KAZ 2Y5

Song: R.I.P. 2 My Youth – The Neighbourhood

«Sweet little baby in a world full of pain.»

     Прохладный ветер залетал в приоткрытое окно спальни, колыхая тонкие занавески и пробираясь под растянутую серую футболку Чонгука. От сквозняка по коже бежали мурашки, но закрывать окно он не хотел. Ему казалось, если перекрыть этот поток холодного воздуха, комната окончательно задушит его. В наушниках тихо играла “R.I.P. 2 My Youth” от The Neighbourhood, и голос Джесси Разерфорда растекался по сознанию вязкой тоской, идеально подходящей под сегодняшний вечер. Чонгук лежал на кровати, подтянув колени к груди, и бездумно смотрел в потолок покрасневшими глазами. Щёки неприятно стягивало от высохших слёз, а губы саднило от того, как сильно он кусал их во время очередного семейного скандала. Он чувствовал себя выжатым. Полностью. Будто внутри него снова прошлись тяжёлыми ботинками, оставляя после себя только усталость и тупую ноющую пустоту. Очередной ужин закончился точно так же, как и десятки предыдущих. Его родители снова говорили о будущем. Об идеальном будущем Чон Чонгука, единственного сына, который обязан продолжить семейную традицию, выучиться на хирурга и стать человеком, достойным уважения в глазах Бога и общества. Они всегда говорили об этом так, будто его жизнь уже давно распланирована за него. Будто у него самого нет ни мыслей, ни желаний, ни права выбирать. Иногда Чонгуку казалось, что родители любили не его настоящего, а выдуманную версию, существующую только у них в голове.       Послушного. Верующего. Правильного.       С самого детства они пичкали его религией так отчаянно, словно боялись, что без неё он моментально превратится в чудовище. Его заставляли молиться перед едой, перед сном, перед экзаменами. Заставляли читать Библию, ходить в церковь и избегать людей, которые «могут сбить с пути». Чонгуку запрещали оставаться у друзей с ночёвкой, ходить на дни рождения, вечеринки и школьные поездки. Родители искренне верили, что оберегают сына от плохого влияния, только вот самому Чонгуку иногда казалось, что его просто медленно душат.      До семнадцати лет родители проверяли его телефон едва ли не ежедневно, и теперь даже безобидное движение чужой руки в сторону его кармана вызывало внутри животный рефлекс тревоги. Он дёргался автоматически. Будто его вот-вот снова поймают на чём-то ужасном. Хотя единственным его «преступлением» всегда было желание иметь хоть что-то личное.      Сегодняшний разговор за столом снова крутился вокруг будущего.      Мистер Чон, чинно сложив руки перед тарелкой, рассуждал о том, каким прекрасным хирургом станет его сын. Миссис Чон мягко улыбалась, поддакивала и уже почти с материнским восторгом говорила, что спасать жизни — предназначение Чонгука, а юноша тогда едва заметно усмехнулся. Потому что ему самому в последнее время хотелось, чтобы кто-нибудь спас хотя бы его.      Когда он осторожно, почти шутливо, заикнулся о татуировке, всё полетело к чёрту, атмосфера за столом моментально стала невыносимой. Отец повысил голос почти сразу и начал говорить про грех, про то, что тело — храм Божий, про испорченную молодёжь и бесов, которые «вскружили голову». Чонгук сидел молча, слушая этот поток крика, и чувствовал, как внутри медленно закипает что-то тёмное и злое. Ему вдруг стало до невозможности интересно, что бы родители сделали, если бы узнали правду. Что их сын давно вырос атеистом. Что он не чувствует никакой связи с религией. Что он задыхается рядом с ними.      Он медленно переворачивается на спину и смотрит в потолок покрасневшими глазами. В груди неприятно ноет, словно кто-то методично ковыряется под рёбрами тупым ножом. Где-то внизу хлопает дверь родительской спальни, слышатся приглушённые голоса, и Чонгук чувствует, как по позвоночнику снова ползёт раздражение. Он любит их. Наверное. Или любил когда-то. Но разве любовь должна ощущаться как клетка? Разве родители не должны принимать своего ребёнка таким, какой он есть? Разве нормально бояться собственного дома?      Чонгук медленно садится на кровати, вытирая мокрые щёки рукавом растянутой футболки, и переводит взгляд к окну. За стеклом шумит ночной Пусан — влажный, яркий, душный. И почему-то именно сейчас ему становится до невозможности тесно в этом городе.      Его всегда тянуло в Америку.      К этим бесконечным дождливым улицам, старым мотелям, кассетным плеерам, рок-группам, вечеринкам, свободным людям и ощущению жизни, где никто не диктует тебе, каким ты обязан быть. Он пересматривал американские фильмы и ловил себя на том, что мечтает однажды просто исчезнуть в одном маленьком городке. И сейчас эта мысль вдруг перестала казаться невозможной.      Сердце начинает колотиться быстрее с каждой секундой, пока экран медленно загорается в темноте комнаты. Он кусает губу, открывая сайт авиакомпании, и несколько секунд просто смотрит на строчку поиска рейсов, чувствуя, как дрожат пальцы.       Пусан > Сеул > Сиэтл > Портленд.      Самолёт через три дня. Чонгук долго смотрит на цену билета, сглатывает и нажимает кнопку оплаты прежде, чем успевает передумать. Когда подтверждение покупки появляется на экране, внутри всё одновременно обрывается и вспыхивает.      Господи. Он правда это сделал.      За последние годы Чонгук тайно откладывал деньги практически со всего. Родители ежемесячно давали ему крупные суммы на учёбу, обеды и «личные расходы», потому что семья была более чем обеспеченной. Его отец владел собственной клиникой, мать преподавала в медицинском университете, и деньги в их доме никогда не были проблемой. Только вот Чонгук почти ничего не тратил. Он складывал наличные в старую коробку из-под обуви, прятал часть переводов на отдельный счёт и даже подрабатывал в интернете, делая простенькие дизайны и монтажи для небольших блогеров. Родители считали, что он просто слишком много времени сидит за компьютером. Если бы они знали. Но даже с накоплениями денег всё равно не хватало, особенно для жизни в другой стране. На следующий день Чонгук несколько часов просидел перед экраном ноутбука, прежде чем решился перевести часть средств с родительского счёта. Совсем немного по меркам их семьи. Сумму, которую заметят не сразу. Его мутило от чувства вины, пока он вводил пароль дрожащими пальцами, но он продолжал убеждать себя, что иначе просто не выживет. Он не хотел быть плохим сыном, правда не хотел, но ещё меньше он хотел остаться здесь навсегда.      Два дня до вылета тянулись мучительно долго. Чонгук улыбался за семейным столом, отвечал спокойно и делал вид, что всё нормально, а по ночам собирал вещи. Только самое необходимое: одежду, документы, несколько повербанков, ноутбук и потрёпанный блокнот, куда он записывал свои мысли. Повербанки он ставит заряжаться заранее.      На третий день Чонгук находит дешёвый мотель в Портленде и бронирует комнату на пару ночей. Совесть грызёт его изнутри, но выбора нет, он понимает, что без родительских денег не продержится. И всё равно чувствует себя отвратительно.      В день вылета дома никого нет, Чонгук стоит посреди гостиной с сумкой через плечо и медленно оглядывается по сторонам. В этом доме прошло всё его детство. Дом был красивым. Но так и не стал безопасным. Он тихо выдыхает и выходит за дверь, аккуратно прикрыв её за собой.       Спустя несколько часов Чонгук уже сидел в самолёте до Сиэтла, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора. Когда самолёт начал взлетать, у него скрутило живот от паники. Ладони вспотели так сильно, что телефон едва не выскользнул из рук, а сердце колотилось где-то в горле. На секунду ему даже захотелось всё отменить. Вернуться домой и сделать вид, что ничего не было, но посмотрев вниз, видя, что огни Сеула начали исчезать под облаками, Чонгук понял, что назад дороги уже нет.      Когда спустя долгие часы перелётов он наконец вышел из международного аэропорта Портленда, прохладный влажный воздух ударил ему в лицо так резко, что он застыл на месте. Было пасмурно. Моросил мелкий дождь. Люди вокруг спешили по своим делам, машины шумели где-то неподалёку, а Чонгук стоял посреди всего этого с огромными глазами и медленно расплывался в улыбке. Он тихо пискнул себе под нос «йеееес…» и сжал ладонь в кулак, едва сдерживаясь, чтобы не начать смеяться от переполняющего восторга.      Плевать, что моросит дождь.      Плевать, что впереди неизвестность.      Главное, что он теперь свободен.      Он быстро поймал такси и уселся на заднее сиденье, прижимая сумку к себе. Водитель — полный бородатый мужчина лет пятидесяти — оказался неожиданно разговорчивым и всю дорогу рассказывал про город, про местные кофейни, музыкантов и бесконечные дожди. Чонгук слушал его с детским восторгом и отвечал на английском, радуясь тому, что вообще способен поддерживать разговор. Пусть и с акцентом, но его хотя бы понимали, а это уже казалось маленькой победой. Когда такси остановилось возле дешёвого мотеля с мигающей вывеской, Чонгук снова не смог сдержать улыбки. Это место выглядело слегка пугающе и напоминало декорации к криминальному фильму девяностых, но ему было всё равно. Сейчас даже этот потрёпанный мотель казался ему символом свободы.       Он уже собирается идти внутрь, как вдруг замечает припаркованную неподалёку машину. Чёрную, блестящую, с номером «KAZ 2Y5». Чонгук невольно замедляет шаг и подходит ближе, разглядывая автомобиль почти зачарованно. Он никогда не видел таких машин вживую настолько близко. В отражении отполированного кузова расплывается его собственное уставшее лицо, пальцы уже почти коснулись гладкого корпуса, когда позади внезапно раздался резкий голос:      — Эй.      Чонгук вздрагивает и быстро оборачивается. Перед ним стоит мужчина — явно старше него, высокий, пугающе красивый и до невозможности хмурый. Острые черты лица будто вырезаны из мрамора: тонкий нос, чёткая линия челюсти, тёмный взгляд из-под небрежно упавшей на глаза чёлки. Чонгук зависает, а потом его взгляд опускается ниже, цепляется за красно-чёрную кожаную косуху с золотыми погонами и сетчатую футболку под ней, которая неприлично хорошо обтягивает рельефное тело. Чонгук сглатывает.      — Чего завис, блять? — грубо бросает незнакомец, подходя ближе. — Я к тебе обращаюсь. Быстро отошёл от моей детки.      Чонгук растерянно моргает, оглядываясь по сторонам.      — Простите, сэр, но я не вижу тут никакой…      И только спустя секунду до него доходит. Машина. Он говорит про машину. Чонгук не выдерживает и прыскает смехом в кулак, но почти сразу натыкается на тяжёлый взгляд мужчины и быстро поднимает руки в капитулирующем жесте.      — Понял-понял. Уже ухожу.      Незнакомец ещё пару секунд смотрит на него подозрительно, а потом поворачивается к машине и начинает что-то негромко ей говорить, проводя ладонью по капоту.      Чонгук ошарашенно наблюдает за этим несколько секунд. А потом тихо фыркает себе под нос:      — Вот же чудак…    И, качнув головой, направляется к входу в мотель. Что ж, кажется, жизнь в Портленде действительно обещает быть интересной.