It's Not My Fault

      Они торчали на привале в какой-то глухой деревушке на границе Ли Юэ уже пятый день: путешественница расспрашивала местных о каком-то артефакте и бегала по мелким поручениям, и им было даже слишком скучно.       Лиза безуспешно пыталась охмурить понравившуюся ей барышню на свой излюбленный фокус — электрическую розу, покалывающую пальцы «искрами между нами». Аяка сидела в тени, пила паршивый по качеству чай и наблюдала, как неотёсанная деревенщина не понимает и половины из высокохудожественных заигрываний.       Аяке было жарко, противно и невыносимо скучно, но делать больше было нечего, разве что устроить очередной спарринг с Син Цю, на который вредного мальчишку ещё надо было уговорить — ему не нравилось, как замерзают пальцы после её атак или всё тело сковывает льдом. Не нравилось настолько, что он был готов совсем избегать таких тренировок.       Бои с Лизой они не устраивали в принципе: её электрические заклинания разили их обоих ещё на подходе, и такие тренировки почти не имели смысла. Но зато тётка получала возможность развлечься, ставя на кон желание, в случае своей победы.       Аяке, уже трижды бывшей с ней на «романтическом» ужине в местной таверне, не хотелось напрашиваться ещё раз. Син Цю был на «свидании» дважды, но избегать тренировок был согласен едва ли не активнее её самой, и это единство — удивительное, на малоприятное удовольствие.       Ещё через два дня Аяка по-настоящему думает бросить путешественницу, к которой её приставил брат, и уехать обратно в поместье от осточертевшей Лизы и унылого без новых книг Син Цю, но случается то, что объяснить хоть сколько-то разумным способом она не может, а потому это занимает всё её внимание.       На коленях Син Цю (мальчишка упорно продолжает носить свои короткие шорты, и бледные нефритовые коленки уже бронзовеют загаром) синяки, а в руках — новая книга. Фиолетовые пятна виноградинами ползут на бёдра и скрываются под одеждой, но во время их боя (Аяка выклянчила его, не в силах сдержать любопытство) она видит, что руки и бока у того тоже все в пятнах.       А книга в его руках стоит немалых денег.       Денег, которого у книжного мальчишки не было ни на грош. Даже Лиза, скучающая и затащившая в койку уже трёх деревенских девиц (разом? Аяка не хочет об этом думать), отводит её в сторону с комментарием «что-то не так».       Аяка и сама это знает, но понимание того, что это волнует не её одну, придаёт сил.       На следующий день они всё-таки трогаются из проклятой деревушки дальше, куда-то вниз по горам, где много хрустальных колокольчиков и заоблачных перцев, и история с синяками как-то забывается, хотя и не уходит прочь окончательно.       Путешественница упорно делает вид, что всё в порядке, и ничего необычного не происходит. Но она всегда была странной (а не только у них за неделю сидения на месте начинает ехать крыша). Паймон-то никто, кроме неё видеть не может.       Следующая их стоянка случается в городке гораздо большем, чем та деревня, и Аяка, уже предвкушающая очередную неделю ожидания, идёт искать работу. Лиза увязывается следом, и вместе они берут несколько заданий на истребление мерзости, поселившейся в местных пещерах.       Они обе знают, что работают только от скуки и ни разу ради денег (денег у них обеих более чем достаточно), и именно это знание сближает их сильнее прошлого вынужденного соседства.       Наверное, именно поэтому Аяка соглашается пойти в ресторан пропивать гонорар так быстро.       В заведении уровнем выше, чем все придорожные чайные вместе взятые, шумно, светло и пахнет специями до слезящихся глаз. Им обеим слегка претит «настоящая» кухня Ли Юэ — острая, пресыщенная пряностями и вкусами, поэтому он выбирают туристические блюда, от которых официанты кривят тонко напудренные носы даже после нескольких монет вперёд в качестве приветствия.       Лиза разливает сливовое вино по пиалам — в её руках фарфоровые пиалы выглядят неестественно, но Аяка уже видела, как она хлестала байцзю из напёрстков, и ничему не удивляется — и они пьют за скорейшее окончание миссии. Потом — за хороший вечер. Ещё позже — за добрую охоту.       Потом приносят закуски.       Но Лиза была права: сегодня они пришли пить — и даже еда не перебивает дурманящее воздействие сладкого вина, мягкого, как шёлк, и оплетающего разум, как вата. Следующий кувшин им приносят хуанцзю, такое светлое, что кажется почти водой, и от сладости Аяке сводит зубы. Она охлаждает вино одним прикосновением, и под мясные шашлычки оно идёт уже лучше.       После третьего кувшина они обе идут на балкон подышать воздухом, пока стол приберут для новой смены блюд, и Аяка чувствует, что ей недостаёт аромата табака, что всегда курили старшие люди клана — запаха дома и празднеств.       — Как тебе вечер, снежинка? — Лиза тянет губы, блестящие от вина, в улыбке, и за её притворной пошлостью проступает настоящее дружеское расположение.       — Вполне неплохо, хотя приёмы моей семьи гораздо лучше.       — Занудная снежинка… — Лиза прислоняется спиной к ограждению, а потом наколдовывает над ладонью свою фирменную электрическую розу и смеётся, когда роза обрастает льдом после едва слышного щелчка холёных пальцев. — Потанцуешь со мной?       — Под здешнюю музыку не танцуют, — Аяка пожимает плечами. — Приличные люди так точно.       — Так пошли к неприличным? Здесь точно где-то есть весенний дом, где нам обеим не будет скучно. Там будет и музыка, и вино, и компания прекрасный дам и… Син Цю.       — При чём тут Син Цю? Я думала, ты предпочитаешь женщин.       — Это-то да, но ты сама посмотри, снежинка, — Лиза указывает куда-то вниз, и Аяка выглядывает посмотреть, в чём же дело.       В переулке Син Цю стоит в окружении нескольких мужчин, и разговор у них явно не клеится. Бугаи щипают и мнут тонкие руки, хлопают по бёдрам — словно проверяют лошадь перед скачками. Лиза хмыкает и качает головой, но ничего не говорит. Аяка же — смотрит во все глаза.       Как Син Цю встаёт перед ними на колени, упираясь голой кожей в грязную мостовую, как кладёт тонкие пальцы на чужой пах и преданно смотрит в глаза. Как облизывается. И как его за это хлопают по щеке, словно собаку. Аяке становится противно.       — Что, наш прекрасный учёный оказался совсем не таким, каким хотел казаться? — Лиза спрашивает это удивительно трезво, глухо и безучастно.       — Ты знала?       — Догадывалась. Хочешь знать, что будешь дальше? Или пойдёшь следить за ними и увидишь всё сама?       — Я даже не знаю, что хуже, — признаётся Аяка. Ей горько, но она всё равно провожает глазами Син Цю, уводимого куда-то вниз по улице этими бугаями.       — Только лучше расскажу, а то потом ему в глаза смотреть не сможешь, — Лиза качает головой и снова призывает розу, разглядывая электрические шипы. — Только не смей представлять всё это слишком ярко.       Син Цю приводят в номер какой-нибудь захудалой гостиницы или комнату дешёвого чайного дома, требуют раздеться и покрасоваться гибкостью. Показать фокусы с водой. Например, очистить и растянуть себя тонкими жгутами из воды — они любят такие фокусы. А в процессе — ублажить кого-то из тройки ртом или руками, пока все остальные будут любоваться зрелищем. А потом насадят, огладят и пощипают, заставят двигаться или задвигают сами, прогнут так, что не будь он мастером боевых искусств — сломался бы пополам. А когда насытятся — уйдут, бросив в комнате одного, раздетого и практически выпотрошенного, с мешочком моры. А на следующий день это повторится.       — Откуда ты это знаешь?       — Он сам мне рассказал, когда мы пошли с ним выпить. Он не говорил, что зарабатывает так деньги, но понять это было не трудно. Когда твой клан разорён, пойдёшь на любые меры.       — А вариантов других у него?.. — Аяка чувствует, что голос дрожит, а представление о мальчишке с водным клинком рушатся как зеркало.       — Нет. Или он их упорно не замечает, — Лиза отрывается от разглядывания розы и поднимает глаза к небу. — А, может, ему даже нравится. Он никогда никому в этом не сознанается, но, на самом деле, получает от этого всего удовольствие гораздо большее, чем от своих книг. Даже святые могут пасть, это один из принципов всего сущего.       И Аяка, идущая за ней обратно в зал, не может перестать представлять.       Как не его гнут, мнут и принуждают, а сам Син Цю тянется к этим рукам, как тогда, в подворотне, сам позволяет творить с собой всё это, прогибается до хрустов позвонков. Позволяет себя раздевать и растягивать водными жгутами перед публикой. Как краснеет и мутнеет глазами, и как улыбается. И как его экстатически-счастливое лицо покрывает нитка за ниткой вязкое мужское семя.       А потом как он прячет всё это в себе, запирая на сотню замков, чтобы следующей ночью выпустить вновь.       — Говорила же, — вздыхает Лиза, наливая себе байцзю. — Не представляй. Тебя теперь не отпустит. Пей, — и протягивает напёрсток вперёд.       Аяка пьёт, не чувствуя вкуса и крепости. Как ему в глаза-то теперь смотреть?       А на утро ведь всё окажется так же, как раньше. И путешественница будет делать вид, что ничего не происходит. Аяка думает — надо бросить всё это, и плевать на брата. Аяка думает, что надо дать Син Цю денег. Но тогда всё вскроется. Ну и плевать.       Аяка глотает байцзю ещё и ещё и не может удержать слёз.       Утром они с Лизой просыпаются в одной постели, но она чётко знает — ничего не было. По крайней мере не с ними. А у Син Цю на коленях и бёдрах — новые синяки.