Одиночки

Лес будто бы расступался перед ним сам, услужливо и жалостливо. Тропинок тут не было и в помине. Но чаща добродушно пропускала сквозь себя и не бросала в тупики, не уводила в болота или колючий кустарник. Лес редко когда был так благосклонен. Бэк бежал довольно долго, бежал прямо, не сворачивая, не останавливаясь и не оборачиваясь назад. Не зная, куда его несут лапы. Задуматься о чем-то не было шанса: в ушах набатом стучало только одно — "Выжить". Отчаяние медленно, но верно растекалось по телу, дыбило шерсть на загривке и заставляло сердце рваться на части. Но Бэкхён просто не мог позволить себе тонуть в этом чувстве. Он должен был двигаться дальше. Он должен был остаться в живых в первую очередь, а уже после — всё остальное. По мере того, как чернь ночи вступала в силу, застилая собой всё вокруг, становилось холоднее. И, по правде говоря, страшнее. Странные шорохи, шелест, треск, даже писк мышей и уханье сов заставляло адреналин бурлить в крови. В такой момент всё казалось враждебным, причудливые коряги и ветки деревьев вселяли настоящий ужас. И даже когда лапы уже совсем устали, Бэкхён просто не мог перестать двигаться дальше. Казалось, остановись он — всё пропало. Лес проглотит его и не подавится. Но бежать всю ночь без передышки он тоже не мог. Рано или поздно вымотался бы настолько, что просто упал замертво. Омега это понимал. А потому постепенно стал сбавлять темп. Галоп быстро стал трусцой. Трусца сменилась спешным шагом. А последний вскоре замедлился и стал обычным. Чем сильнее он отдалялся от дома, от стаи, от родной территории, тем, с одной стороны, спокойнее становилось. А с другой — отчаяние основательнее захватывало разум в свой плен. Он не мог смириться, что пришлось бежать. Он не мог смириться, что пришлось всё бросить. Он не мог смириться с тем, что всё потерял едва ли не в одно мгновение. Не осталось ничего из того, что у него раньше было: ни родной стаи, ни любимого партнёра. В один момент всё просто испарилось, как роса на рассвете. Хотя, казалось бы, ещё недавно всё было хорошо... Бэкхён не так давно забеременел. И этого нового потомства с теплом ждала вся стая, как, впрочем, бывало каждый раз, когда кто-то из омег оказывался в положении. Единство и взаимовыручка — то, на чём держится любая хорошая стая. Появление потомства никогда не было заботой только одной пары волков. Но с самым сильным нетерпением и рвением к этому отнёсся Чжонин — альфа Бэкхёна. Который просто не мог спокойно усидеть. Постоянно переживал, носился из стороны в сторону, места себе не находил. Инстинкты альфы, защитника и опекуна били по голове просто безудержно. Чжонин всегда рвался делать что-то. И не просто что-то — то, что пойдёт на пользу его беременному омеге и будущим детёнышам. Единственный способ быть полезным он в итоге нашёл в охоте. А потому охотился в разы больше, чем нужно. И не мог успокоиться, потому что голод Бэка, вопреки привычным ожиданиям, не рос. Даже необорот: он стал скромнее в аппетитах, вместо мяса стал перебиваться травой и засматриваться на фрукты. Но Чжонин этого не мог понять. Стало казаться, что это его вина. Раз его омега мало ест — значит он плохой охотник, плохой добытчик, что не способен обеспечить любимого хорошим и достойным мясом. Это больно кололо и поддевало самолюбие. И заставляло снова и снова идти на охоту, искать лучшей добычи, рисковать и подставляться под удар. Стая неоднократно напоминала Чжонину, что он не имеет права столько охотиться и убивать, потому что мяса слишком много, в избытке, а это нарушает баланс, нарушает базовые законы волков. Но эти слова, пусть и были услышаны, не смогли ни на что повлиять. Чжонин в одиночку бросился на такую дичь, которую заведомо не смог бы убить. Это был глупый поступок с его стороны. Ужасно глупый. И Бэк никак не мог понять: неужели его альфе тогда так затуманило разум, что он растерял последние здравые мысли? Чжонин погиб. Не сразу. Уже ночью он вернулся домой с охоты, дополз до логова, хотя был ранен, заверил Бэкхёна, что всё в порядке, хотя уже тогда знал, что это смертельно. А утром просто не проснулся. Не успел Бэк даже начать горевать о потере любимого. Он и понять, осознать его смерти не успел. Как стая приняла решение изгнать его. Потому что его альфа при жизни успел нарушить слишком много волчьих законов и слишком много ущерба нанести своей бездумной охотой. А потому отношение быстро испортилось как к нему самому, так и к его омеге. Он долго просил не делать этого. Обещал не создавать проблем, не отсвечивать, слова лишнего не говорить, есть не больше других, а то и меньше. Но вожак был непреклонен. И чем дольше его просили, тем твёрже были его слова. Но осознание Бэкхёна, что ему, беременному омеге, просто не выжить в одиночку, просто не давало отступиться. Тогда-то вожак и оскалился, сказав, что если Бэкхён не хочет уйти по-хорошему, значит его выгоднят под угрозой смерти. Гнали его недолго. Но даже когда погоня прекратилась, он уже не мог остановиться. Страх стучал в висках, стрелял в ушах, бежал по венам и бился бешенно в груди. Бэк осознал: стоит ему остановиться, как придётся столкнуться с мыслями, с реальностью, с ужасом, с болью, со страхом, с обреченностью. И остаться с ними один на один. Но пока он продолжал путь, его временноничего не тревожило. Он просто хотел выжить. Казалось, чем дальше он уйдёт от дома, тем ему же лучше. Вот только силы начали его покидать в самый неподходящий момент, когда он забрёл на чужую территорию. Об этом почти сразу сказал запах. Омега не хотел тратить время и пытаться обойти меченую территорию. Да и задерживаться в этом месте тоже не хотел, просто пройти насквозь, тихо и незаметно. Но судьба сказала иначе. Вскоре он совсем обессилел. Вплоть до того, что лапы уже совсем не держали. Тогда Бэк просто упал и закрыл глаза. Его гложила вина за то, что он так бесцеремонно вторгся в чужие владения. Его донимала тревога. Обо всём, что случилось. Его мучил голод, который до этого, будучи на ногах, ещё как-то получалось игнорировать. Но сильнее всего мучила усталость. И сил решать остальные вопросы не осталось. Было уже плевать на то, проснётся ли он вообще. Только бы уснуть. Глаза слипались против воли. Бэк тяжело дышал. Ему вдруг стало ещё страшнее от мысли, что всё произошедшее может сказаться на его беременности. И даже если он сам выживет, щенков может запросто потерять. Это было бы хуже, нежели погибнуть самому. Сквозь пелену сна, основательно окутавшего и уводящего с собой, Бэкхён заметил какое-то движение через едва приоткрытые веки. Он ничего не смог бы сделать с этим. Только жалобно заскулить и окончательно провалиться в сон, больше похожий на отключку. В этом сне он ничего не чувствовал, не вспоминал, не думал. Ничего не снилось и не тревожило. Просто пустота и темнота. Долгая, затяжная, почти вечная. Где нет ни счастья, ни тревоги. И невозможно этому ни порадоваться, ни испугаться. Просто ничего. Чем-то похоже на смерть. Но и этого Бэкхён не мог осознать. Мыслей в этой тишине не существовало, как и сожалений. А потому, даже будь это смертью, для него это уже не имело никакого значения. Страх начал возвращаться только тогда, когда эта пустота стала рассеиваться. Тело будто вернулось. Бэк снова его ощутил. В особенности ноющую боль в лапах, сухость в пасти и ужасный голод. Всё разом вспомнилось, как только он полностью вынырнул из пучины этого долгого сна. И первое, чему он порадовался — что всё ещё живой. Почему-то болью отдало в холку, стоило лишь повести головой и приподнять её. Из-за этого Бэкхён случайно ткнулся носом в пыль и начал громко чихать. — Что ты здесь забыл? — эти слова прозвучали будто из ниоткуда, разбавляемые низким рычанием. Как гром среди ясного неба. Будто спрашивающий намеренно сидел и дожидался его пробуждения. Звучало это, как томная угроза, которая в перспективе должна накаляться. Но у Бэкхёна не было сил даже испугаться. Он прочихался и поднял глаза на чёрного крупного волка, стоящего недалеко и смотрящего прямо в упор, внимательно и... несколько жутко. Запах не был знакомым, но Бэк быстро понял, что это хозяин территории, на которой он оказался. — Я не специально пришёл сюда, — прохрипел он, что звучало не просто отчаянно, а скорее смиренно, — Меня выгнали из стаи. Я бежал, сам не зная куда. Силы закончились здесь. Незнакомец не отрывал от него пристального взгляда, при этом начал нарезать круги вокруг. Он не стал спрашивать или говорить что-либо ещё. Бэк сам продолжил давать ему ответы на неозвученные, но каким-то образом повисшие в воздухе слова. — Я знаю, я сам виноват и тебя не должны волновать мои проблемы. Я с самого начала почуял запах, я должен был обойти твою территорию, не должен был вторгаться, — Бэкхён положил голову на лапы, потому что загривок всё ещё саднил острой болью, — Если хочешь, можешь убить меня прямо сейчас, чтобы я не мучился. Мне уже плевать. У меня все равно нет сил идти дальше... Вдруг Бэка осенила страшная мысль — его усердный побег показался ему бесполезным. Ведь, как ни крути, у беременного омеги изначально нет шансов выжить в одиночестве. И какая в итоге разница: прикончили бы его в стае или этот незнакомый волк? — Я не для того волочил тебя из чащи, чтоб теперь убить, — спокойно ответил тот, — К тому же ты, кажется, ждёшь щенков. Не знаю, какие законы были в твоей стае, но мои личные законы не позволяют мне так поступить с омегой. Бэк снова вскинул голову и ошарашенно уставился на альфу. Звучал тот всё равно устрашающе, а вот поступки и суть слов... поражали. Такого он не ожидал. Вдруг стало понятно, от чего так болит загривок. И хотя Бэкхён толком не помнил местности, которая его окружала, когда он повалился на землю, что-то ему подсказывало, что он от того места теперь далеко. — Оклемаешься — тогда и уйдёшь, — ровно констатировал альфа, сверкнув глазами. Он не гнал, но в то же время не просил остаться. Будто ему действительно было абсолютно всё равно. Бэк медленно кивнул в знак своего согласия и благодарности. Уже то, что его не погнали взашей и не грозились порвать на куски — отличный ход событий. Для полного счастья только чистой воды и чего съестного не хватало... Желудок предательски заурчал, подтверждая мысли. Омега понимал, что просить этого волка было бы высшей степенью наглости. Но и самостоятельно добыть хоть что-нибудь он бы едва ли смог. Незнакомец быстро, будто бы невзначай, обернулся своей человеческой формой. Бэкхён не сильно этиму удивился, скорее это был лёгкий ступор. В его стае никто не обращался и не использовал человеческую форму без надобности. Все знали, что способны на такое. Все умели. Но никто не пользовался. Не успел Бэк его получше рассмотреть, как тот молча ушёл. Не так далеко, чтобы можно было подумать, что не вернётся. Но омега его действий почти не понимал. Они были поеа что просто непредсказуемы. Бэкхён осмотрелся и понял, что его притащили к самому логову. Что странно. С чего бы волку одиночке подпускать чужака к самому сердцу своих владений? Благодарность тут же смешалась с каким-то странным неуютным чувством. Будто он не на своём месте и не в своей тарелке. И хотелось бы в это же мгновение подняться, поблагодарить и уйти восвояси, чтобы больше не ощущать этого. Но Бэк просто не мог. Он был слишком слабым и уставшим. А хуже всего — боялся, что что-то случится со щенками, если он заставит самого себя уйти в таком измотанном состоянии. Они — последнее, что у него осталось от Чжонина. Пусть и излишне тревожного, позабывшего обо всём на свете за своей бесконечной заботой, по сути виноватого в том, что Бэка выгнали. Но всё равно любимого. Незнакомец быстро вернулся. И Бэк смог понять, зачем тот обернулся человеком: в руках у него была большая деревянная пиалка с водой. Он сел рядом. Не стал ничего спрашивать, ни об имени, ни о стае, ни о партнёре. Ни о причинах бегства тем более. Будто ему было всё это не интересно. Но зато он принёс чистую прохладную воду. А у Бэкхёна в пасти была настоящая пустыня. — Обернись и пей. Я не собираюсь поить тебя с рук, как собаку, — настойчиво попросил он. Не потребовал, не приказал, не нагрубил. Но тон был очень ровным. И за ним словно не скрывалось ничего. Попервой Бэк растерялся. Он и не помнил, когда в последний раз менял обличье. Но не мог не подчиниться. Хотя бы потому, что был в уязвимом положении: он тут гость на птичьих правах, который заведомо не имеет опции сказать слово поперёк. Ведь уже за то, что есть, он должен быть благодарен. Всё могло быть совсем иначе. За всё это время Бэкхён сильно отвык пользоваться руками. Но пришлось приловчиться заново в моменте. Потому что пить хотелось очень сильно. И каждый глоток свежей воды казался ему спасительным. Пока пил, появилась возможность разглядеть незнакомца хотя бы немного. В глаза бросились острые торчащие уши, что, в целом, оставалось при нём в обеих формах: волчьи тоже немного топорщились в стороны. Но его человеческому лицу это придавало некоторой безобидности. Выглядело это даже мило. Но вот глаза так и оставались пронзительными до невозможности. И абсолютно нечитаемыми. В этом взгляде не было ни угрозы, ни доброты. Он был просто... никакой. Почти пустой. — Мяса нет, могу предложить только фрукты, — буднично сообщил он, смотря куда-то перед собой и склонив голову к коленям. Он не стал озвучивать, что не ходил на охоту по той причине, что просидел над Бэкхёном почти весь день, ожидая, пока он проснётся. Казалось, омеге и без того не по себе. — Я не откажусь. Буду только благодарен, — скромно проговорил Бэк, осушив пиалу до самого дна. Ему стало значительно легче говорить. На омежью душу перепала целая кисть дикого винограда, большое зелёное яблоко и горсть боярышника. Альфа сидел рядом и тоже ел виноград, даже не сплевывая косточки. Он ловко управлял руками, что говорило о привычности действий и частом перевоплощении в человека. Бэку было странно это видеть. Но это привлекало интерес. И впервые заставило задуматься: а действительно ли все оборотни живут так же, как и его родная стая? Раньше казалось, что иначе просто не бывает. Ведь жизнь всегда казалась удобной и правильной. А теперь... перед ним сидит живое доказательство того, что немного иначе тоже бывает. И это тоже может быть хорошо. Не сразу стало заметно, что незнакомец тоже его рассматривает. А Бэкхёна окутал ужасный стыд, ведь он забыл даже о том, как выглядит в своей человеческой форме. Так что даже не мог представить, какие эмоции может вызывать его внешний вид. А ведь по чужим глазам не догадаешься. — Чанёль, — вдруг сказал он, доедая свой виноград. И далеко не сразу стало понятно, что он представился. — Бэкхён, — выпалил омега в ответ, чуть не подавившись яблоком. — Не знаю, может быть тебе так привычно — спать под открытым небом на земле. Но как будто будет лучше, если следующую ночь ты поспишь в логове.

***

Чанёль не был одиночкой всегда. Во всяком случае, в детстве у него были родители и большая стая, владеющая огромными территориями, с сильным вожаком, никогда ни в чём не нуждающаяся. Он был далеко не единственным щенком в том помёте, но при этом был самым крупным, сильным и здоровым. Остальные часто болели, сильно мёрзли, громко плакали и не могли спать без тепла матери. Он был другим: всегда расталкивал братьев и сестёр, быстро наедался первым, а потом спокойно ложился спать около материнского хвоста. Мать уходила — он не просыпался. Скорее мог проснуться от писка других щенков. Рос Чанёль тоже быстро: крепчал на глазах, рано отказался от молока и вылизывания, рано пошёл, рано стал исследовать окружающий мир. Старшие члены стаи быстро обучали его всему, что было нужно. Чанёль только молча слушал то, что ему говорят, запоминал, никогда особо не задавал вопросов и ни с кем не спорил. И если в большинстве случаев он хорошо усваивал услышанное, то одно он просто проигнорировал. Мать видела, что он продолжает расти, продолжает набираться сил. И постоянно повторяла: "Никогда даже не думай бросить вызов вожаку". Потому что знала — её сын проиграет. И точно так же, кажется, она понимала, что в итоге Чанёль её ослушается. Потому что ни капли не удивилась, когда настал тот день. Всё случилось быстро, без долгих раздумий и речей. Несколько заурядных слов: "Я бросаю тебе вызов", — а следом драка без промедлений. У Чанёля были шансы. Он был действительно крупнее, сильнее, моложе вожака. Но почему-то не вышло. Самому не верилось, что его вдруг опрокинули на землю, пережали лапой шею и напрочь перекрыли кислород. Могли бы и глотку перегрызть в знак победы. Но вожак над ним сжалился и отпустил. И выдворил из стаи не с позором, а скорее с наставлением, чтобы такой сильный волк, как Чанёль, у которого есть амбиции и жажда, нашёл себе стаю, где сможет победить. Но больше ни одного вызова он так и не бросил. И к стаям намеренно прибиться не пытался. Вместо этого — освоил и вкусил жизнь одиночки. Трудную, но от того не менее свободную и приятную жизнь. В которой ни с кем не пришлось бороться за власть. Ведь над самим собой можно властвовать без драки. Ему долго казалось, что это и есть счастье. В тишине, в одиночестве. В самом себе. А потом появился Бэк. Измученный долгим побегом омега, полностью отчаявшийся и почти примирившийся с возможной смертью, ко всему прочему ещё и беременный. Просто случайно заблудший на жалкий клочок земли, принадлежащий Чанёлю. И пообещавший уйти как только восстановит силы. Но он так и не ушёл в конечном итоге. А Чанёль и не выгонял. Сначала ему было просто интересно. А уже позже стало понятно, что с омегой под боком всё... вроде так же, как было, но всё равно чуть-чуть иначе. Бэкхён был странным. Хотя бы потому, что в своей человеческой форме был абсолютно неловким, будто не знал, как управлять собственным телом. Но это не отталкивало, а лишь забавляло. Ещё Бэк всегда отвечал и говорил больше, чем от него требовалось. Словно предсказывал все варианты вопросов, которые ему могли задать. Чанёль впервые за долгое время поймал себя на мысли, что стал активнее на охоте. Когда охотишься для себя, не испытываешь почти никакого азарта. Когда же охотишься для кого-то — это уже совсем другое дело. Щенков, которые родились у Бэка вскоре, он стал воспринимать почти как своих собственных. Причём это произошло как-то само собой и для обоих немного неожиданно. Ни о своём прошлом, ни о прошлом омеги разговоров не было. Просто потому что это было не важно. Не нужно. Ведь есть настоящий момент, зачем всё остальное? И вот, уже через год некогда одиночка Чанёль сидел, глядя на закатное солнце, а вокруг него носилась малышня, сбивая и догоняя друг друга, шутливо кусаясь и пинаясь лапами, повизгивая, скуля и звонко лая. Всего их было семеро. Шестеро из них — родные Бэкхёну. И похожи на него, как внешне, так и характером. Задорные и заводные, при том всегда послушные, особенно когда говорит отец. А седьмого щенка Чанёль нашёл в чаще леса, на окраине своей террирории. Тот дрожал и скулил, в слепую прижимаясь к дереву. Альфа взял его на руки и молча принёс Бэкхёну, кормящему своих. Просто сунул его в этот выводок и таким образом поставил перед фактом. Хотя омега и не желал возражать. Во всяком случае, добрая душа Чанёля не так давно спасла и его самого почти таким же образом. Щенок был чуть старше остальных, а потому крупнее. Но со временем это стало почти незаметно. И вскоре они все, бегая вокруг своего, бесспортно, отца, выглядели практически равными друг другу. Чанёль тихонько порыкивал, когда дети заигрывались и слишком больно кусали друг друга. Но в основном просто наблюдал. И говорил себе, что оно явно того стоило. А рядом Бэк, прямо под боком, притирался и ластился, пытаясь лизнуть ухо или нос. И ему это позволено. Чанёль и себе позволял лизнуть его в ответ. А в иные минуты, будучи в человеческом обличье — прижимал к себе и крепко целовал, очень по-свойски. А ведь всё это началось с одной мелкой снисходительности и одного нежелания уходить. В итоге два одиноких волка нашли друг в друге утешение.