Последний танец сезона

Лондонский особняк Аккерманов стоял на Гросвенор-сквер уже полтора столетия — мрачное, величественное здание из серого камня, которое местные мальчишки называли «домом призраков». Последние пять лет оно и было домом призраков: окна заколочены, ворота заперты, слуги распущены, кроме старого смотрителя, который жил в пристройке и никого не пускал за ограду. Сегодня из труб валил дым. Леви Аккерман стоял у окна своей старой спальни на втором этаже и смотрел, как рассветное солнце пытается пробиться сквозь лондонский смог. Он не спал. В поезде, который привёз его из Нортумберленда прошлой ночью, он тоже не спал. За пять лет добровольного изгнания он разучился спать в движении — только в собственном доме, за толстыми стенами, под шум северного ветра. Лондон звучал иначе. Колёса экипажей, крики разносчиков, далёкий колокольный звон. Город не забыл его, но и не ждал. — Ваша светлость. Леви обернулся. На пороге стоял Матиас, его камердинер и единственный человек, которого он взял с собой с севера. Матиасу было под шестьдесят, он помнил ещё старого герцога, отца Леви, и обладал бесценным качеством: умел молчать именно тогда, когда молчание требовалось. — Поверенный прибыл. Ждёт в библиотеке. — Кофе. — Уже на столе. Леви коротко кивнул, поправил манжеты и вышел. Библиотека встретила его запахом старой бумаги и пыли. Смотритель постарался: камин растоплен, свечи зажжены, книги на полках протёрты. Почти как раньше. Почти как при Фарлане. При этой мысли что-то дёрнулось под рёбрами. Леви придавил это усилием воли — как всегда. За столом, разложив бумаги, сидел мистер Грейвз, семейный поверенный — сухой старик в очках, которые вечно сползали на кончик носа. Он служил Аккерманам тридцать лет и знал все их секреты. Или думал, что знал. — Доброе утро, ваша светлость. С возвращением в Лондон. — Ближе к делу. — Леви опустился в кресло напротив, взял чашку кофе, сделал глоток. — Я прочёл документы, которые вы прислали в Нортумберленд. Хочу услышать от вас лично. Грейвз поправил очки. — Всё именно так, как я писал, ваша светлость. Завещание вашего покойного брата составлено таким образом, что титул переходит к вам, но земли, доходы и всё имущество Аккерманов находятся под управлением короны до тех пор, пока вы не вступите в законный брак. Если брак не будет заключён до конца текущего сезона — то есть до первого сентября, — имущество отходит короне навсегда. Леви молчал. Он знал это. Он знал это с того самого дня, как прочёл завещание брата пять лет назад. И все пять лет откладывал неизбежное. — Фарлан составил завещание за два месяца до смерти, — произнёс он наконец. — Он знал, что я не захочу жениться. Знал и всё равно поставил это условие. — Ваш брат хотел, чтобы вы... э-э... вернулись к жизни, ваша светлость. Это его слова. Он оставил письмо. — Письмо я тоже читал. «Леви, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Прости. Я знаю, что ты ненавидишь Лондон, ненавидишь балы и все эти игры. Но я не хочу, чтобы ты просидел остаток жизни в четырёх стенах, делая вид, что мира не существует. Женись. Нарожай детей. Или хотя бы попробуй. Это моё последнее условие. Фарлан». Письмо до сих пор лежало в ящике его стола в Нортумберленде — перечитанное столько раз, что бумага на сгибах истёрлась. — Что ж, — Леви допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим стуком, — я здесь. Сезон открывается сегодня. Значит, у меня есть три месяца. — Чуть больше. До первого сентября примерно двенадцать недель. — Достаточно, чтобы найти жену. — В Лондоне, — осторожно заметил Грейвз, — найти жену не трудно, ваша светлость. Трудно найти ту, которая не принесёт с собой долгов, скандалов или — простите за прямоту — охотничьих амбиций. Герцог Нортумбрийский — лакомый кусок. — Знаю. — Леви поднялся и подошёл к камину. — Я не ищу любовь, Грейвз. Мне нужна сделка. Честная, прозрачная, без иллюзий. Женщина, которой нужны деньги и статус, а не мои чувства. С такой проще договориться. Поверенный помолчал, собирая бумаги. — Вы уже были на балу у лорда Ривза прошлым вечером, как я понимаю? — Был. — И? Леви повернулся. Отблески пламени плясали в его глазах. — Там была одна девушка. Бесприданница. Племянница графини Эшфорд. С ней случился небольшой скандал днём раньше — на приёме у леди Кавендиш она высмеяла чьи-то стихи. Вчера весь вечер простояла у стены, никто не приглашал. Потом её кузина, кажется, подбросила ей браслет. — Браслет? — Я пришёл позже. Но, судя по тому, что я видел, на сегодняшнем балу что-то будет. — Леви помолчал. — Она остра на язык. Не умеет льстить. Смотрит в глаза. И говорит то, что думает. Грейвз поднял брови. — Звучит как характеристика, которая скорее отпугнёт женихов, чем привлечёт. — Остальных — да. Меня — нет. Поверенный покачал головой, но от комментариев воздержался. Он слишком давно знал Аккерманов, чтобы удивляться чему-либо. Когда Грейвз ушёл, Леви ещё долго стоял у камина. Он думал о бале. О том, как она стояла у стены — спина прямая, подбородок задран, будто весь мир ей не указ. О том, как она сказала: «Я приехала за деньгами». Просто. Честно. Без жеманства. Он не привык к честности. Честность в его мире была редкостью опасной, как неогранённый алмаз — можно порезаться, можно ослепнуть. Он думал о том, что скажет ей завтра. И ещё он думал о Ривзе. Лорд Ривз, хозяин вчерашнего бала, был тем человеком, из-за которого Леви вообще согласился вернуться в Лондон. Брак по условию завещания — только предлог. Настоящая причина сидела глубже, как заноза, которую он носил пять лет и не мог вытащить. Ривз убил его брата. Не своими руками — но это не имело значения. Шантаж, долги, давление — Фарлан был слаб, и Ривз знал это. Он выжал его, как лимон, и выбросил. А когда Фарлан застрелился, Ривз прислал соболезнования, написанные на бумаге с золотым обрезом. Леви хранил это письмо. Не ради памяти. Ради напоминания. Пять лет он собирал доказательства. Пять лет его люди следили за Ривзом, подкупали слуг, копировали документы. Картина складывалась, но главной улики — бухгалтерских книг, где были записаны все выплаты Фарлана и источник шантажа, — не было. Они лежали в сейфе в кабинете Ривза. И чтобы добраться до них, нужно было попасть в дом. Брак открывал двери. Брак с девушкой, которую приглашают в приличные дома — тем более. Леви не лгал Близе вчера. Он действительно искал жену по условию завещания. Но правда была в том, что эта жена нужна была ему не только для спасения земель. Она нужна была ему для мести. Он не знал, поймёт ли она это, когда узнает. И не знал, будет ли ему дело до её понимания. Пока — нет. Пока она была просто средством. Красивым, острым на язык, неожиданно интересным средством. День прошёл в хлопотах: Леви посетил банк, встретился с управляющим лондонскими делами, отправил запрос в канцелярию королевского прокурора — формально, по вопросу наследства. На деле — чтобы засветиться в нужных кругах. Он знал: каждое его движение теперь будет под прицелом. Вечером он стоял перед зеркалом, пока Матиас застёгивал запонки. — Вы снова идёте на бал, ваша светлость? — Да. — Та же девушка? — Та же. Матиас хмыкнул, но промолчал. Он имел право на хмыканье — он служил Аккерманам тридцать лет и помнил, как Леви мальчишкой бегал по этим коридорам с деревянным мечом. Тогда он смеялся. Теперь — нет. — Вы позволите вопрос, ваша светлость? — Нет. — И всё же. Эта девушка — она знает, кто вы? Леви помолчал, поправляя шейный платок. — Она знает, что я герцог, которого все боятся. Она не знает, почему меня боятся. И она не знает, зачем я здесь на самом деле. — И вы планируете ей рассказать? — Когда придёт время. — А если она не захочет в этом участвовать? Леви взял перчатки, натянул медленно, разглаживая каждую складку. — Тогда я её отпущу. Матиас посмотрел на него долго и ничего не сказал. Но в этом молчании было больше смысла, чем в иных речах. Бал в доме леди Уэдерби, третий по счёту в этом сезоне, был в самом разгаре, когда Леви вошёл в залу. На этот раз он не ждал — он искал глазами Близу. Он знал, что сегодня будет скандал. Его люди доложили: кузина Близы, леди Кэтрин, была замечена в разговоре с лордом Ривзом. И браслет, который пропал у неё на прошлой неделе, скорее всего, окажется в ридикюле Близы. Леви не собирался вмешиваться. Скандал был ему на руку: девушка с подмоченной репутацией — идеальная кандидатура для брака-сделки. Отчаявшаяся, загнанная в угол, она будет сговорчивее. Так он думал, пока не вошёл в залу и не увидел её лицо. Близа стояла в кругу дам, бледная, но с идеально прямой спиной. Вокруг шушукались. Кто-то показывал пальцем. А она стояла и смотрела прямо перед собой — не оправдываясь, не плача, не убегая. И что-то в её позе — это упрямое одиночество, эта гордость перед лицом унижения — ударило его сильнее, чем он ожидал. Он знал, каково это. Стоять, когда весь мир против тебя. Стоять, потому что упасть — значит проиграть. Он помнил это чувство слишком хорошо: день похорон Фарлана, шёпот за спиной, обвинения, которые никто не произносил вслух, но которые читались в каждом взгляде. Брат покончил с собой — значит, что-то было не так в семье. Брат покончил с собой — значит, герцог что-то скрывает. Брат покончил с собой — значит, Леви Аккерман виновен. Он стоял тогда так же, как она сейчас. Спина прямо. Лицо — маска. Ни единой трещины. И он пошёл через залу. Толпа расступалась. Шёпот нарастал. Он видел краем глаза: леди Кавендиш прижала веер к губам, лорд Уэдерби нахмурился, Ривз у дальней колонны замер с бокалом в руке. Леви остановился перед Близой. — Леди Близа, — произнёс он громко, чтобы слышали все, — этот браслет — безделушка. Позвольте подарить вам тот, что достоин вас. И протянул руку. На мгновение в зале стало так тихо, что он слышал, как потрескивают свечи в канделябрах. Она посмотрела на него. В её глазах — он видел это совершенно отчётливо — был вопрос. Не благодарность. Не облегчение. Вопрос: «Что ты делаешь? Зачем ты это делаешь?» Но она приняла его руку. И в этот момент Леви понял: что-то пошло не так. Что-то в его плане треснуло и сместилось. Потому что он взял её ладонь не как средство для мести. Он взял её ладонь, потому что она, чёрт возьми, не заслужила стоять там одна. А это уже было лишнее. Это было чувство.