Сдвиг

      Пока в медпункте Симонову обрабатывали ссадины, он шипел от каждого прикосновения медбрата и трагично закатывал глаза, давая нам понять, что он уже на пороге смерти. Я пригрозил ему кулаком и пообещал, что его смерть наступит быстрее и от моих рук, если он не прекратит корчиться. Угроза вроде даже возымела эффект, одногруппник притих, но ровно до того момента, как этот умирающий боец не вышел за мной в коридор. Симонов тут же забыл о своих ранах, решив вернуться к проеданию плеши на моей многострадальной голове — тема моей наивности в отношениях с ужасным типом, коим, по мнению Антона, являлся мой несравненный братец, его никак не отпускала. Я-то даже поспорить не мог, Костя был тем еще кадром, а уж частота смены его постельных караулов вообще не столько поражала воображение, сколько откровенно пугала. Я молча отмахивался, целеустремленно направляясь в аудиторию и не теряя одногруппника из виду, надеясь, что предъявление раненого товарища, обмазанного зелёнкой и основательно заклеенного пластырями, смягчит преподавателя, на чью лекцию мы уже прилично опоздали.       Выговора никакого мы не получили, меланхоличный профессор лишь кивнул нам на пустую парту у входа в первом ряду, мол, садитесь тихонько. Я с тоской взглянул на столы в последнем ряду, до которых мне не светило добраться в этот раз. Ещё и наличие беспокойного Симонова под боком не способствовало моему душевному равновесию, потому как однокурсник решил достать меня и посреди занятия, подпихивая мне одну за другой записки с вопросами о Косте и моих к нему чувствах, которые считал наивными, и пытался открыть мне глаза на неподобающее поведение избранника моего сердца, уверяя, что всепрощение это неправильно, а я, видимо, блаженный, раз позволяю с собой так поступать. Через минут пятнадцать и десяток записок я не выдержал и зло нацарапал на очередном клочке бумаги, лишь бы уже от меня отвязались, что мои отношения с сим подлым типом это запланированный договорной брак, оговоренный нашими родителями, так что ничьего вмешательства мне не нужно было. Не знаю, что было в моей голове, когда я додумался до этой ерунды, видимо, совершенная пустота, но Симонов всё же притих, уставившись на меня глазами полными ужаса и неподдельного сострадания. Я надеялся, что хотя бы это его чуть остудит в его благородных порывах помочь несмышленому дурачку, не разбирающемуся в альфьей подлости.       Я оказался прав лишь частично, одногруппник смолк, но продолжил буравить меня взглядом из-под нахмуренных бровей. Он что, решил придумать план моего спасения? Ну, пускай, я с удовольствием послушаю его варианты. А пока я думал, как мне незаметно от него отметить всех присутствующих, не доставать же в открытую шпионскую тетрадь, в конце-то концов. Потихоньку я попытался на полях тетради с максимальными сокращениями записать всех, кого опознал из своей группы в этой толпе, как минимум из трёх групп курса. Мне ещё предстояло идти на доклад к куратору сегодня. Чёрт! Купряшин! Мне ещё как-то нужно будет умудриться объяснить всю сложившуюся перед входом в университет ситуацию. Какую-то совершенно неоднозначную с высоты профессорского роста. Мне очень хотелось провалиться сквозь землю, чтобы всё происходящее стало совершенно несущественным и далеким. Сейчас я был уже не таким уверенным в своей ранее промелькнувшей полубезумной решимости открыть охоту на своего куратора, снова хотелось забиться в угол.       Весь оставшийся день Симонов ходил за мной хвостом, куда бы я не направился: на обеде из-за его постной рожи у меня кусок в горло не лез; на парах он садился со мной на задних рядах, что уже стало вызывать смешки и переглядывания от других ребят — ещё бы, почти места для поцелуев у нас были. Не видел никаких вариантов от него избавиться, но пока он задумчиво молчал, я мог потерпеть это назойливое присутствие, хоть оно меня и довольно сильно напрягало. После третьей пары я быстренько собрал вещи в сумку и, как на заклание, направился в сторону кабинета Купряшина, так и не переписав сегодняшние посещения в журнал, но немного надеявшись, что эта моя нерасторопность перейдет на первый план и я смогу избежать какой-нибудь изощренной кары от этого демона во плоти. Симонов было сунулся за мной, но я, взятый под неустанное наблюдение и загнанный этим словно в угол, огрызнулся, чтобы он ехал уже отдыхать домой, на что одногруппник упрямо качнул головой, заявив, что дождётся меня у входа, несмотря на мои испепеляющие взгляды в его сторону. Погрозив Антону кулаком вслед и проследив, чтобы он всё-таки скрылся из виду, подошёл к нужному мне кабинету, набрав побольше воздуха в легкие, и, постучав в дверь и не дождавшись ответа, зашёл внутрь, прямо на пороге пригвожденный мрачным и абсолютно нечитаемым взглядом чёрных глаз. В первое мгновение моим единственным желанием было сделать шаг назад из кабинета, но Купряшин, опередив мой порыв, поднялся из-за стола, широким шагом сократил расстояние между нами и, захлопнув дверь, остановился передо мной, откровенно перепуганным от его резких движений. Мне показалось, что вот сейчас и придёт моя смерть — то ли от красивых рук преподавателя, то ли от разрыва сердца, забившегося рядом со сводящим меня с ума альфой с утроенной силой. Профессор несколько мгновений пристально смотрел мне в глаза, а затем, притянув меня к себе за голову обеими руками, вплетаясь пальцами в мои волосы, поцеловал. Да, моя смерть действительно была на пороге, моей смертью был Купряшин.