просто сидело глубоко в душе, не давая вздохнуть, ответить, да вообще сказать что-либо. Но сейчас оно наконец выползло наружу, сломав при этом часть ребер и разорвав кожу, но вылезло. Хван смотрел в лицо напротив, надеясь увидеть там желание все начать сначала. Смутный страх, что его снова оставят начал жрать мозги. Сердце билось сильнее. В глазах плясали черное белые пятна. — Я люблю тебя, Хенджини. Возможно, по настоящему это понял только когда надолго остался без тебя.. — И наклонился вперед. Глаза Хвана постепенно закрывались. Мягкий поцелуй таял на искусанных губах. Крис прижимал ближе, думая, что младший все еще мерзнет. Теперь уже Хенджин оцепенел. Стоял, пошатываясь. Чувства переполняли изнутри, плескались и разбрызгивалось внутри худого тела. Воздух вокруг побелел, хотелось упасть в обморок. Голова кружилась. Руки сами потянулись к лицу напротив, Хван из последних сил притянул его ближе. Чан осторожно языком слизывал кровь с чужих губ. Ему не противно — пролетело в голове. Да куда уж хуже? Хенджин весь грязный, будто в глине валялся: видимо ночью пошел дождь, когда он отключился. Вокруг все также темно — примерно два часа ночи. Но звезды сияли ярче, чем обычно. Воздух кончился, Чан отлепился от чужих губ. Но снова поцеловал в лоб, щеки, шепча что-то невнятное, понятное лишь ему. — Чани? — Милый, Хенджини, прости меня.. Прошу, только не уходи.. Я люблю тебя.. Люблю..— Плакал старший, утыкаясь в худое плечо Хвана, вдыхая запах его кожи, такой родной, пусть с примесью земли, дождя и страха. — Тише, Чани. Я никуда не уйду. — Руки младшего аккуратно гладили взлохмаченную макушку Криса. Укладывали волосы, заправляя отросшие прядки за уши. Чан плакал долго. Всхлипывал, чувствуя вину. А если бы он ее успел? А если бы уснул этой роковой ночью, то потерял бы Хенджина. Потерял бы все. Из-за своей минутной слабости.. Как он вообще мог так поступить? — мысли жрали сознание, пинали друг друга и они стукались о черепную коробку изнутри, заставляя голову гудеть от боли и страха. — Чани, все.. Успокаивайся, Чани. Все хорошо. Я здесь, я рядом. — Хенджин больше не дрожал. Ему было не страшно. Чан дрожал. Но тоже не боялся.

****

Когда они вышли из зарослей по маршруту, построенному Минхо для Чана, на улице сошли первые звезды. Рассвет начинал зарождается. Бог пустил ярко-красных коней по небу, заставляя жаркое зарево морить луну и та сдавалась потихоньку, давая бразды правления солнцу. Хенджин глянул вверх. Все еще темно-синее небо теперь мешалось с красно-желтыми каплями утра. Красиво. Чан то и дело оборачивался на Хвана, пока тот аккуратно обходил каждую ветку — не было сил поднимать ноги. И старший решил помочь, подняв Хенджина на руки и удивившись, что его вес не превышает и шестидесяти килограмм. Тот конечно отпирался, но усталость взяла свое. Теплый ком в груди грел, сознание ушло на перерыв, оставляя мысли наедине с телом. Стало легче дышать. Хван уснул, пока пальцами сжимал чужую толстовку, словно боясь, что Чан исчезнет. Спал недолго. Но спокойно и крепко. И даже когда Чан разбудил его, не мог сразу проснуться. Перед глазами стояла знакомая до боли, до дрожи пятиэтажка. Кусок уродливой серой плоти, среди других таких же кусков. Захотелось плакать. Крис осторожно поставил Хенджина на ноги, поправляя свою куртку на чужих плечах. Хван схватился за плечо напротив, чем напугал до этого спокойного Чана. В глазах медленно зрели кристаллы льда. — Хенджини, ты чего? — Он удивился так искренне, что младший на секунду успокоился, но тревога вернулась с новой силой. Большой волной смывала все счастью, что успело накопиться в душе Хенджина. — Я не хочу домой. Я не хочу туда. Не хочу. Я боюсь. Я не хочу. — Он опустил рукав чужой толстовки, закрыв ладонями лицо. Сам себя ненавидел за проявление слабости и горел изнутри, рвал свои ребра. Просто минутное зрелище, потом он успокоится и пойдет «домой», интересно, мать опять будет бить его? — Милый, тише. Я не оставлю тебя с ними. — Чан отнимал худые руки Хвана от заплаканного лица. Младший смотрел на него с неким недоверием. Зачем же тогда они пришли сюда? Или Крис просто привёл его и снова сбежит? — Твои вещи. Их нужно забрать. Я не знаю, что тебе нужно, но точно знаю, что у тебя есть мольберт и картины, а один ты их не утащишь. — Что...? — Хенджини. Я же один живу. Помнишь, дом на окраине поселка? Он мой. Родители живут в другом городе уже как год, возвращаться не планируют. Я думаю твои прекрасные картины только украсят мое жилище. — Он улыбался. До боли в губах широко. Демонстрируя милую ямочку на правой щеке. — Я буду жить у тебя? Навсегда? — Нижняя губа тряслась, мешая говорить. Руки дрожали. Мозг отказывался верить в происходящее. — Ну да. Потом ты закончишь колледж и мы уедем отсюда, пока не знаю куда, но уедем, обещаю. — Но как же мы будем? Я не работаю, возможно смогу конечно..— Тихую речь перебил негромкий смех Чана. — Хенджини, я работаю. Смогу нас обеспечивать. А теперь давай быстрее за вещами, пока эти люди не проснулись. Ты же на первом этвже живешь? Собирай все в рюкзак и побежали отсюда. — Старший пошел к подъезду, потянув за собой Хвана. — Я люблю тебя, Чани. Я так люблю тебя. Спасибо тебе. Спасибо. —Я тоже люблю тебя. Малыш Хенджини. Идем. Дверь старого подъезда хлопнула. Улица медленно просыпалась. Солнце горящим кругом поднималось над кронами деревьев и скрывалось за дождевыми тучами. Морило. Точно не избежать ливня. Но так даже лучше: Хван нарисует радугу, стоя в чужой футболке на террасе, ветер будет гулять в его волосах, щекотать голую шею. А Чан принесёт из дома его любимый зелёный чай, поставит кружку тихо на столик, рядом с грязной жестяной банкой из-под консервированных персиков, которая служит местом омывания грязных кистей. Будет наблюдать из-за спины, как на холсте появляются новые мазки, дополняющие нанесенные до этого. А новая картина будет аккуратна покрыта после высыхания лаком и подвешена на верёвочки в длинном коридоре дома Чана. После дождя будет сладко пахнуть мокрой землей и грибами. Близтекущая река в парке будет журчать громче, чем обычно и ночь будет светлее. А Хенджин больше не будет бояться темноты. И встречая рассвет Чан будет сочинять ему стихи, целуя в губы, наблюдая за смущением младшего.