Сдвиг

      На обратном пути я снова умудрился уснуть в машине Купряшина, сколько ни пытался бодриться. Но на этот раз мне повезло спать без сновидений. Проснулся словно от шёпота, мне всё казалось, что кто-то зовёт меня: «Мир... Мир...» Открыл глаза и понял, что сплю, укрытый пиджаком альфы, а сам он, откинувшись на подголовник своего кресла, тоже спит, чуть хмурясь во сне. Не стал будить меня и уснул сам. Не могу же теперь я быть свиньёй, потревожившей профессорский сон. Машина стояла возле моего дома, и в первое мгновение я вдруг испугался — откуда бы мой адрес был известен преподавателю; а потом понял, что хорошо, что тот спит и свои дурацкие вопросы я сначала мысленно проговариваю. Иначе снова услышал бы что-то из серии «Миронов, а выглядишь вполне себе умным. Ну откуда бы мне был известен твой адрес? А что ж ты не спросил, откуда я знаю твой телефон? Из личного дела всё, Миронов, из лич-но-го де-ла». Вот спасибо, наелся уже саркастичных усмешек, теперь план такой: сначала думаю, потом говорю, и никак иначе!       Вокруг было совершенно безлюдно, фонари, те из них, которые ещё не поразбивали, уже не горели, улица была погружена в мрачный уют и спокойствие ночи. Тишину нарушало только размеренное сопение Купряшина. Я развернулся боком в кресле и отчего-то не смог себе отказать в том, чтобы без утайки, пока есть возможность, получше рассмотреть лицо своего куратора. Он красив, хотя, может, это сейчас говорят не мои мозги, а сны, что так внезапно атаковали меня. Под его глазами залегли тени, которых при дневном свете я как-то не заметил, отчего он выглядел уставшим и каким-то одиноким, что ли, пока спал. Ему, наверное, около тридцати, где-то как и моему брату, хотя никак этих двоих нельзя даже сравнить: мой брат-разгильдяй — и по жизни, и по внешнему виду — и мой преподаватель, одетый всегда с иголочки и выглядевший сногсшибательно, — просто небо и земля, конечно.       Интересно, Купряшин, а я тебе нравлюсь? Потому что ты, кажется, мне даже очень. Ну и как, спрашивается, это называется? Безумие, это точно безумие — я вижу этого человека, считай, впервые в жизни, а уже сошёл с ума, раздумывая на такие провокационные темы. Я вдруг подумал, что рад, что у меня с этим великолепным экземпляром мужчины были хотя бы такие прекрасные сны — глядишь, повезёт, и приснятся ещё. Моё лицо в очередной раз заливалось краской, но сейчас не от стыда, как всё время получалось, а от удовольствия от воспоминаний — кто бы мог подумать, что сны бывают настолько реалистичными. Сны... Сны это, конечно, хорошо, но если бы эти руки меня обхватили по-настоящему, сгребли в охапку и повалили под это крепкое тело, то я не стал бы уже сопротивляться. Какие уж тут к чёрту сопротивления, когда я сам подумываю о нападении с целью совращения. О-папа был бы в шоке, узнай он, какие мысли одолевают его примерного сына, да что уж, я сам ещё не до конца пришёл в себя. Во всём виноват Купряшин, я точно говорю!       Словно откликнувшись на мои мысленные восклицания, мой куратор заворочался на кресле, но, так и не проснувшись, успокоился, замерев. Чёлка от движения сползла ему на глаза, отчего он стал немного морщиться, а я испугался, что он проснётся, — было жалко его будить. Я потянулся рукой к его волосам, чтобы аккуратно убрать в сторону мешавшую прядь, обливаясь холодным потом от страха быть пойманным с поличным, — было ощущение, что я в одиночку без снаряжения и подготовки отправился на ограбление банка, напичканного охранными системами под завязку. Меня ждал бесславный конец, сомневаться не приходилось. Когда я коснулся пряди волос и уже почти отвел её от глаз Купряшина, он вдруг повернул голову так, что моя рука легла ему ладонью на щеку, немного колючую от проступившей щетины, но очень теплую. Глаза альфы резко распахнулись, и он внимательно посмотрел на меня, перепуганного до основания, рука его легла поверх моей и заблокировала пути отступления.       — П-прядь... — Мне срочно нужно было объясниться за своё поведение и эти нелепые действия. — П-поправить хотел, она на глаза упала.       — Ага. — Купряшин спокойно продолжал смотреть мне в глаза, словно и не собираясь отпускать мою руку.       — Я... Извините меня, я не собирался...       — Собирался. — Я, кажется, сейчас умру. Повторные приступы паники атаковали меня, сердце начало истерически бухать в груди.       — Я... я... вы... — Да что ж происходит-то? Где мое хвалёное: «Дайте мне сюда этого Купряшина, я его сейчас соблазнять буду»? Меня совершенно откровенно начало трясти от волнения.       — Миронов, не мандражируй. — Мой куратор, не отпуская мою руку из своей, опустил их обе от лица и задержал на своей груди, чуть покрепче перехватив мои дрожащие пальцы. — И сейчас, главное, не волнуйся, хорошо?       — Что?.. — Я не успел даже понять, к чему относились его последние слова, когда он, чуть наклонившись навстречу, притянул меня за руку ближе к себе и накрыл мои губы своими. Мягко, нежно, как-то в одно мгновение заполнив собой всё внутри и вокруг. Это было даже вкуснее, чем во сне, и мне совершенно не хотелось сопротивляться.