Лето без галстука

Июль стоял на редкость душный. Лагерь «Заря» раскинулся на берегу Оки — сосновый бор, две полосы турников, стадион с облупившейся разметкой и столовая, пахнущая киселём и жареной картошкой на сотню метров вокруг. Каждое утро начиналось с горна и криков «Заря!» в исполнении самых бодрых пионеров. Каждый вечер заканчивался отбоем и храпом в палатах, где на двадцать человек работал один вентилятор. Для Антона Шастуна это лето было третьим в «Заре». Он знал здесь каждую тропинку, каждую царапину на турнике, каждую трещину в асфальте перед линейкой. Девятый отряд, лучшая футбольная команда, почётная грамота за прошлый сезон и звание «пионер-активист». Антон всегда был «правильным». Не потому, что ему нравилось быть правильным, а потому, что он не выносил, когда на него смотрели с укоризной. Его друзья — Димка Позов, Серёжа Матвиенко и Оксана Суркова — понимали это и почти никогда не подкалывали. Димка Позов — высокий, вечно лохматый, с большими ладонями, которые он не знал куда деть, когда фотографировался. Серёжа Матвиенко — спокойный, вдумчивый, с мягкой улыбкой и привычкой тереть переносицу, когда хотел скрыть смущение. И Оксана Суркова — маленькая, быстрая, с вечно растрёпанной тёмной чёлкой и острым языком, который резал больнее, чем канцелярский нож. — Шаст, ты идёшь? — Оксана махнула рукой, уже стоя на пороге столовой. — Сейчас салат заберут. — Иду, иду. Они ели втроём (Димка вечно выходил последним, потому что спускался на завтрак в шлёпанцах на босу ногу, что вожатые запрещали). Серёжа молча двигал вилкой по тарелке, Димка пытался на спор съесть ложку манной каши без сахара и морщился, Оксана что-то рассказывала про дискотеку прошлого года, где кто-то из старших отрядов разбил динамик. Антон слушал вполуха. Его взгляд скользил по столовой — по синим галстукам младших, по белым футболкам старших, по вечно хмурому завхозу дяде Саше, который разливал компот. Сегодня в лагере было оживление. Кто-то сказал, что приедет подкрепление — студентов из пединститута, потому что две вожатые ушли в декрет. Антон не придал этому значения. Вожатые менялись каждое лето, и все они были на одно лицо: бодрые, громкие, с уставом в голове и свистком на шее. — Слышали? — Димка отодвинул тарелку, вытирая губы салфеткой. — Один из новеньких — художник. Ему двадцать лет, и он носит джинсы. — Джинсы? — Оксана приподняла бровь. — В лагере? Вожатые носят форму. — А он не вожатый. Временно. Говорят, его попросили оформить отрядные уголки. Антон пожал плечами. Ему было всё равно на художников. Ему было важно, чтобы сегодняшний футбольный матч не отменили из-за жары. После завтрака они шли строем на линейку. Солнце висело над соснами, воздух дрожал. Антон поправил галстук — он всегда завязывал его идеальным узлом, без единой складки. Оксана сбоку хмыкнула: — Как солдатик. — Отстань. Линейка. Гимн. Подъём флага. Всё как обычно. Но когда завуч лагеря, тётя Зина, объявила «слово для приветствия новому члену педагогического коллектива», Антон почувствовал что-то странное. Какое-то движение воздуха. Будто рядом упала тень. На крыльцо столовой поднялся парень. Он был высоким, но не таким, как Димка Позов — нескладным и длинным, — а собранным, даже немного угловатым. Светлые русые волосы падали на лоб, и он то и дело отбрасывал их назад резким движением головы. Лицо — с крупными чертами, чуть асимметричное, с ранними морщинами у глаз (хотя ему всего двадцать?). Одет он был в выцветшие синие джинсы (настоящие джинсы, не советские треники!) и серую рубашку с закатанными до локтей рукавами. На поясе — никакой фенечки, никакого свистка. И — самое странное — он улыбался не «дежурной» улыбкой вожатого, а какой-то своей, словно про себя. Словно знал что-то, чего не знали они. — Арсений Попов, — представился он в микрофон. — Буду помогать с оформлением. Рисовать умею. Кричать не умею, так что на линейках я молчаливый. Кто-то засмеялся. Антон — нет. Он смотрел на пальцы Арсения, лежащие на перилах крыльца. Длинные, с тёмными пятнами краски под ногтями. На шее — никакого галстука, конечно. И за ворот рубашки почему-то заправлен одуванчик. Жёлтый, чуть примятый. Антон почувствовал, как у него зачесались ладони. Это всегда случалось с ним перед важным футбольным матчем или перед контрольной по алгебре. Но сейчас не было ни матча, ни контрольной. Он перевёл взгляд на галстук — идеальный узел. Потом снова на Арсения. Тот поймал его взгляд на секунду. Всего на секунду. И улыбнулся. Опять той же — чужой, словно не для общего пользования — улыбкой. — Горячо, правда? — сказал Арсений, обращаясь ко всей линейке. Но Антону показалось, что этот вопрос — лично ему. И что ответ нужно дать немедленно. Антон молчал. Он вообще не умел отвечать на вопросы, которые не были написаны в уставе. Рядом Оксана толкнула его локтем: — Шаст, ты чего? Белый как мел. — Жара, — сказал Антон. Но он врал. Это была не жара.

***

После линейки отряд повели к турникам — обычная утренняя зарядка на свежем воздухе. Бег, отжимания, подтягивания. Антон делал всё автоматически: руки, ноги, дыхание. Тело слушалось, как хорошо отлаженный механизм. Но голова была не здесь. Он всё ещё видел этот одуванчик за воротом рубашки. — Шастун, ты сегодня резиновый, — крикнул физрук дядя Коля. — Выше колени, выше! Антон кивнул, прибавил шагу. Ноги побежали быстрее, но мысли — нет. Димка Позов носился рядом, маленький и юркий, как веретено. Он обгонял всех на поворотах, потому что его низкий центр тяжести позволял резче менять направление. Его тёмные лохматые волосы мокрыми сосульками прилипли ко лбу, но он не сбавлял темпа. Наоборот, подбежал к Антону и затараторил прямо на бегу: — Ты видел этого художника? Я таких живьём не встречал! Он из Ленинграда, мне Оксана сказала. Из Ленинграда! Там Эрмитаж, там... там всё! И джинсы, настоящие! Ты видел, как он стоит? Он стоит как человек, который не обязан никому ничего доказывать! — Видел, — коротко ответил Антон. — И он будет оформлять отрядные уголки! Наш уголок! Может, он и нам что-нибудь нарисует? Я попрошу! — Димка подпрыгнул на месте, хотя бежать от этого быстрее не стал. — У нас же уголок скучный, как протокол собрания. А он, говорят, умеет так, что глаза разбегаются. — Спокойнее, Позов, — сказал Антон. — Ты как угорелый. — А я и есть угорелый! Лето! Солнце! Новый крутой чувак! Что ещё нужно для счастья? Антон промолчал. Для счастья ему, по идее, нужно было то же, что всегда: выиграть вечерний футбольный матч, не получить выговор на вечерней линейке и чтобы Оксана перестала подкалывать про «солдатика». Простой, понятный список. Всё по полочкам. Сейчас полочки шатались. После зарядки — тихий час. В палате на двадцать человек стояла та особенная тишина, когда половина спит, половина притворяется, что спит, а на самом деле читает под одеялом с фонариком. Кто-то перешёптывался в углу, кто-то жевал припрятанное печенье. Димка, уставший после беготни, спал внизу на двухъярусной койке, свернувшись калачиком — его маленькое тело занимало так мало места, что казалось, на кровати никого и нет. Серёжа Матвиенко лежал на верхней полке напротив, уставившись в потолок. Он редко спал в тихий час — слишком много думал, как сам признавался. Его длинные ноги свисали с края койки, руки были закинуты за голову. Оксана была в девчачьей половине, через стенку. Антон представлял, как она сейчас спит — или делает вид, — раскинувшись звёздочкой, потому что её маленькое тело требовало пространства, а характер — тем более. Антон не спал. Он лежал на своей койке (верхняя, у окна), смотрел в потолок и прокручивал в голове сегодняшнее утро. Каждую секунду. Как Арсений поднялся на крыльцо. Как откинул волосы. Как улыбнулся. Как спросил: «Горячо, правда?» «Горячо». Обычное слово. Обычный вопрос о погоде. Но почему тогда у Антона внутри до сих пор горело? Не в груди даже — где-то под рёбрами, где обычно ничего не болит. Там сейчас было горячо. Как будто маленькая батарея включилась и грела его изнутри. Он перевернулся на бок. Потом на другой. Подушка пахла хлоркой и почему-то укропом — кто-то, видимо, уронил её в столовой. «Он просто художник, — сказал себе Антон. — Просто временный человек. Через неделю уедет. И всё вернётся на круги своя». Эта мысль должна была его успокоить. Но она почему-то сделала только больнее. «Почему больнее?» — удивился он сам себе. Он не знал ответа. Антон закрыл глаза и попытался вспомнить, как выглядит Арсений. Получилось слишком легко. Светлые волосы, падающие на лоб. Крупные черты лица, чуть асимметричные — левая бровь выше правой, кажется. Рубашка с закатанными рукавами, а под ней... что под ней? Он не знал. Но хотел узнать. И тут же испугался этого желания. — Ты чего ворочаешься? — раздался тихий голос Серёжи сверху. Матвиенко приподнялся на локте и смотрел вниз, на Антона. Его мягкие глаза — карие, почти чёрные — поблёскивали в полумраке. — Не спится, — ответил Антон. — Из-за жары? Антон помолчал секунду. — Наверное. Серёжа ничего не сказал. Только внимательно посмотрел — чуть дольше обычного, — потёр переносицу и снова лёг. Он всегда чувствовал больше, чем показывал. Антон это знал. И боялся, что Серёжа сейчас прочитал что-то на его лице. «У меня на лице ничего нет», — убедил себя Антон. — «Я спокоен. Я всегда спокоен». Он снова закрыл глаза. И снова увидел одуванчик. Жёлтый, чуть примятый, торчащий из-за ворота серой рубашки. Зачем взрослый человек, почти двадцатилетний студент, засовывает за ворот одуванчик? Это же глупо. Это по-детски. Это... мило. «Мило? — переспросил он сам себя. — С каких пор ты употребляешь слово „мило“ по отношению к мужику?» Он не знал. Ничего не знал. Всё, что он знал раньше — правила, нормы, как правильно завязать галстук, как правильно подтянуться на турнике, как правильно ответить вожатому, — всё это сейчас не работало. Потому что правил для того, что с ним происходит, не существовало. В 12:45 прозвенел горн на подъём. Тихий час кончился. Димка вскочил мгновенно, как заведённый — маленький комок энергии, уже через секунду натягивающий шорты. Серёжа спустился с верхней полки, долго и аккуратно заправлял постель. Антон сидел на кровати, сжимая в руке галстук — он снял его перед сном и теперь снова завязывал. Узел вышел не идеальным. Пришлось перевязывать. — Вперёд! — крикнул Димка из коридора. — Обед! А потом я иду искать того художника! — Зачем? — спросил Антон. — Как зачем? — Димка удивился так, будто вопрос был глупым. — Попрошу нарисовать дракона на нашем отрядном уголке. Или космос. Или чтобы дракон в космосе! Он же из Ленинграда, он умеет! Димка выбежал в коридор, и его быстрые шаги застучали вниз по лестнице — часто-часто, как дробь. Антон остался стоять у кровати. Серёжа уже вышел, только Оксана ждала в дверях, прислонившись плечом к косяку. Её тёмная чёлка падала на глаза, руки скрещены на груди. — Ты сегодня странный, — сказала она не спрашивая. — С чего ты взяла? — Я тебя знаю, Шаст. — Она чуть наклонила голову. — Ты всегда чёткий, как линейка. А сегодня ты... мутный. Как фотография, где кто-то шевельнулся. Антон хотел ответить что-то острое — таким был их обычный обмен любезностями, — но не смог. — Пройдёт, — сказал он вместо этого. — Не уверена, — тихо ответила Оксана и первая вышла в коридор. Они спустились в столовую. Димка уже занял места — за центральным столом, откуда лучше всего было видно раздачу. Он махал рукой, приглашая их. Серёжа уже сидел рядом, аккуратно положив на колени салфетку. Оксана плюхнулась напротив. Антон сел с краю. И в этот момент в столовую вошёл Арсений Попов. Без сумки, без кистей, но в тех же джинсах и серой рубашке. Одуванчика за воротом уже не было — видимо, завял или выбросили. Но рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, и Антон увидел кусочек ключицы. Белой, худой, с маленькой родинкой. У него пересохло во рту. Арсений взял поднос, прошёл вдоль раздачи — гречка, котлета, компот. Взял всё, не глядя. Потом обернулся, выбирая место. Их взгляды встретились снова. На этот раз дольше. Арсений улыбнулся — той самой улыбкой, не для всех. И направился прямо к их столу. — Здесь свободно? — спросил он, кивнув на место напротив Антона. Димка замер с открытым ртом. Серёжа потёр переносицу. Оксана прищурилась, но потом чуть заметно кивнула — пусть садится. — Свободно, — сказал Антон. Голос не дрогнул. Он был горд собой за эту секунду. Арсений поставил поднос, сел напротив, и теперь их разделяло всего полметра стола. — Ты Антон, да? — спросил Арсений, смотря прямо в глаза. — Мне вожатая сказала. Лучший футболист лагеря. — Бывает, — ответил Антон. — Не скромничай. — Арсений откинул волосы со лба. — Я люблю смотреть футбол. А вы сегодня играете? — Вечером. — Тогда я приду. Посмотрю, как лучший футболист забивает голы. Антон опустил глаза в тарелку. Гречка расползалась оранжевыми пятнами по белому кафелю. — Забью, — сказал он тихо. — Не сомневаюсь, — ответил Арсений. Димка начал что-то тараторить про драконов и космос, Серёжа вставил пару слов про оформление стенда, Оксана хмыкнула и уточнила, умеет ли Арсений рисовать портреты. Арсений отвечал, шутил, смеялся. Всё как обычно. Но Антон не слышал ни слова. Он слышал только свой пульс в висках. И чувствовал, как колено под столом — случайно или нет? — задело чужую ногу. Арсений не отдёрнул ногу. Антон — тоже. Они так и сидели весь обед, чуть соприкасаясь под столом, и Антон впервые в жизни понял, что правила — это не то, что защищает тебя от мира.