Shame

После разговора с Элиасом Самуэль чувствовал себя совершенно разбитым. Никогда прежде слова наставника не приводили его в такое замешательство. Его доводы не были лишены логики, но перспектива разговора с Хильдой вгоняла его в уныние. После того, как она решилась показать ему свою кровоточащую душу, как он скажет ей, что восстановлением справедливости для её трагедии будет порицание на очередной мессе? Однако что он мог сделать? Элиас был прав — если действовать необдуманно, вместо помощи он только навредит. Самуэль вернулся в свою комнату и обнаружил на столе несколько писем. В храме это была обычная практика — единственными дверями, которые запирались на замок, были двери уборных. Зайти к кому-то в комнату, чтобы что-то оставить, считалось абсолютно нормальным, ведь в общине все друг другу доверяли. Первым делом он открыл те, которые были от его друзей из монастыря. Письма от Фабиана и Лоренца, с которыми ему раньше часто доводилось работать вместе, были краткими — они просто обменивались последними новостями. Фабиан поделился, что в последнее время верховный совет сделал некоторые послабления в отношении внешнего вида для послушников в их свободное время. В то же время, он сетовал, что новые инструкции стали применяться в их монастыре лишь в начале осени. Если бы изменения внедрились хотя бы парой месяцев раньше, говорил он, в жаркие летние месяцы они бы могли уже успеть насладиться одеждой с короткими рукавами. Самуэль решил не откладывать дело в долгий ящик и сразу сел писать ответ, из расчёта, что он успеет дойти до того, как Фабиан отправится в родной город на праздники. В письме он выразил свой энтузиазм по поводу того, что руководство церкви, ведомое божьим духом, так идёт в ногу со временем. В отличие от тех, кто до сих пор придерживается традиционных форм культа, они не костенеют в обычаях и привычках прошлого, а всё время анализируют, что можно улучшить. А насчёт идеального момента... Даже если бы они получили новые инструкции несколькими месяцами ранее, то вряд ли бы успели пошить считающуюся теперь уместной одежду к концу сезона. В конце концов, указания всегда приходят в самое благоприятное для этого время, не так ли? Закончив писать последнюю фразу, Самуэль на мгновение заколебался, не прозвучали ли его слова поддержки слишком натянуто — в конце концов, пошить весь гардероб с нуля по новым фасонам они действительно вряд ли бы успели, но адаптировать то, что уже у них было, стало бы, скорее всего, делом всего лишь нескольких вечеров... Впрочем, он тут же отмахнулся от этих сомнений. На столе ещё оставалось несколько конвертов, и ему не терпелось закончить с этими, чтобы поскорее насладиться посланием из дома. В письме Лоренца его друг рассказывал о своих планах на праздники. В этом году он хотел отправиться пораньше, чтобы по пути к родителям заглянуть к тёте, а это означало сделать большой крюк. Сердце Самуэля болезненно сжалось при мысли о том, когда он сам сможет повидаться с семьёй. Раньше он тоже покидал монастырь и несколько дней, а то и неделю, если дорогу развозило от дождя, трясся в повозке до родного Пуритаса, чтобы во время празднества быть с матерью и братом. Последний День Благодати, однако, они провели порознь. Самуэль, как новоназначенный старейшина Клеменции, не хотел подводить других — организация подобных мероприятий всегда требовала много усилий, он не мог бросить всех в такой ответственный момент. Как часто повторялось на мессах, быть пастырем это, в первую очередь, не про привилегии, а про ответственность за стадо. Конечно, теоретически, Анна и Натанаэль, его мать и младший брат, могли сами приехать к нему, но для них это было намного более затруднительно. В отличие от Самуэля, чьим основным занятием был труд на благо церкви, обычные прихожане не получали какого-либо жалованья и должны были работать. От Пуритаса до Клеменции путь и так был неблизкий — хотя оба города стояли на одной и той же реке, дорога в одну сторону при благоприятных погодных условиях заняла бы около пяти дней. На всё путешествие туда и обратно у них бы ушло около двух недель. Большинство жителей Пуритаса, так же, как и в Клеменции, были религиозными людьми, поэтому долгий отпуск на время церковных праздников, пожалуй, не стал бы проблемой. Тем не менее, существовала негласная традиция, согласно которой присутствовать на подобных церемониях следовало по месту жительства. Покидать свою родную общину, чтобы отметить торжество с родственниками по крови, воспринималось многими верующими как пренебрежение своей семьёй духовной. Из-за всех этих обстоятельств Самуэль, который не виделся с мамой и братом больше года, планировал поехать к ним уже после праздников, о чём он и поведал в своей весточке Лоренцу. Из монастыря ему также пришло письмо от Эзры, но молодой старейшина оставил его на самый конец — они всегда были невероятно длинными и содержали глубокие мысли, на которые нельзя было ответить за пару строк. Самуэлю в голову не раз приходила мысль, что, если собрать всё, что Эзра писал своим друзьям, то получился бы том толщиной в три, если не четыре, пальца. При более внимательном рассмотрении можно было бы заметить, что подобный формат напоминал послания первых апостолов церквям. Однако создание новой священной книги уже попахивало ересью, и потому Самуэль благоразумно никогда не продолжал думать в этом направлении. Юноша раскрыл конверт с письмом от матери: «Любимый мой сыночек, Очень рада получить от тебя весточку! Каждое твоё письмо для нас с Натаном как праздник. Хотя мы уже поняли, что ты часто прибедняешься! Недавно у нас гостила Жизела из вашего прихода, так хвалила тебя, говорит, местные братья и сёстры души в тебе не чают. Она всё рассказывала, как ты заботишься о стариках и вдовах, как много ты делаешь для самых маленьких, что тебя любят и взрослые, и дети. Знать, что ты усердно трудишься в деле Господа, наполняет наши сердца радостью. Не проходит и дня, чтобы мы не упоминали тебя в наших молитвах, всегда просим Его, чтобы Он защищал тебя на всех твоих путях и давал тебе Свой дух. Не забывай, что мы тебя очень сильно любим, а Бог — ещё больше. У нас всё по-старому. Натан так возмужал за этот год, когда ты его увидишь, то просто не узнаешь! И серьёзный такой, после работы или мессы сразу идёт читать в библиотеку храма, говорит, хочет, как ты, служить в монастыре. Я, правда, немного переживаю за него, как бы он в ревностном порыве не сделал чего-то, о чём потом пожалеет. В последнее время он всё чаще говорит, что хочет принести обет безбрачия, чтобы посвятить всего себя служению Богу и не отвлекаться на мирские заботы. Если ему так велит сердце, я его, конечно же, поддержу, но я боюсь, не слишком ли он торопится? Обещание, данное Богу, это ведь очень серьёзно, когда он это произнесёт, его уже нельзя будет взять назад... Не то, чтобы он подавал повода для беспокойства — с сёстрами он всегда ведёт себя с уважением и достоинством, когда я вижу его, то понимаю — он справится. Просто он ещё так молод, не рано ли для решений на всю жизнь?.. Надеюсь, ты сможешь поговорить с ним на эту тему. Расскажи мне, как ты. Не слишком ли ты устаёшь, не забываешь ли поесть среди всех этих хлопот? Ты же знаешь, мама за тебя переживает! Не переутомляйся там, хорошо? Береги себя, служение Богу может приносить много радости, но для этого нужно правильно распределять свои силы. Старайся быть не мимолётной яркой искрой, а как огонь в печи, который выглядит спокойным, но зато может гореть часами. Обнимаю тебя! Мама»