Аполло-1. Церера

      Ссора началась с сообщения. Обычного, казалось бы, сообщения, которое Павел получил, когда они уже сидели на кухне и выбирали, что заказать на ужин. Полина видела, как он открыл телефон, как его лицо изменилось — расслабленное, домашнее, вдруг стало жёстким, чужим. Он прочитал, перечитал, потом отложил телефон экраном вниз. — Мама зовёт на юбилей, — сказал он, и в его голосе не было радости. Только усталость. — Отлично, — Полина взяла со стола яблоко, надкусила, делая вид, что ей всё равно. — Когда? — В субботу. Только меня.       Она замерла. Яблоко застыло у рта. Смотрела на него, на его лицо, на то, как напряглись скулы, как сжались пальцы, сжимающие край стола. Это чувство было ей знакомо — оно приходило каждый раз, когда его мать очередным жестом напоминала, что Полина для неё не существует. — Снова только тебя, — она не спрашивала, хотя уже знала ответ.       Он молчал. Смотрел в окно, на темнеющее небо, и в этом молчании было всё.       Она отставила яблоко, встала. Ноги стали ватными, и она, чтобы не упасть, оперлась о стол. В горле встал ком. Она прошла к раковине, встала, сжимая край столешницы, и смотрела в окно, на тёмную улицу. — Полина… — он подошёл сзади. — Не надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Не надо мне ничего объяснять. Я всё понимаю.       Она понимала уже четыре года. С того самого момента, как его мать узнала об их отношениях. Узнала — и объявила войну. Сначала были звонки, в которых она говорила Павлу, что он губит свою карьеру, что студентка ему не пара, что это «временное увлечение». Полина слышала эти разговоры случайно — он не прятал телефон, но и не давал слушать. Слышала его сбивчивые объяснения, его попытки успокоить мать, его голос, который становился всё тише, всё усталее.       А потом, когда стало ясно, что это не временно, мать перешла к другой тактике: игнорированию. Полину не приглашали на семейные праздники, не упоминали в разговорах, делали вид, что её не существует. — Она была другой, — сказал Павел, прерывая её мысли. — Раньше.       Полина повернулась к нему. — Какой? — Доброй. Заботливой, — он провёл рукой по лицу. — Пекла пироги, водила нас с братом в кино. Помогала с уроками. А потом… не знаю. Что-то сломалось. — Ты скучаешь по ней? — Скучаю по той, какой она была, — он посмотрел на Полину. — Но я не могу заставить её быть другой. — Полинка, — он подошёл, положил руки ей на плечи. — Пожалуйста. — Не трогай, — она дернулась, и он отступил, будто обжёгся. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. — Какой? — Слабой. Жалкой. Которая плачет из-за того, что какая-то женщина… — Она не какая-то женщина. Она моя мать. — Я знаю! — она развернулась, и слёзы потекли по щекам. — Я знаю, что она твоя мать. И я знаю, что ты любишь её. И я знаю, что из-за меня вы не общаетесь. И я знаю, что она никогда меня не примет. — Хватит, — он шагнул к ней, взял её лицо в ладони. — Хватит, слышишь? Ты не виновата. Ни в чём. Это мой выбор. Я сделал его сам. — Ты правда так думаешь? — Правда. И я сделаю всё, чтобы ты в это верила.       Полина смотрела на него, и слёзы всё текли, но теперь это были другие слёзы — не от боли, а от того, что он так говорит. — Я не могу больше, — прошептала она. — Каждый раз, когда она зовёт только тебя, я чувствую себя… ненужной. Чужой. Как будто меня не существует. — Ты существуешь, — его голос дрогнул, и он прижал её к себе. — Ты — самое главное, что есть в моей жизни.       Она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как его руки обнимают её. Он гладил её по спине, целовал в макушку. — Я не хочу, чтобы ты ссорился с ними из-за меня, — сказала она тихо. — Я ссорюсь с ними не из-за тебя, — он отстранился, заглянул в глаза. — Я ссорюсь с ними из-за того, что они не видят, какая ты. Не видят, как ты важна для меня.       Она вывернулась из его рук, вышла из кухни. Он услышал, как хлопнула дверь спальни.       Он стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Сжал кулаки. Посмотрел на вазу, стоявшую на подоконнике — подарок матери. Она стояла здесь три года.       Он взял её, и прежде чем понял, что делает, ваза уже летела в стену.       Звук бьющегося стекла прозвучал как выстрел. Осколки разлетелись по полу. Сухоцветы, которые Полина поставила на прошлой неделе, рассыпались, смешались с осколками. — Паш? — дверь спальни приоткрылась, и Полина выглянула. — Не подходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут осколки.       Она не послушалась. Подошла, встала рядом. Он смотрел на то, что сделал. — Прости, — сказал он. — Я не должен был. — Ничего, — она взяла веник и совок, начала собирать осколки. — Она всё равно была уродливой.       Он хотел улыбнуться, но не смог. Она стояла перед ним, босая, в его футболке, с красными глазами. — Если ты хочешь, поезжай, — сказала она, не глядя на него. — Это мама твоя. Не отказывай ей. — Я не хочу ехать без тебя. — Поезжай. Увидишься с отцом, с братом. — У меня есть своя семья, — сказал он, и она подняла на него глаза. — Я хочу быть со своей семьёй. С тобой. — Паш… — Я не отступлюсь от тебя, — сказал он. — Никогда.       Она молчала. Потом кивнула. Он выдохнул — долго, шумно, будто до этого не дышал. — Пойдём, — сказал он, взяв её за руку. — Сядь.       Она села на стул, поджав под себя ногу. Он достал из холодильника салат и брынзу. Резал хлеб, наливал чай. Она смотрела на него. — Садись, — сказала она.       Он сел напротив. Она взяла вилку, но есть не стала. Смотрела на салат, на брынзу, на его руки. — Можно я пошучу, а ты не будешь злиться? — спросила она. — Что? — Там, в ТикТоке, девчонки показывают руку без кольца и говорят: «нет кольца — гуляю, когда хочу». А потом кадр меняется, и девочка в платье и с кольцом. Ты понял? — Не совсем. — А почему ты такое не снимаешь? — спросил он. — Просто не хочется.       Он молчал. Смотрел, как она ест, как дрожат её пальцы. — Птичка, — сказал он.       Она подняла глаза. — Замуж ты за меня пойдёшь?       Вилка выпала из её рук, звякнув о тарелку. Брынза упала обратно в салат. Она смотрела на него, и в её глазах было столько всего — неверие, страх, надежда, счастье. — Что? — прошептала она. — Ты слышала. — Я… вот так просто? — А что, надо было с оркестром? — Нет, но… — она замолчала, облизала губы. — А кольцо? Где кольцо? — В кармане. Я собирался сделать это завтра. Но ты сегодня плакала, и я понял, что не хочу больше ждать.       Она смотрела на него, и слёзы снова потекли по её щекам. Но это были другие слёзы. — Так что? — он сжал пальцы под столом. — Сын, дом, дерево? Как в ромкомах нулевых? — В болезни и здравии? — спросила она. — Было. — В богатстве и бедности? — К первому идём, от второго далеки. — Любить и беречь? — До скончания времен.       Она смотрела на него, и он видел, как она борется с собой. Как хочет сказать «да», но боится. Как сжимает край стола, чтобы не упасть. — Я согласна, — сказала она наконец. — Обещай мне, что это не будет фильм с Джей Ло, где у её девочки был баскетбольный мяч.       Он не понял, о чём она, но кивнул. — Такого не будет.       Она встала, подошла к нему. Он поднялся, обнял её. Она была маленькой, хрупкой, и он чувствовал, как дрожит её тело. — Кольцо, — напомнила она.       Он полез в карман. Маленькая бархатная коробочка лежала там уже месяц. Открыл, и в свете кухонной лампы блеснуло тонкое золотое кольцо с крошечным бриллиантом. — Ты его выбрал сам? — спросила она. — Долго выбирал. Боялся, что не понравится. — Нравится, — она протянула ему руку.       Он надел кольцо, поцеловал её пальцы. Она смотрела на кольцо, поворачивала руку, и он видел, как она улыбается. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Что бы ни случилось с мамой, с семьёй — ты моя. Ты — моя семья. Я не отпущу тебя. Никогда.       Она подняла глаза, и в них не было слёз. Только свет. — Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. *** Флэшбэк. Три года назад.       Никита узнал об их отношениях случайно. Он шёл из спортзала, мокрый после тренировки, и свернул за угол, чтобы сократить путь к общежитию. Было уже темно, фонари горели тускло. И он увидел её. Полина выходила из машины — темно-синий внедорожник, дорогой, явно не студенческий. Она обернулась, что-то сказала водителю, и тот, наклонившись, поцеловал её. Коротко, почти невесомо.       Он узнал его сразу. Тот самый аспирант, который вёл у них насосы на втором курсе. Никита тогда не поверил слухам — Полина была слишком правильной для такой интриги.       Он не сказал ей сразу. Думал, что она сама расскажет. Но она молчала. И только когда они сидели на лекции и он увидел, как она снова улыбается, читая сообщение, не выдержал. — Кого ты от меня прячешь? — спросил он, толкнув её в локоть. — Скажи мне, что это не наш котяра.       Она молчала. Сидела, сжимая телефон. Её лицо стало бледным. — Дурочка, — сказал он, и в его голосе не было злости. — Он же вёл у нас пары в прошлом году. — Сейчас не ведёт, — сказала она тихо. — Я не скажу никому, — сказал он. — Ты же знаешь?       Она подняла на него глаза. — За это я тебя и люблю, — прошептала она. — Если он сделает тебе больно, я ему яйца оторву, — сказал он. — А если нет — то пусть будет. Твоё счастье — оно твоё.       Она сжала его руку. Он не стал ничего больше спрашивать. Конец флэшбэка       За окном темнело. На кухне было тихо. Полина сидела на стуле, рассматривая кольцо на пальце. Павел мыл чашки, повернулся к ней. — О чем думаешь? — Вспомнила, как Никита узнал про нас, — сказала она. — Сказал, что если ты сделаешь мне больно, он тебе яйца оторвёт. Павел усмехнулся. — Не придётся. — Я знаю, — она улыбнулась. — Я всегда знала.