Храни вас Господь

— Нравится смотреть, святоша? — хриплый голос с ноткой веселья почти растворился в громкой музыке. — Мог бы попроситься. Мы б тебе место в первом ряду организовали. Чимин взглянул на Юнги исподлобья. И снова — со снисходительным презрением. Его все мучает вопрос: как в одном человеке способно поместиться, перемешаться и концентрироваться все самое плохое, аморальное и грешное? Неужели черти и вправду способны овладевать душами людей, контролировать их сознанием и отдавать молчаливые приказы? Или Юнги просто очень одаренный любитель? — А тебе нравится развращать? — отчеканил Пак, метнув взгляд в сторону только что закрытой комнаты. — Ну, это не я его раздевал, — он пожал плечами демонстративно невинно. — Гук сам решает, с кем и как. Я в чужие игры не лезу, если только меня не приглашают. — Юнги наклонил голову. Улыбка стала шире. Он сделал паузу. Достаточно долгую, чтобы Чимин успел напрячься. — А ты что... ревнуешь, сладкий? — на лице Мина расползлась ядовитая улыбка, а в черных глазах показался дьявольский прищур человека, который только что словно нащупал чужую слабую струну и теперь собирается на ней сыграть симфонию. — Ревную? — Чимин усмехнулся, хотя внутри все сжалось. — К кому? К твоему молчаливому псу, который не умеет разговаривать, но отлично умеет расстегивать ширинку? Или к тебе, который даже не заметил, как его другую игрушку уводят из-под носа? Юнги моргнул. Один раз. Второй. — Ого, — протянул он, отклеиваясь от стены. — Пастырь сегодня в ударе. Тебя Тэхен подначил или просто накопилось? — Знаешь, Мин, — Чимин удрученно вздохнул, — у меня сегодня был долгий день. Я шел через весь город за пьяным другом, потом видел то, что не должен был видеть, а теперь еще и с тобой разговариваю. Так что нет, я не в ударе. Я просто устал делать вид, что ты меня не бесишь. — Значит накопилось. — констатировал. Юнги неспеша обошел сына священника и направился в сторону кухни. В его походке читалось немое приглашение пройти за ним. Кухня оказалась неожиданно чистой. Не стерильной, нет — но чувствовалось, что здесь есть рука, которая следит за порядком: белая плитка времен бабушки, но вымытая до блеска, пара магнитов на холодильнике и сушилка для посуды с аккуратно расставленными тарелками. Раковина пуста. На столешнице — початая бутылка виски, пачка сигарет и зажигалка. Все на своих местах. У кухонного островка, подперев головы руками, сидела парочка — парень с растрепанными дредами и девушка с ярко-синими волосами. Они лениво целовались, попутно помешивая ложками какую-то жидкость в стаканчиках. Юнги даже не остановился. Просто бросил короткий взгляд — один, секундный — и парочка мгновенно отлипла друг от друга, как по команде. Один из них зацепился за косяк, выронил что-то на пол, но возвращаться не рискнул. Чимин проводил их взглядом. — У тебя взгляд как у дрессировщика. — Угу, — Юнги не обернулся. Он полез в холодильник, достал запотевшую бутылку с мутной жидкостью и плеснул в красный пластиковый стаканчик, добавил чего-то из другой бутылки — на вид не лучше. Жидкость зашипела, как змея, и окрасилась в мутно-оранжевый цвет. Пахло от нее спиртом, химией и чем-то сладким — приторно-тошнотворным, как дешевая жвачка. Юнги чуть отпил, удовлетворенно хмыкнув, и молча протянул стакан Чимину. — Что это? — спросил Пак, осторожно взяв стакан, но не поднося к губам. — Жизнь, — ответил Юнги. — В концентрированном виде. Со всеми ошибками, последствиями и утром, которое ты проклянешь. — он помолчал. — Но первый глоток всегда сладкий. Чимин посмотрел на мутную жижу, а потом на Юнги. — Ты серьезно предлагаешь мне выпить это в час ночи? — А у тебя есть дела завтра утром? — Юнги приподнял бровь. — Исповедь? Причастие? Крещение чьей-то грешной души? Просто выпей, не будь занудой. Чимин неуверенно сжал пластик, посмотрев на мутную, шипучую жижу в красном стакане, и подумал о том, что отец назвал бы это ядом, отравой, склянкой с пометкой «согрешение». Но Чимин никогда не был святошей. По крайней мере, сам себя он таковым не считал. Да, он вырос в семье священника, но внутри — где-то глубоко, за ребрами, за слоями правильных слов и выученных улыбок — жило что-то еще, что-то, что уставало от «нельзя». Он не хотел быть праведным, не хотел всю жизнь ходить по струночке, боясь оступиться. Чимин был человеком. А человеку свойственно желать запретного, свойственно ошибаться и поступать вопреки. Даже у самых чистых душ есть темная сторона, которая шепчет: «Ну давай. Один разочек. Ты же хочешь». И он хотел. Господи, прости, Чимин очень хотел. Пак устало поднял голову и посмотрел на хулигана безжизненным взглядом. Он сделал вдох и поднес стакан к губам. Горло обожгло мгновенно — как будто внутрь плеснули жидкое пламя. Огненная волна скатилась ниже, воспламеняя пищевод, желудок, каждую клетку, которая смела не вовремя оказаться на пути. Внутри стало противно, душно и горячо — так, будто Чимин проглотил маленькое адское пламя и теперь оно искало выход. Он поморщился, сжав губы в тонкую, почти белую линию. Ресницы дрогнули — на глаза навернулись предательские слезы не то от спирта, не то от стыда. А безбожник, сын самого сатаны лишь победно ухмыльнулся — как кот, который только что столкнул со стола самую красивую чашку и теперь наблюдает, как она раскалывается на осколки. Юнги сунул руки в карман толстовки и достал пачку сигарет. Одним движением большого пальца открыл ее — щелчок, и вот уже белая палочка зажата в зубах. Неторопливо, с каким-то ритуальным спокойствием, прикурил, не сводя взгляда с глаз напротив — мутных, покрасневших, еще не понимающих, что с ними только что сделали. Расслабился лицом и телом. Сделал первую, глубокую затяжку — дым ушел в легкие, а вышел обратно тонкой, ленивой струйкой через угол губ, отвернутых в сторону. Юнги смотрел на Чимина странным взглядом. Довольным? Победным, но не агрессивным — скорее, изучающим, наслаждающимся каждой деталью: как дернулся кадык, как покраснели скулы, как дрожат ресницы, когда организм борется с непривычной горечью. — Ну как? — спросил тихо. Он сделал еще одну затяжку и улыбнулся открыто, почти нежно. Юнги выпустил дым в сторону, не в лицо. По крайней мере не сейчас, когда этот... красивый, этот пьяный, растерянный, такой непривычно человечный святоша был слишком хорош, чтобы портить момент грубостью. — Ты сейчас красивый. — сказал вдруг он, будто констатировал погоду за окном, и наклонил голову. — Смотри, не рассыпься, а то собирать будет муторно. Чимин хотел ответить, но язык предательски прилип к небу, а сердце застучало где-то в горле, выбивая бешеный ритм. Неловко. Паку стыдно и некомфортно. Пухлые щеки и кончики ушей вмиг вспыхнули огнем смущения, низ живота начало неприятно тянуть. Прекрати, Юнги, прекрати ради Господа Бога. Чимин более не способен выдерживать твои внезапные выходки, заставляющие испытывать ни с чем не соизмеримое смущение. Выходки, способные вывести из зоны комфорта даже самого забитого лузера. — Ты думаешь, ты победил? — голос у Чимина тихий, слегка охрипший, а глаза большие и жалостливые, как у собаки, которой пережали горло. — Это ведь не игра. — Ошибаешься, святоша. — теперь в голосе слышна усмешка. — Самая забавная игра. Ты просто не знаешь правил. Внезапно пухлые губы накрывает чужая улыбка, ощущается жжение и горечь от недавно выкуренной сигареты — она мгновенно отрезвляет рассудок. Чимин резко отстраняется, нервно вытирая мокрые губы, и отрицательно мотает головой. — Это неправильно, так нельзя... — глаза заполняются горьким слезами. — Что неправильно? — Юнги прекрасно понимает, что тот имеет в виду. Он смотрит на Пака снисходительно, спокойно и умиротворенно. — Неправильно целовать парню парня. Это против природы, это против Бога! — Чимин акцентирует на последнем слове. По щекам начинают бежать первые хрустальные капли. — Его здесь нет, тут только мы. — успокаивающе произносит Юнги, вытирая большим пальцев соленую воду. — Так уж и быть, я ему не расскажу, что ты со мной целовался. Это будет нашей тайной. На лице Чимина появляется еле заметная улыбка. Внутри что-то запретное екает, заставляет трепетать. Незнакомое до этого момента теплое чувство приятно плавит вены, быстро растекаясь по всему организму. Голову приятно кружит, сердце учащает ритм, конечности становятся ватными. Тело не слушается собственного хозяина, приходя в состояние эйфории. Сын священника покорно сдается. Это флирт. Уличный, пьяный, с запахом перегара и уголовным прошлым, но флирт. И Чимину он нравится. Мин не спрашивает и не уговаривает, он просто тянется — медленно, как пантера перед прыжком, давая жертве время отступить. Но Чимин не отступает. И тогда их губы встречаются. Пухлые, нежные и сладкие с тонкими, обветренными, горькими — контраст, полярность. Добро и зло, которые вдруг поняли, что без друг друга — ничто. Юнги целует так, как живет — жадно, грязно, с полной отдачей. Сминает чужие губы своими, вгрызается, кусает, оттягивает нижнюю, всасывает следом, будто хочет выпить этот приторный, липовый вкус до дна. Чимин впервые не сопротивляется. Он тает, растворяется, плывет по течению, которого так боялся. Его руки сами находят чужие плечи, сжимают ткань толстовки, тянут ближе, хотя ближе уже некуда. Тела сплетаются в одно горячее, мокрое, дрожащее начало чего-то запретного и неправильного. Чимин всхлипывает в чужой рот, и этот звук — не боль и не стыд. Это звук того, как рушатся стены, как падают запреты, как лопаются струны, которые Чимин обещал Богу никогда не трогать. Юнги углубляет поцелуй: язык вплетается в чужой язык грубо, властно и собственнически. Бессовестный хулиган исследует, дразнит, заставляя отвечать. И Чимин отвечает — неумело, застенчиво, но так отчаянно, будто это последний раз в его жизни, будто завтра не наступит. Юнги шумно выдыхает в миловидное лицо напротив, осторожно приоткрывая глаза. Смотрит и видит вольное поражение — святой наконец поставил печать в контракте с дьяволом. Поцелуй длится вечность. Или всего секунду? Чимин потерял счет времени где-то между первым касанием и тем моментом, когда внутри все перестало болеть и начало гореть. Когда они отрываются друг от друга, обоим не хватает воздуха. Чимин смотрит затуманенными глазами на размазанную улыбку Юнги и понимает: он пал.

***

Мин Юнги грубо хватает Пак Чимина за бедро, пальцы впиваются в нежную кожу так, что завтра там обязательно расцветут синяки: фиолетовые, багровые, похожие на запретные клейма. Чимин уже знает — будет больно прикасаться. Но почему-то эта мысль не пугает. Она греет. С заметным, почти звериным рычанием — низким, горловым, от которого по позвоночнику бегут мурашки — Юнги подхватывает податливое тело под ягодицы и усаживает на край холодной столешницы. Камень обжигает даже через джинсы, но Чимину не холодно. Ему жарко до одури, до потери собственного пульса. Руки безбожника дерзко и собственнически ползут от коленок к бедрам, сминая чужую плоть сквозь ткань. Он не спрашивает разрешения, он берет. Но в каждом движении читается странная, почти пугающая мягкость. Чимин шумно, но тихо выдыхает. Губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, горячее. Из горла вырывается еле заметный стон — не громкий, не пошлый, а какой-то... молящий. Он сам не знает, о чем просит. Остановиться? Продолжить? Или и то, и другое одновременно? Он ерзает на холодной поверхности немного застенчиво, стараясь быть максимально незаметным. Бедра сами собой подаются навстречу чужим рукам, тело выгибается, как натянутая тетива. Чимин не узнает себя. Где его гордость? Где запреты? Где страх перед грехом? Он забыл их в коридоре, кажется. Или еще раньше — когда впервые увидел эти черные, бездонные глаза. Они оба молчат. Но в голове у Чимина — густой шум и гул, симфония из «нельзя» и «пусть», из молитв, которые он никогда не произнесет, и проклятий, которые никогда не слетят с губ. В голове у Юнги — тишина, сосредоточенная, охотничья. Мин наклоняется. Короткими, почти невесомыми поцелуями спускается к шее — туда, где еще остались красные следы его незаконченной игры с открытым финалом, с финалом, который он намерен дописать сегодня. Будет ли больно? Будет. Будет стыдно? Наверное. Но Юнги плевать: он хочет так, что сводит зубы до звонкого скрежета. Губы касаются бархатной кожи. Чужая шея пахнет липой — сладко, приторно, до ебанутого головокружения. Юнги втягивает этот запах ноздрями, и он проникает в мозг, плавит его, превращая мысли в густой, липкий и такой же сладкий сироп. Разум пьянеет без алкоголя, осознавая и чувствуя, как тело Чимина обворожительно мелко подрагивает, словно осиновый лист на ветру. Каждый поцелуй отзывается где-то в паху, в груди, в горле, откуда рвется еще один предательский стон. Подписавший контракт с дьяволом Чимин запрокидывает голову, открывая беззащитную, просящую о большем шею, но тут же стыдливо наклоняет ее в бок, пряча покрасневшие щеки, мокрые глаза и эту глупую, грешную улыбку, которую не может сдержать. Юнги усмехается в бархатную кожу, чувствуя, как быстро, испуганно, но счастливо бьется чужая жилка под губами. Он отлипает руками от напряженных бедер, поднимает их на талию, обхватывая ее обеими стертыми на костяшках ладонями. Тело под пальцами вмиг становится горячим, живым и трепещущим. Юнги сжимает чуть сильнее, оставляя следы, и безбожно тянется к пуговицам на рубашке цвета небесного полотна. Пальцы цепляются за первую, вторую... Чимин смотрит на них, завороженный. Такие грубые руки — и такие осторожные сейчас. — Не надо... — внезапно шепчет Чимин. Голос срывается на удрученный выдох. — Здесь же... — он не заканчивает. Потому что боится чужих глаз, собственного желания и того, что завтра утром он проснется другим. Юнги поднимает голову. Смотрит прямо в глаза. В этом взгляде нет ни насмешки, ни давления — только странная, непривычная серьезность. — Никого, — говорит он ровно и спокойно. — Никто не посмеет посмотреть в твою сторону. Я обещаю. Это обещание пугает больше, чем любая угроза, потому что Мин Юнги никогда ничего не обещает — не в его стилн. Но почему-то Чимин верит. Мин Юнги, известный задира, гопник и ублюдок по совместительству слишком жаден, чтобы делиться таким Чимином с кем-нибудь еще. Он заберет себе. Спрячет и никому не покажет. Потому что он — его. Даже если сам Чимин еще не понял. Даже если никогда не согласится. Юнги ждать не умеет. Но ради этого правильного мальчика он научится. А пока — просто расстегивает пуговицу: одну, вторую и тут же третью. Делает это медленно, наслаждаясь каждым миллиметром открывающейся только ему кожи. Чимин закрывает глаза и сдается.