Новости Межстрочья

Бо и Ба опустошили уже пятый кувшин. За игрой и смотром новостей пролетел целый день, а кондиционер как назло перестал работать под вечер. — Я тебя уважаю, — внезапно заявил Бо, — хоть ты и оптимист без причины. — Я тоже тебя, этот, ценю, — согласно закивал Ба, — хоть ты и обижен на весь мир. — Я не обижен, — возразил Бо, — я просто пожил в нём. Ты тоже прожил его, но иначе. А этот волшебник совсем по-другому. — Он кивнул на экран, в котором Гэндальф стоял на пыльной улице. И то ли настроение у обоих было такое, то ли содержимое кувшинов способствовало возникновению такого настроения, но они оба уставились на экран в молчаливом ожидании. — А теперь, уважаемые телезрители, мы переносимся в живописный посёлок Самоцветное. Название, как вы понимаете, теперь обрело буквальный смысл. Со мной рядом — единственный житель, сохранивший подвижность и дар речи после визита нашего неуловимого гостя. Представьтесь, пожалуйста». В кадре появился пожилой мужчина в растянутых тренировочных штанах и выцветшей футболке с надписью «Сочи-89». Вид у него был такой, будто его только что оторвали от кроссворда. — Михалыч я, — буркнул он, почёсывая щёку. — Пенсионер. — Очень приятно, Михалыч. Расскажите, что здесь произошло? Михалыч тяжело вздохнул и махнул рукой куда-то за кадр. — Да прилетел этот ваш... смысл. И всех переколбасило. Вон, видите, тётку Зину? Камера повернулась. Посреди пыльной улицы стояла статуя женщины с авоськой в руке. Она переливалась на солнце всеми оттенками зелёного — от бледно-салатового до густого малахитового. — Изумруд, — прокомментировал Гэндальф с неподдельным интересом. — Высшая проба, я полагаю. — Ага, — кивнул Михалыч. — Она всегда говорила, что у неё вкус изысканный. Теперь вон — изумруд. Сосед мой, Петрович, — он ткнул пальцем в сторону покосившегося забора, за которым виднелась фигура, отливающая кроваво-красным, — рубином стал. Всю жизнь копил на машину, а стал драгоценностью. Ирония, мать её. — А остальные жители? — Да все там, — Михалыч неопределённо повёл рукой. — Кто сапфиром, кто аметистом. Клавка, что в сельпо работала, — топазом. Теперь стоит у прилавка и сверкает. Покупатели заходят, любуются, а взвесить ничего не могут — весы сломались. Гэндальф понимающе покивал. — А вы, Михалыч, почему остались... в прежнем виде? Старик усмехнулся в усы. — А мне по барабану. Я когда этот смысл увидел — он как раз над моим огородом пролетал, — я на него даже не посмотрел. У меня жена померла три года назад. С тех пор мне все эти блестяшки — тьфу. Я борщ варю, кроссворды разгадываю и жду, когда сам туда отправлюсь. А смысл... смысл он, знаете, для тех, кто ещё ищет. А я уже нашёл. В борще. Гэндальф выдержал паузу, достойную великого мудреца. — Это, пожалуй, самое глубокое заявление, которое я слышал за весь репортаж, — произнёс он наконец. — Михалыч, могу ли я попросить у вас рецепт? Для архива редакции. — Записывайте, — оживился старик. — Свёкла, капуста, морковка, лук, чеснок. И главное — не жалеть томатной пасты. А то некоторые экономят, а потом удивляются, почему цвет не тот. — Цвет не тот, — задумчиво повторил Гэндальф, глядя на изумрудную тётю Зину. — Как символично. Что ж, уважаемые телезрители, мы покидаем Самоцветное с важным уроком: иногда, чтобы сохранить человеческий облик, нужно просто вовремя отвернуться. И не жалеть томатной пасты. Итак дорогие телезрители, на этом позвольте закончить выпуски. Смысл убежал и неуловим. А я устал. Я ведь старик уже. Всего вам доброго и светлого. А я пойду... возьму у Графа пакетик чая... и навещу старуху. С вами был Гэндальф Узнаваемый. — Хех, ну хоть кто-то его нашёл, — усмехнувшись, Бо начал аккуратно разливать вино по чашкам. — Это не повод для смеха, — Ба же всё ещё смотрел на телевизор. — Ну, так я не спорю, — опять усмехнулся Бо. Ба наконец отвёл взгляд от экрана, взял свою чашку и, не чокаясь, сделал глоток. Бо кивнул и сделал то же самое. За окном темнело. Вино было кислым. И тёплым.