почтальон

Хёнтак сидел в самом углу их привычной забегаловки. В воздухе стоял стойкий запах пережаренного фритюра и дешевых сигарет, а за окном медленно сгущались серые сумерки. Хёнтак с каким-то остервенением ковырял вилкой рис в своей тарелке, делая вид, что это самое важное занятие в его жизни. Лишь бы не смотреть на Суён. Но та не унималась. Она сидела напротив, подперев подбородок ладонями, и уже минут пятнадцать безостановочно лила ему в уши какую-то дичь. А на обшарпанном, липком столе между ними лежал голубой конверт. Нарочито чистый, аккуратный, с маленькой наклейкой-сердечком на клапане. — Нет, — отрезал Хёнтак, не поднимая глаз. — Блять, Суён, просто завали. Я сказал нет. — Хёнтак-а, ну че ты ломаешься как девственница на первом свидании? Суён подалась вперед, едва не заехав рукавом куртки в его тарелку. — Тебе реально жалко, что ли? Это же просто письмо — Просто письмо? — Хёнтак наконец отложил вилку и посмотрел на неё как на конченую. — Вкус у тебя, конечно, пиздец. Нашла в кого втюриться… Сонджэ вообще не человек, ему похуй на чувства и всю эту херню. Я из-за этого ублюдка чуть калекой не остался, а ты хочешь, чтоб я ему любовные записки носил? Очнись, Суён, он её даже читать не станет. Нашла, блять, романтика — Началось… — Суён закатила глаза так сильно, что они едва не выкатились. — Помнишь Джинхо, ну, того пловца из секции? Я тогда так и не решилась ему признаться, и он съехал. Я до сих пор жалею, что была такой ссыкухой. Не хочу опять всё просрать только потому, что ты капризничаешь. — Капризничаю? — Хёнтак почувствовал, как внутри начинает закипать глухая ярость. — Если я вылезу перед ним с этой твоей голубой хернёй, он мне её в жопу засунет и провернет три раза. Ты этого хочешь? Чтобы твоего лучшего друга на куски порезали из-за какой-то бумажки? — Да ты преувеличиваешь — Суён резко откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Вкусы меняются, ясно? Раньше нравились милые, а теперь сильные. Ты видел, как он вчера мимо игровых прошел? Просто шел, и все вокруг него затыкались. У него даже походка такая... сука, это пиздец как круто. — Это называется «у всех сработал инстинкт самосохранения», — буркнул Готак, возвращаясь к своему рису. — Ищи другого почтальона. Того, кому жить надоело. В кафе повисла тишина. Слышно было только, как за соседним столиком кто-то громко хлебает суп. Хёнтак надеялся, что тема закрыта, но он слишком хорошо знал Суён. Она знала его слабые места лучше, чем он сам. — Ааа... — протянула она через минуту, и в её голосе появилось то самое ехидство, от которого у Хёнтака всегда дергался глаз. — Понятно. Я то думала, ты просто его ненавидишь. А ты, оказывается, до сих пор под себя ходишь, когда его имя слышишь. Хёнтак замер. Вилка в его руке слегка задрожала. — Че ты вякнула, мелкая? — Ну а че? — она пожала плечами, глядя куда-то в окно на проезжающие машины. — Ты его боишься. Это нормально, Хёнтак-а. Его все боятся. Я не в обиде, честно. Попрошу кого нибудь посмелее. Готак почувствовал, как к лицу прилила горячая, пульсирующая кровь. Его можно было назвать придурком, вспыльчивым дебилом, даже слабаком в драке, но только не трусом. Это было его больное место. Суён била точно в цель, в его ебаную, раздутую до небес гордость. — Я его не боюсь, — процедил он сквозь зубы так, что челюсти заскрипели. — Докажи, — она тут же, словно ждала этого, подтолкнула конверт обратно к середине стола. — Спорим на слабо, Готак? Отдай ему это лично в руки. Сегодня он один будет на той заброшенной стройке у моста, мне девчонки из его школы нашептали, что он там постоянно вечером залипает. Поднимись и просто отдай. Или признай прямо сейчас, что ты зассал, и я больше не буду тебя доставать. Хёнтак смотрел на голубой конверт и чувствовал себя так, словно его загнали в угол. Мозг, то, что от него осталось после бесконечных драк, орал: «Не соглашайся, придурок», но это «на слабо» звенело в ушах, как контузия. Он понимал, что это ловушка, что Суён им вертит, но промолчать означало признать поражение. Он резко выхватил записку, едва не порвав её края, и запихнул глубоко в карман куртки. — Сегодня вечером, — выплюнул он, рывком вставая со стула. — Я отдам это дерьмо. Но если я оттуда не вернусь, считай, что ты меня убила лично. Поняла, дурочка? — Удачи, Хёнтак — Суён просияла своей самой невинной улыбкой, от которой Хёнтаку захотелось завыть. *** Вечер выдался холодным, до самых костей. Заброшенная стройка жилого комплекса выглядела в темноте как огромный бетонный скелет. Ветер гулял в пустых оконных проемах, издавая жутковатый свист, а ржавая арматура торчала из стен, словно чьи-то когти. Хёнтак стоял у входа, задрав голову вверх и тихо матерясь. «Нахуя я здесь?» думал он, начиная подъем по бетонным ступеням, где не было даже намека на перила. «Приду, увижу его рожу, получу пизды... А ради чего? Ради сраной бумажки с сердечками? Пиздец, Готак, ты реально дебил» С каждым этажом дышать становилось всё тяжелее. Сердце колотилось где-то в районе горла, а в голове пульсировало одно имя — Сонджэ. Го Хёнтак ненавидел его каждой клеткой своего тела. Ненавидел за ту драку, за сломанное колено, за то, что тот всегда смотрел на всех как на мусор под подошвой. На седьмом этаже он остановился, переводя дыхание. Рука в кармане куртки судорожно сжимала помятый конверт. Наконец он толкнул тяжелую временную дверь, ведущую на крышу. Она поддалась с протяжным, противным скрипом. Сонджэ стоял у самого края. Ветер на такой высоте был просто бешеный, он трепал его волосы, превращая их в какой-то хаотичный ореол. Сонджэ стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и смотрел на далекие огни города. В зубах у него дымилась сигарета, искры от которой улетали в темноту. Хёнтак сделал шаг вперед. Под его ботинком хрустнул какой-то строительный мусор кусок кирпича или стекло. Звук в этой тишине показался оглушительным, как выстрел. Сонджэ медленно, почти лениво обернулся. Его лицо в бледном свете луны казалось каменным, а глаза двумя холодными дырами, в которых не было ни капли тепла. Он не сразу узнал пришедшего. Пару секунд он просто рассматривал незваного гостя, а потом его брови чуть приподнялись, а на губах появилась та самая кривая, опасная ухмылка, от которой у Хёнтака по спине пробежали мурашки. — Го Хёнтак? — голос Сонджэ был тихим, но он легко перекрывал шум ветра. — Ты че тут, мать его, забыл? Хёнтак замер, чувствуя себя самым большим идиотом во всей Корее.