Shame

Когда Самуэль вернулся в храм, он не сразу понял, что происходит. У ворот церкви простиралась огромная толпа прихожан, явно недовольных. Лотан стоял, будто в воду опущенный, сутулясь под их разочарованными и брезгливыми взглядами, пытаясь спрятаться за спинами старейшин. — Поверить не могу... А ведь на прошлой неделе я с ним рядом в церкви сидел! — Сколько времени он вёл такую двойную жизнь? И как его совесть не замучила?! — Его наверняка дочка надоумила! То, что толпа уже стала приписывать алкоголизм Лотана тлетворному влиянию Хильды, сильно задело Самуэля, ведь он-то знал, как дело было. — Давайте не будем делать поспешных выводов! — почти прокричал он. Обсуждение быстро сошло на нет — прихожане всегда тихо восхищались тем, как молодой старейшина даже в самых стрессовых ситуациях умудряется рассуждать здраво. — Да, ты прав, сначала нужно выяснить, что именно произошло, — откашлялся кто-то из стоявших рядом. Вскоре рядом возник Элиас. — Самуэль, ты пришёл... — положил он руку ему на плечо. — Я как раз тебя искал. Мужчина отвёл его в сторону сада с беседками. — Так вот, чем ты был занят эти дни... — Да, прости, что раньше не рассказал, — неловко улыбнулся он, отводя взгляд. — Честно говоря, я сам не был до конца уверен. И уж точно не ожидал, что всё раскроется вот таким образом... — Я тоже подумать не мог, что всё окажется настолько серьёзно, — вздохнул Элиас, опечаленно качая головой. — Эти последние несколько дней я заходил к Хильде. Поначалу она даже видеть меня не хотела, но потом понемногу стала приоткрывать мне своё сердце, — поделился юноша тем немногим хорошим, что случилось за сегодня. — Настойчивость — ценное качество, — одобрительно засмеялся старейшина. — Когда я вижу, как ты радеешь за каждую овечку в стаде, мне на душе сразу становится спокойно, ведь община может на тебя положиться. — Хильда сказала, что Лотан пьёт уже много лет — откашлявшись, чтобы скрыть своё смущение от внезапной похвалы, сразу перешёл к делу Самуэль. — Из-за расходов на выпивку, он пренебрегал обязанностью заботиться о своих домашних, его семья не могла позволить себе даже самое необходимое. — Лотан, Лотан... Как же всё до такого дошло? А ведь когда-то мы вместе играли в прятки на площади. До сих пор в голове не укладывается... Люди меняются. Мне совестно от того, что ты обнаружил его грех намного быстрее, чем мы, те, кто знал его с пелёнок. — Если бы не Хильда, я бы сам тоже не додумался, он слишком хорошо скрывался... Она говорит, сколько она его помнит, он был таким. А молчала она лишь потому, что не хотела бросать тень на мать. Похоже, все эти годы эта история тяготила её, раз она всё же решила обо всём рассказать. — Нехорошо скрывать чужой грех, пусть это и член семьи, но её тоже можно понять. Кажется, Хильда уже тогда знала, насколько Иеффа чувствительна к таким вещам, и по-своему пыталась уберечь её... «Если Хильда узнает, что наша церковь снова стала обителью чистоты и справедливости, захочет ли она вернуться?» — задумался Самуэль. — Что... будет с Лотаном? — осторожно поинтересовался он. — Сегодня это увидело так много людей, завтра на мессе придётся вынести публичное порицание. — И... это всё? — Сам знаешь, будь он старейшиной или имей он ещё какие-то почётные обязанности в общине, он бы их лишился, но так как он просто обычный брат, это всё, что можно сделать, — Элиас лишь развёл руками. — Я знаю правила, — Самуэль невольно сжал кулаки, — но дело в том, что это ведь не просто пьянство! Разве его отказ заботиться о семье не делает его хуже неверующего?! Мало того, что сам работал через раз, так ещё и зарплату жены спускал на выпивку, заставляя маленькую дочь голодать. Меня тоже бросил отец, но он, по крайней мере, не пытался строить из себя заботливого родителя. Лотан же все эти годы лицемерил, врал и Богу, и людям! — Самуэль, я прекрасно понимаю твои чувства и полностью разделяю их. И всё же мы не можем отлучать кого-либо по показаниям одного свидетеля, — голос наставника звучал по-отечески мягко и непреклонно одновременно. — Особенно учитывая, что Хильда здесь — заинтересованная сторона. — Она не заинтересованная, она пострадавшая! — горячо возразил юноша. — Тем более, — Элиас остановился у края беседки, глядя на подстриженные кусты. — Где гарантии, что ею движет желание восстановить справедливость, а не отомстить любой ценой? А Иеффы, которая могла бы подтвердить эти слова, больше нет с нами. — Иеффа... что, если к чувству безысходности её подтолкнул не только грех дочери, но и многолетнее безразличие мужа? Если так, то становится понятно, почему Хильда до сих пор не может простить отца... — Я понимаю, что ты хочешь сказать. И, да, если слова Хильды — правда, такой вариант тоже возможен. Однако, если ты начнёшь настаивать на ответственности Лотана за то происшествие, ты сделаешь только хуже той, кому пытаешься помочь. — Но почему? Если какие-то обвинения останутся висеть в воздухе, с годами они никуда не денутся, а лишь будут подтравливать единство общины изнутри. Разве не лучше решить этот вопрос раз и навсегда? — Сам подумай. Доказать то, что именно его поведение толкнуло Иеффу на такой шаг, практически невозможно. Ты уже видел, как тщательно он заметал любые следы, мы просто не найдём свидетелей, — устало потёр лоб Элиас. — Но что, если Лотан, пытаясь защититься и оправдать себя, начнёт утверждать, что это Хильда околдовала свою мать? — Вздор! Хильда очень дорожила своей матерью и никогда бы так не поступила, — в словах юноши чувствовались нотки максимализма. — Кроме того, разве не столкнётся ли он с той же проблемой? Это опять будет его слово против её слова! — Не совсем, — возразил его собеседник. — Чтобы доказать причастность Лотана к смерти Иеффы, нужен был бы кто-то, кто видел ситуацию в их семье вблизи. Вряд ли мы такого человека найдём, да и воды много утекло с тех пор. А вот людей, утверждающих, что Хильда испортила им жизнь своим колдовством, внезапно может собраться целая толпа. Что ты будешь делать тогда? — Испортила им жизнь? Да к Хильде очень трудно подступиться даже при всём своём желании! Уж тем более она не стала бы сама идти к людям! Когда я общался с ней, у меня вообще поначалу было ощущение, что другие люди для неё пустое место, она будто живёт в своём мире. — Даже если она не при чём, люди могут начать винить её во всех бедах. — Это не больше, чем их фантазии! Кроме того, даже если бы вдруг нашлось много «свидетелей», что можно сделать против той, что уже понесла высшую меру наказания? — Самуэль устало запустил руку в волосы, приглаживая их после утренних приключений. — Да, я знаю, это звучит ужасно, но я не думаю, что ситуация может стать сильно хуже. Хильда сейчас и так на самом дне... — Опасное заблуждение, Самуэль, очень опасное, — предостерёг его Элиас, внезапно становясь пугающе серьёзным. — Сейчас «ведьма» это не более, чем обидное прозвище, которым её нарекли, но с каждым обвинением в её сторону оно начнёт обретать плоть и кровь. Что, если кто-то решит, что изгнания недостаточно, и устроит самосуд? — О чём ты? — содрогнулся он. — Убийство кого бы то ни было это страшный грех! — Да, но такой человек будет искренне верить, что спасает город от угрозы. Не стоит накалять ситуацию, если в этом нет острой необходимости. Это может быть опасно не только для Хильды, но и для всех нас. Если государство решит, что мы — пристанище фанатиков и убийц, под удар попадет вся церковь. Сейчас корона даёт нам много свобод как раз потому, что считает нас мирными членами общества, трудящимися для всеобщего блага. Не надо давать им повода думать иначе.