Иномирец: Сверхсчётный

      Он помнит своё имя. Помнит фамилию. Помнит всё, от чего любой другой на его месте предпочёл бы отказаться.       Родителей, забравшихся с головой в пирамиду МММ, которая высасывала из них деньги, силы и остатки разума. Потом — казавшееся благословенным избавление от этого ярма: нормальную, сытую жизнь, бесчисленные игрушки, «Денди», «Плейстейшен».       А потом снова долги. Снова мамины слёзы. Снова крики на кухне под новогоднюю речь президента Ельцина. Кремлёвские часы отбивают новый год, новое тысячелетие, новую эпоху, а родители ссорятся, бьют кружки и тарелки. У него по щекам, измазанным остатками «Праги», текут слёзы: он не понимает, почему мама и папа так кричат, почему проклинают друг друга и почему на кухне такие страшные звуки.       Но утро новой эпохи начинается с ужаса.       Удары в дверь больше похожи на гром. Папа кричит, что вернёт всё до конца месяца, клянётся, что будет пахать где только можно. Мама, чьё некогда красивое лицо теперь перекошено страхом, захлопывает дверь в комнату Еромея. Поворачивается ключ.       Мама что-то говорит. Громко. Быстро. Почти чужим голосом.       Затем звучит щеколда. Входная дверь открыта.       Её крики пробирают до мурашек. Еромей закрывает уши, но всё равно слышит мамин голос — уже не похожий на мамин.       Голос отца тяжёлый, дрожащий. Почему-то кажется, что папе очень плохо. Еромей уже слышал такой тон, когда отец тяжело заболел и не мог толком двигаться.       Мальчик боится. Мальчик трясётся. Он слабо зовёт родителей, но вместо них отвечает чужой хриплый голос. Кажется, он тоже чуть-чуть дрожит.       Когда последняя защита между ним и квартирой оказывается вскрыта, Еромей видит родителей на полу. И не понимает, почему они так лежат, когда над ними стоят трое мужчин самого сурового вида.       Жёлтое в крапинку мамино платье покрыто чем-то красным. Красного так много, будто теперь это второй цвет платья.       Папина белая майка тоже пропиталась алым. Почему-то Еромей вспоминает рекламу Коммунистической партии. Там тоже было много красного.       Он пытается позвать родителей.       Но они не отвечают.

***

      И вот он уже живёт в детдоме где-то в Ленинградской области.       Здесь всё имеет расписание: подъём, завтрак, занятия, тихий час, ужин, отбой. Даже жалость здесь будто выдаётся по графику.       Воспитатели говорят правильные слова, улыбаются, называют их «нашими детьми», иногда гладят по голове. Но Еромей не чувствует того тепла, которое помнил по маминым рукам. Он здесь чужой. Лишний. Временно оставленный среди таких же временных детей.       Каждый раз, когда в комнату заходят взрослые и зовут кого-то по имени, в нём вспыхивает надежда. Вдруг за ним? Вдруг его тоже заберут? Вдруг где-то ещё есть дом, который может стать его домом?       Но однажды приходят за ним. Не воспитатели.       Старшие.       Сначала это почти похоже на милость. Его замечают. Зовут с собой. Делятся сладким, дают посидеть рядом, говорят, что он не такой, как остальные. Что он хороший. Послушный. Свой.       Еромей верит. Ему так хочется верить, что кто-то наконец выбрал именно его.       Потом появляются секреты. Слова, которые нельзя повторять. Просьбы, от которых в животе становится холодно. Улыбки, слишком взрослые для детских лиц.       Они говорят, что это дружба. Что так бывает. Что он сам хотел быть с ними.       И Еромей, ещё не умеющий отличать заботу от ловушки, долго не замечает, как вокруг него щёлкают зубы.       Год за годом идёт так.       Еромей, став более взрослым, понимает, что с ним делают.       В его сердце растёт не только ненависть. Растёт голодная, злая мечта: однажды стать таким человеком, которого нельзя запереть, купить, ударить и заставить молчать.       Его второе имя — «Крыса».       Слово здесь. Слово там. Намёк про одного. Намёк про другого.       Скандал возникает будто из ниоткуда. Кто-то сказал слово во внешний мир и запустил необратимую цепочку событий.       Милиция, врачи и чиновники приходят не с мечами, конечно. С папками, халатами, протоколами и усталыми лицами. Но для тех, кто годами гнил в этих стенах, этого оказывается достаточно.       Жизнь становится лучше. Еромей празднует свои четырнадцать лет в окружении друзей и по-настоящему заботливых воспитателей.       Ему дарят книги, одежду и кое-какие вкусности.       И вот настаёт день его выпуска.       Амбиции горят внутри жарким пламенем.       Позади остаются восемнадцать лет: страшных, рваных, местами почти счастливых.       Он желает избавиться от груза прошлого, желает стать лучше своих родителей.       Но…       

***

      Первое, что он чувствует — боль. Боль такую сильную, что дышать почти невозможно. Воздух с хрипом входит в лёгкие, наполняя его тело кислородом. Тело не хочет двигаться, игнорируя желание хозяина хотя бы двинуть рукой, сжимающей какой-то продолговатый предмет. Еромей не видит ничего, кроме тьмы. И внезапно понимает, что глаза закрыты.       «Что со мной? Почему мне так хреново?»       Ответа на этот вопрос нет. В нос проникает странный запах, будто бы знакомый, но слишком отдалённо. В голове мелькают какие-то странные образы в виде будто бы битвы, но парень отмахивается от них, пытаясь открыть глаза. Когда же они с трудом открываются, первое, что Еромей видит — неимоверно голубое небо, лишённое намёков на хотя бы одну тучку. Чертовски голубое, чертовски ясное и чертовски прекрасное.       «Небо».       Юноша понимает, что лежит на земле. Слышит свои хриплые вздохи, чувствует странную влагу, кажется, пропитавшую всю одежду на нём. Но сейчас отчего-то это кажется ему совсем не важным. Ведь его взгляд устремлён ввысь. В прекрасную лазурь, так и манящую посмотреть именно туда. Сказочную лазурь.       «Что, блять, произошло? Почему я лежу?»       Еромей делает ещё одну попытку хотя бы поднять голову, но она сразу же проваливается, ведь шею сводит настолько сильно, что из груди вырывается мученический стон. Однако считанных миллиметров ему хватает, чтобы опустить взгляд и увидеть, что грудь скрыта металлом.       «Доспех?»       Отчего-то это слово кажется ему слишком верным, но в тот же миг в голове возникает слишком много вопросов, на которые он даже в теории не может дать разумный ответ. А потом чужая память распарывает его изнутри.       — Всем паладинам, поднять копья! Пусть Рука Эль-Шаара направит их во имя благословенной Эосфории! — его восхищённый взгляд следит за кефаларием Кирионом Дорофаром, под чьим началом стояла вся сотня паладинов. Его броня чернее ночи, на нагруднике выгравированы молитвы Шаару и покрыты золотой краской, на голове красуется столь же чёрный шлем с золотой же личиной и гребнем цвета крови. Плащ его, с одной стороны багряный, а с другой золотой, величаво развевается по ветру.       — Мы верим в вас, кефаларий Кирион! — кричит изо всех сил юноша, вдохновлённый речью командующего. В его сердце нет страха. Он не боится войска Юньхэ, которое, кажется, занимает всю долину. Не боится их громовых стрел и колдунов. Даже чудовищ, по слухам, ждущих своего часа.       — Мы верим в вас! — подхватывает весь строй паладинов, вздымая вверх копья, чьи наконечники сияют в лучах солнца.       Рёв горна прорезает небо, и слева от их конного отряда вперёд выходят люди в лёгких кожаных доспехах белого цвета — боевые маги Золотого Ордена. Их головы покрыты капюшонами в цвет доспехов, а в руках они держат изящные посохи из белодрева с драгоценными камнями стихий. Маги занимают свои места, выдвигаясь десятью узкими колоннами: по одному человеку в ширину, по десять в глубину.       Между белыми колоннами остаются широкие промежутки.       Но пустуют они недолго.       В воздухе раздаётся мелодичный перелив флейт — и появляются сариссофоры Эосфории. Их куда больше. Они движутся плотными тёмными массами между магами, смыкая строй там, где ещё мгновение назад зияли проходы. Их копья намного длиннее, чем у конницы; серебряные щиты ловят солнце, а тяжёлые пластинчатые доспехи превращают людей в чёрно-серебряную стену.       Передние шеренги опускают сариссы. За ними — вторые. Потом третьи. Движение проходит по строю единой волной, и пространство перед армией ощетинивается железными жалами.       Маги Золотого Ордена теперь стоят не перед пехотой и не за ней, а внутри неё — белые нити среди тёмного железа, защищённые щитами, древками и дисциплиной Империи.       Юноша знает, что ещё должны быть лучники и арбалетчики, но они пока находятся в тылу, ожидая, когда сариссофоры закончат перестраиваться. И вряд ли увидит, ведь первыми атаковать войско Юньхэ должна сотня паладинов и почти четыре тысячи мечей катафрактов Эосфории. Врагу не помогут даже громовые стрелы.       Когда же воздух сотрясает бой барабанов, юноша понимает — вот он судьбоносный момент. Страха нет. Есть лишь вера в Кириона Дорофара, чьи способности не раз приводили паладинов Священного Ордена Последних Врат к ослепительной победе. Их копья, несущие благословение Эль-Шаара, сокрушат врагов Эосфории.       — Эль-Шаар! Господь Врат! — кричит изо всех сил Кирион, разворачивая своего вороного коня в сторону врага и вздымая своё копьё к небесам. — Дай смерти пройти через мою руку! — и, когда конь, закованный в чешуйчатую броню, встаёт на дыбы, кефаларий устремляется вперёд. — К Вратам, во имя Эль-Шаара!       — К Вратам! Во имя Эль-Шаара! — сотня голосов звучит как один.       Трава и куски почвы вырываются из-под копыт коней, ржание их перекрывает грохот барабанов и рёв горнов. Сотня чёрных паладинов мчится с холма, формируя клин. А за ними, с обоих крыльев войска Эосфории, в клин вливаются катафракты, раздвигая ударное построение. Их задача — прорваться сквозь строй врага, пока сариссофоры и остальные войска будут спускаться с холмов стальной лавиной.       Юноша видит в прорезях шлема врагов, пытающихся сформировать хотя бы подобие фаланги. Но их копья короче, их доспехи слабее, а солдаты менее обучены. Да, их много. Но разве это не значит, что их надо просто побольше убить? А это, разумеется, проще простого.       Он оглядывается по сторонам осторожно, стараясь не потерять контроль над лошадью. Лица паладинов скрыты шлемами, но парень уверен, что все воодушевлены и готовы принести Эль-Шаару множество жизней на своих копьях. Конечно, враги из Юньхэ верят в своих богов, но какое это имеет значение перед лицом Эль-Шаара? Господин Смерти настолько милосерден, что не делает выбора, он принимает всех и каждого. Он и есть Истинное Спасение.       — Эль-Шаар, верни плоть земле, — произносит парень, опуская копьё вперёд. И наконечник покрывается едва заметной зелёной дымкой. Кара Гниения — главная атакующая способность паладинов, поклоняющихся смерти. Она беспощадна к живым и к мёртвым. Лишь одно касание и человек обречён. Его смерть неотвратима.       — Вперёд! — кричит Кирион и его копьё смотрит вперёд, на врага, который уже так близко.       Но воздух внезапно пронзает раскат грома.       Небо чистое.       Сердце пропускает удар.       — Гро…       Юноша не знает, кто почти сказал это. И это становится не важно.       Сотни, если не тысячи, громовых стрел взмывают над передними рядами Юньхэ и обрушиваются на конницу. Взрывы гремят всюду, убивая паладинов и катафрактов. В лицо юноше летит земля, кровь, куски мяса. Всё моментально превращается в кровавый хаос, заполненный грязью, травой, криками и ржанием лошадей. Паладин упрямо держит копьё, держит строй. Он скачет за своим командиром, пытаясь не обращать внимание на это безумие. Но оно накатывает ещё сильнее, когда до врага остаётся длина одной сариссы.       Передние ряды Юньхэ внезапно опускаются почти на колени.       А задние ряды стреляют снова.       Впереди золотая личина Кириона на миг поворачивается к небу.       Даже он не ожидал этого.       Громовые стрелы сметают передние ряды паладинов и катафрактов. Юноша не понимает. Юноша не осознаёт. В него летят кровавые ошмётки. Лошадь испуганно ржёт, встаёт на дыбы. Следующая громовая стрела настигает и его.       — Каэлиан! — кричит кто-то его имя.       Но в том, кого зовут Каэлиан, уже нет жизни.       Половина его тела падает окровавленным куском мяса на самую зелёную в мире траву.       Еромей возвращается в себя рывком.       Воздух врывается в лёгкие с таким хрипом, будто кто-то снова заставляет его жить против воли. Он дёргается, пытается подняться, отползти, оттолкнуть от себя взрыв, землю, лошадь, кровь, зелёную траву, чужие крики — но пальцы лишь судорожно скребут по грязи.       Тело цело.       Нет.              Не цело.              Живо.       Эта разница почему-то кажется важной, почти страшной.       Еромей пытается вдохнуть, но вместо вдоха из горла вырывается сиплый, сорванный звук. Его трясёт так сильно, что металл на груди тихо дребезжит. Он хочет схватиться за живот, за бок, за то место, куда пришлась громовая стрела, но рука почти не слушается. Ладонь скользит по мокрому доспеху, по ремням, по грязи, по чему-то тёплому и липкому.       Кровь.              Его кровь?              Чужая?       Он не знает. Он уже не понимает, где заканчивается его страх и начинается страх мёртвого юноши, который ещё мгновение назад мчался вниз по холму с копьём в руке и именем бога смерти на губах.       Каэлиан.       Имя вспыхивает в голове внезапно, болезненно, как осколок под кожей.       Каэлиан Маврик.       Не Еромей.       Не он.       Но смерть была его.       Еромей зажмуривается, однако это не помогает. Перед глазами всё ещё стоит зелёная трава. Слишком яркая, слишком живая, слишком прекрасная для того, чтобы на неё падали люди кусками мяса. В ушах всё ещё гремят громовые стрелы. В носу стоит запах крови, горячего железа и разорванной земли.       Он хочет сказать: «Это не моё».       Хочет закричать: «Я этого не видел».       Хочет вырвать из себя чужую память, как гнилой зуб.       Но губы сами шевелятся, сухие, потрескавшиеся, не его губы на не его лице.       — Каэлиан…       Имя выходит почти беззвучно.       И от этого становится хуже.       Потому что теперь он знает: у этого тела было имя. У него была вера. Командир. Бог. Конь. Копьё. Последний крик, который никто не успел договорить.       Еромей лежит на земле, глядя в невозможное голубое небо, и впервые по-настоящему понимает: он не просто проснулся после смерти.       Он проснулся внутри неё.