A Revision of Us

Майк никогда не думал, что увидит в глазах Уилла этот взгляд. Он привык к тому, что Уилл — это человек, который понимает его без слов. Но сейчас на него смотрел незнакомец. И он стал ему незнакомцем.  Когда Векна окончательно пал, и Хоукинс содрогнулся в последнем толчке, Майк бросился к Уиллу. Он хотел сжать его в объятиях, закричать от облегчения, разделить эту победу, которая досталась им слишком дорогой ценой. Но когда его руки коснулись плеч, Уилл вздрогнул. Он отшатнулся, вжимаясь спиной в обломки , испуганно бегая глазами. В его глазах не было узнавания. Только чистый ужас. — Где я?.. Кто ты? В груди что-то с треском лопнуло. Ему хотелось завыть, упасть на колени и просить Бога, чтобы это оказалось глупой шуткой. Но Уилл продолжал смотреть на него — настороженно, дико, как загнанный зверь, который не понимает, почему этот кудрявый парень лезет к нему с объятиями. В тот же день не стало Эл. За несколько часов он потерял двоих самых дорогих людей: одну — навсегда, другого — еще более страшным способом. Уилл был здесь, его можно было коснуться, но того Уилла, которого Майк ценил всю жизнь, больше не существовало.  Он сам вызвался дежурить у его кровати. Это стало его спасением и его личным адом.  Майк видел, как Джойс превращается в тень самой себя, как она часами сидит у окна, не в силах принять то, что её сын не узнает собственного имени.  Джонатан постоянно курил на заднем дворе, и его руки вначале дрожали так сильно, что он не мог зажечь спичку.  Майк никогда не был так близок с семьей Байерсов, как в эти дни, объединенные общим, невыносимым горем.

***

Он помнил, как стоял в больничном коридоре, прислонившись лбом к ледяной краске стены. Колено нервно дергалось, подошва кед выбивала рваный ритм по линолеуму. Каждый звук из-за двери кабинета заставлял его вздрагивать. Диагноз врача прозвучал: полная амнезия. Векна ушел, но он забрал Уилла с собой, оставив лишь пустую оболочку. Уилл помнил только обрывки, которые пугали его, — они казались ему кошмарными снами, сюрреалистичными картинками, не имеющими отношения к реальности. Он не помнил мать, не помнил брата, не помнил Майка. Наблюдая за ним через стекло палаты, Майк ловил себя на пугающей мысли: это не его Уилл. У него была та же линия челюсти, те же родинки, тот же разворот плеч, но всё остальное — мимика, жесты, то, как он наклонял голову или кусал губы — стало чужим. Исчезла та мягкость, которую Майк научился считывать годами. Теперь это был другой человек. Майк зашел в палату, стараясь плотнее прикрыть за собой дверь, но звуки из коридора все равно просачивались внутрь.  За тонкой перегородкой слышался надрывный голос Джойс — она пыталась унять истерику, захлебываясь словами, а Джонатан, прижимал её к себе. — Мам… всё хорошо, мы его вернем, — донеслось до Майка прежде, чем щелкнул замок. Никто в это не верил.  Даже сам Джонатан, чьи глаза в последние дни казались выцветшими от бессонницы.  Майк обернулся к кровати. Уилл сидел на койке, сгорбившись, и нервно теребил край больничной простыни. Пальцы двигались хаотично, цепляясь за нитки. Когда Майк сделал шаг, Уилл вскинул голову. Его взгляд больше не был диким, как в изнанке сразу после боя, он немного успокоился. — Привет, — едва слышно произнес Майк. Он кивнул сам себе, скорее для уверенности, и придвинул тяжелый металлический стул. Ножки противно скрипнули по линолеуму, и Уилл вздрогнул, провожая каждое движение Майка внимательным, изучающим взглядом. — Ты… Майк? Верно? Майк снова кивнул, чувствуя, как в горле встает колючий ком. Услышать свое имя из его уст таким образом.. это было больно. Уилл произнес его так, будто пробовал на вкус незнакомое слово, пытаясь понять как его произносить.  В его глазах светилось вежливое любопытство, смешанное с полным, абсолютным безразличием. Это было хуже ненависти.  До больницы, в том хаосе среди обломков, Майк пытался достучаться до него, схватить за руки, что-то доказать, но Уилл только мелко дрожал и озирался, словно искал путь к бегству. Сейчас Майк заставил себя сцепить пальцы в замок, чтобы не тянуться к нему. Он не хотел давить. — Да. Майк. Уилл медленно кивнул, словно занося эту информацию в голову заново. — Прости. Я правда… я ничего не помню. Совсем. — Нет-нет, — Майк резко вскинул руки, обрывая его. — Я понимаю. Тебе не за что извиняться. Слышишь? Вообще не за что. Голос дрогнул. Майку хотелось закричать, разбить этот стул о стену, разрыдаться прямо здесь, уткнувшись в больничное одеяло возле Уилла. Но он смотрел на Уилла — бледного, потерянного — и понимал, что его собственное горе сейчас не имеет значения.  Уиллу сейчас страшнее. Уилл снова отвернулся к окну, где за серым стеклом догорал закат Хоукинса. Раньше Уилл был живым, он постоянно транслировал эмоции мимикой, даже если молчал. Сейчас он был похож на камень. — Я… я буду рядом, — выдавил Майк, глядя в затылок другу.  — Буду помогать. Во всем. Расскажу всё, что захочешь. Или не буду рассказывать, если не захочешь. Просто… я буду здесь. Уилл медленно перевел взгляд обратно. Он рассматривал Майка долго пытаясь изучить нового знакомого.  — Спасибо? — произнес он с вопросительной интонацией, будто не был уверен, что это правильное слово в данной ситуации. Все последующие часы превратились в вязкое, липкое марево. Когда Джойс зашла в палату, она выглядела так, будто постарела на десять лет за одно утро. Она отчаянно втирала слезы в покрасневшую кожу щек, пытаясь задавить в себе рыдания, которые рвались наружу. Джонатан стоял позади, мертвой хваткой вцепившись в её плечи — то ли поддерживал её, то ли сам пытался удержаться на ногах. Майк смотрел не на них. Он смотрел на Уилла. Уилл наблюдал за этой сценой с пугающим спокойствием. На его лице не отразилось ни капли жалости, ни узнавания материнской боли. Для него это было похоже на странный, неуютный спектакль, разыгранный незнакомыми людьми. Было ли ему некомфортно? Скорее да чем нет. Но он и этого не особо показывал. Ему было ровно.  Через пару минут он вообще потерял к ним интерес и снова принялся изучать свои руки, подолгу задерживая взгляд на суставах и линиях на ладонях. Иногда его взгляд переползал на Майка — оценивающий, изучающий каждую деталь его лица. Майк сидел неподвижно. Он покорно замер под этим чужим взором, позволяя Уиллу рассматривать себя, как какой-то предмет интерьера. Это было единственное, что он мог сейчас для него сделать — не пугать, просто быть рядом. Тишину прервал голос Джойс. Она заговорила — сбивчиво, быстро, умоляя его вспомнить хоть что-то, пытаясь коснуться его колена. И в этот момент Уилл изменился. Его лицо исказилось, губы капризно и злобно искривились — это была первая сильная эмоция за всё время, но в ней не было ничего от прежнего Уилла. Он резко, дернулся всем телом, вжимаясь в угол между койкой и стеной. — Не трогай! — выплюнул он, и этот тон заставил Майка по настоящему начать бояться. Уилл не просто не помнил их. Он начал злиться. Его раздражало их присутствие, их навязчивое горе, их претензии на его близость. Он смотрел на Джойс как на сумасшедшую женщину, которая почему-то считает себя вправе его касаться. Раньше Уилл не мог даже мухи обидеть, он был воплощением эмпатии, он чувствовал чужую боль острее своей. Тот, кто сидел сейчас перед ними, был эгоцентричен и агрессивен в своей защите. Масштаб катастрофы накрыл Майка с головой. Майк понял: бороться за «возвращение» памяти бессмысленно. Того, кого они хотели вернуть, здесь больше не было.                            

***

Дни слились в бесконечную череду серых, липких кадров. Приходили Дастин, Лукас, Макс... Они приносили с собой шум: старые шутки, громкие воспоминания, слезы, эмоции, надежду, которая била через край.  Но Уилл выставлял перед собой стену. Как только они начинали говорить одновременно или засыпать его вопросами, он бледнел и замыкался или кричал. Он отвергал их всех, одного за другим, просто отворачиваясь к стене. Майк единственный, кто не пытался вытрясти из него воспоминания. Он наблюдал. Он видел, как Уилл вздрагивает от резкого смеха Дастина, как он теряется, когда его спрашивают о чем-то «очевидном». Врач, к которому Майк зачастил на консультации, говорил советы: «Никакого шума. Никакого давления. Избегайте лишних эмоций — мозг сейчас воспринимает их как угрозу». Майк принял это как новое правило его жизни. Он стал тенью, которая всегда рядом, но никогда не нависает. Уилл действительно иногда пугал своей беспомощностью, напоминая пятилетнего ребенка, запертого в теле взрослого парня. Он мог подолгу рассматривать свои ладони, путаться в простых словах, забывая, как называется тот или иной предмет, и в эти моменты в его глазах вспыхивало отчаяние. Но чаще всего он молчал. Майк видел, как Уилл замирает перед зеркалом, изучая свое отражение. С этого момента Майка редко видели без книги в руках. Он носился по библиотекам, скупал всё, что касалось нейропсихологии, травм мозга и психики.  Пока остальные оплакивали потерю друга, Майк изучал структуру нейронных связей. Он верил: если он поймет, как работает этот диагноз, он сможет найти путь назад. Его самокопание превратилось в одержимость. По ночам, когда дом Уиллеров затихал, Майк сидел под лампой, подчеркивая термины карандашом.  «Ретроградная амнезия», «когнитивный диссонанс», «сенсорная перегрузка».  Он искал ответы, пытаясь заглушить внутри себя крик о том, что Эл больше нет, а человек, спящий в соседней комнате, — вовсе не тот Уилл, которого он знал.  Но и Майк позволял себе сломаться. В первую же ночь после возвращения из больницы он закрылся в ванной, привалился спиной к двери и медленно сполз по ней на холодный пол. Здесь его никто не видел. Он сидел в темноте, обхватив колени руками, и до боли в челюсти сжимал зубы, чтобы не завыть. Слезы душили его, обжигали щеки. Горло саднило от невыплаканного горя.  Смерть Эл ощущалась как вырванный кусок сердца — зияющая пустота, которую он даже не успел осознать, потому что всё его время поглотил Уилл. Он потерял их обоих. Майк уткнулся лицом в ладони, содрогаясь от беззвучных рыданий. Ему казалось несправедливым, все что случилось. Лучше бы не стало их всех. И Майка в том числе.  Но вместе со скорбью в нем проснулось чувство ответственности. Он теперь был единственным хранителем их общего прошлого. Если он сдастся, если уйдет — память о «том» Уилле окончательно исчезнет.  «Я не брошу его. Каким бы он ни был сейчас» Майк вытер лицо рукавом кофты, тяжело дыша. Он знал — знал так же точно: если бы они поменялись местами, если бы Майк забыл себя, Уилл сидел бы у его кровати до последнего вздоха. Он бы никогда не отвернулся. Он потерял друга, но он сохранит того, кто остался.

                          

***

Когда они переступили порог дома Уилеров, то в гостиной было не продохнуть от витавшего в воздухе горя.  Карен с какой-то настойчивостью настояла на том, чтобы Байерсы остались у них — пока Хоппер, сам серый от слез и изнеможения, пытался выбить у города хоть какое-то временное жилье. Дом превратился в склеп, наполненный приглушенными рыданиями. Карен и Джойс сидели на кухне, пытаясь найти опору друг в друге, Нэнси не отходила от Джонатана. Повсюду был шум: звон посуды, всхлипы, тяжелые вздохи. Эмоции били через край, и Майк видел, как Уилл бледнеет от этого невидимого давления. Майк понимал: если Уилл останется в этом эпицентре чужой скорби, он сорвется. — Ему нужно отдельное место. Тишина. Никакого хлама, — Майк сказал это Джонатану, когда тот стоял и курил за домом. Он отвел для Уилла комнату наверху, которая раньше служила складом для старых коробок и сезонных вещей. В одной из своих книг по психиатрии Майк вычитал, что избыток визуальных деталей для человека с амнезией — это опасно. Мозг пытается зацепиться за каждый предмет, не находит отклика и впадает в панику. Они с Джонатаном работали быстро и максимально бесшумно. Вынесли старые стеллажи, сняли со стен лишние полки, оставив только кровать, простой стол и один стул. Майк сам содрал какие-то старые обои, делая пространство максимально стерильным, нейтральным.  Это не было похоже на «уют» в привычном понимании, но это была безопасная территория, где взгляд Уилла мог отдыхать. Уилл всё это время стоял в дверях или бродил по коридору. Он осматривал дом Уилеров.  В его глазах застыл страх. Он не знал этих обоев, не знал запаха этого дома, не понимал, почему эти плачущие люди смотрят на него с такой надеждой. Майк постоянно оказывался где-то в поле его зрения. Он приносил стакан воды, поправлял простыню или просто стоял в паре метров, готовый вмешаться. Но Уилл на него почти не реагировал. Он мог коротко кивнуть, когда Майк указывал ему на готовую комнату или приносил еду.  Мог пробормотать что-то невнятное себе под нос, изучая текстуру дерева на косяке. Но в этом взгляде не было и капли того интереса, на который Майк так отчаянно надеялся. Уилл не тянулся к нему. Он не спрашивал его мнения. Майк стоял на кухне, когда дом еще только начинал оживать. Утро превратилось в ритуал: он доставал свой блокнот, исписанный мелким почерком, и открывал раздел «Вкусовые предпочтения». Прежний Уилл обожал простые вещи, вроде арахисовой пасты или обычных сэндвичей. Нынешний Уилл морщился от сладкого и мягкого. Ему хотелось чего-то острого, пряного, с резкими запахами. Майк покупал разные намазки, соусы, специи и по утрам давал Уиллу пробовать их понемногу. — Ну как? — тихо спрашивал Майк, наблюдая за реакцией. Уилл медленно жевал, прислушиваясь к ощущениям. Раньше по его лицу можно было прочитать всё, теперь же Майк ловил едва заметное движение бровей или уголков губ. — Нравится. Остро, — коротко бросал Уилл и снова утыкался в тарелку. Майк аккуратно помечал это в списке. Он учил его заново. Старые привычки Уилла он бережно хранил в глубине памяти, но здесь, он был вынужден смириться с реальностью: перед ним другой человек с другими рецепторами.    Джойс заходила на кухню, когда Майк уже заканчивал. Она выглядела изможденной, но каждый раз находила силы подойти и крепко обнять его, утыкаясь лицом в плечо. — Майк, спасибо тебе... Я не знаю, что бы мы делали без тебя, — шептала она. Майк лишь молча обнимал её в ответ, но внутри у него всё сжималось. Он не чувствовал себя героем. Когда Джойс уходила, Майк оставался наедине со своими мыслями. Грязи в голове было не меньше. Учеба. Колледж.  Раньше это казалось естественным шагом, будущим, которое они обсуждали с ребятами. Теперь это слово звучало как издевательство. До выпускного оставалось два месяца, но Майк знал — он туда не пойдет. Как он может нацепить нелепую мантию и улыбаться на сцене, когда Эл мертва, а его лучший друг не помнит абсолютно ничего?  Праздник в городе, который наполовину превратился в кладбище, казался ему кощунством. Какое право он имеет уехать в другой город, заняться своей жизнью, когда здесь — всё, что осталось от его мира? Он понимал, что колледж придется отложить. Возможно, навсегда. Он не мог бросить Уилла в этом состоянии.  Майк закрыл блокнот.  Колледж подождет.  Мир подождет.                                        

***

Майк заметил это случайно, когда спускался за стаканом воды среди ночи. Уилл стоял перед холодильником в тусклом свете вытяжки и не мигая смотрел на дверцу. На фоне белого пластика висели записки: список продуктов от Карен, напоминание для Нэнси, какой-то чек. В последующие дни это стало закономерностью. Стоило Карен повесить новый листок — будь то план уборки или просто короткое «Буду в пять», — как Уилл оказывался рядом. Он замирал перед ними, подолгу рассматривая почерк и расположение слов. — Уилл, — тихо позвал Майк, заходя на кухню. Уилл вздрогнул и медленно повернул голову. Он начал отзываться на имя — это была маленькая, крошечная победа, которую Майк отметил в своем блокноте жирным плюсом. Теперь не нужно было каждый раз осторожно касаться его плеча, рискуя вызвать очередную вспышку раздражения. — Тебе… нравятся записки? Или магниты? — Майк подошел ближе, стараясь не делать резких движений. Уилл прищурился, переводя взгляд с Майка на список покупок, где размашистым почерком Карен было написано «яйца, молоко, хлеб». — Мне нравится, как фразы смотрятся на бумаге, — произнес он после долгой паузы. — Это кажется… правильным. Словно слова прибиты к месту. Они не улетают. Майк пару раз моргнул, переваривая услышанное. Уилл теперь часто выдавал такие странные вещи. Он начал использовать слова, которые «прежний» Уилл почти не употреблял: «статика», «структура», «фиксация». Его речь стала суше, сложнее и одновременно как-то холоднее. — Понимаю, — соврал Майк, хотя на самом деле он чувствовал только, как внутри все сжимается от этой новой странности друга.  — Слушай, если хочешь… я могу дать тебе блокнот. Чистый. Будешь сам писать туда всё, что захочешь. Слова, которые тебе нравятся, или то, что ты чувствуешь. Уилл задумался. Он посмотрел на свои пальцы, потом снова на холодильник. Майк задержал дыхание.  — Хорошо, — наконец кивнул Уилл.  — Дай мне его. Майк выдохнул так облегченно, будто у него с плеч свалилась гора. Уилл начал проявлять интерес хоть к чему-то. Это уже был прогресс!                                        

***

— И все же... что нам делать? — Макс, сидевшая в шезлонге на заднем дворе Уилеров, медленно потягивала газировку через трубочку. Она всё еще передвигалась с трудом, и Лукас, сидевший рядом, почти не убирал руку с её колена, готовый в любую секунду подхватить, поддержать, защитить.  — В плане... нам что, вообще с ним не общаться? Просто делать вид, что его нет? Майк, ссутулившись над книгой о нейробиологии и патологиях памяти, оторвал взгляд от подчеркнутых строк. — Общаться, — отрезал Майк.  — Просто... нужно медленно входить в его пространство. Без штурма. Он закрыл книгу, заложив страницу пальцем. Дастин, сидевший на траве рядом с ним, переглянулся с остальными.  — Минимум слов. Никаких вопросов в лоб, — продолжил Майк, игнорируя их сомнения.  — Он не помнит ответов, и каждый ваш вопрос для него — это напоминание о том, что он «поломанный». Это вызывает у него либо гнев, либо желание забиться под кровать. Можете просто сидеть рядом. Молча. — Молча? — переспросил Дастин, нервно дернув козырек кепки. — Мы же никогда не молчали, Майк… Мы — это же... ну, мы! Шум, споры. Если мы будем просто сидеть и пялиться на него, он решит, что мы психи. — Он и так считает нас психами и чужаками, Дастин. Для него сейчас тишина — это безопасность. Если вы хотите, чтобы он к вам привык, станьте фоном. Лукас нахмурился, крепче сжимая ладонь Макс.  — А если он вообще никогда не вспомнит, Майк? Мы так и будем до конца жизни сидеть рядом с ним «молча»? Майк промолчал. Он не хотел озвучивать то, что вычитал вчера в главе о необратимых дегенеративных процессах. Он не хотел признавать, что сам боится подойти к Уиллу. — Значит, будем сидеть, — наконец ответил он, снова открывая книгу.  — Пока он не заговорит первым. Даже если на это уйдут годы. Дастин снова посмотрел на друзей. Они больше не спорили. Он стал для них кем-то вроде проводника в этот новый мир, где жил Уилл. Майк постоянно цитировал врачей, зачитывал фрагменты из глав о когнитивной адаптации и одергивал друзей, если те говорили слишком громко или двигались слишком резко. Ему не перечили, но на него было страшно смотреть. Вся компания видела: Майк больше не живет своей жизнью.  Он нянчился с ним с какой-то фанатичной осторожностью, проверяя температуру чая до градуса, следя, чтобы на тарелке не было лишних крошек, которые могли бы раздражать Уилла. Он заставлял друзей подстраиваться под этот новый ритм, превращая их всех в тени. И всем было невыносимо больно — и за Уилла, и за самого Майка. — Он же себя похоронит так, — тихо прошептала Макс однажды, когда Майк в очередной раз огрызнулся на Дастина за слишком громко захлопнутую дверь. Майк изменился внешне. От того жизнерадостного парня, который когда-то вел их в подземелья, не осталось и следа. Он постоянно хмурился, его лицо застыло в маске вечного напряжения. Волосы отрасли, спутанными черными прядями закрывая лоб, но ему было плевать на свой вид. Глаза — вечно красные, опухшие от хронического недосыпа и слез. Он перестал смеяться. Если кто-то пытался разрядить обстановку шуткой, Майк лишь бросал тяжелый, изнуренный взгляд, от которого слова застревали в горле. Его раздражало всё, что не касалось выздоровления Уилла. Он жил на износе. Каждое утро он просыпался с одной мыслью: «Что сегодня увидит Уилл?».  Друзья жалели его, пытались предложить помощь, звали прогуляться, но Майк только отмахивался, уходя в комнату с очередной стопкой литературы. Дастин медлил секунду, прежде чем решиться, а затем осторожно, почти боясь спугнуть, положил руку на плечо Майка.  — Майк, — тихо позвал Дастин, заглядывая ему в лицо.  — Послушай... ты же понимаешь, что с нами-то можно говорить? И эмоции показывать тоже можно. С нами не нужно вести себя так, как с Уиллом. Если тебя что-то тревожит... Лукас кивнул, подаваясь вперед и вглядываясь в осунувшееся лицо друга. — Да, Майк. Это наше общее горе. Если тебе страшно, или просто нужно выговориться, или нужна помощь — говори. Ты просто всё взвалил на себя, делаешь всё в одиночку... нам уже страшно влезать, чтобы под горячую руку не попасть. Майк замер. Он медленно закрыл книгу, в которой за последние полчаса не прочитал ни строчки, и скосил глаза на пальцы друга на своем плече. Майк устало, с силой потер переносицу, зажмурившись так, что перед глазами поплыли цветные пятна. — Да я понимаю, — отозвался он. Майк открыл глаза и посмотрел на друзей. — Просто... если я дам волю этим эмоциям, если я хотя бы на минуту позволю себе признать, насколько мне хреново — я развалюсь. Мне нельзя. Уиллу такой помощник, не нужен. Он меня будет избегать как делает это с Джойс.  Макс поджала губы, глядя на свои сцепленные пальцы. Она знала, что такое терять частичку себя, знала, что такое боль от утраты, но то, что происходило с Майком, было медленным самосожжением. — Просто знай… если что, мы тут, — она неловко махнула рукой, и в этом жесте было столько бессилия, что Дастин и Лукас синхронно отвели взгляды.  — Мы все скучаем по Уиллу… Майк коротко, почти механически кивнул. — Да. Я знаю. Внутри него в этот момент что-то глухо заскрежетало. «Скучаем». Это слово было слишком слабым, слишком мелким для того океана тоски, в котором он тонул каждый раз, когда заходил в комнату к Уиллу. Скучать можно по кому-то, кто уехал.  А Уилл… Уилл был здесь. Но это не был его Уилл. Майку было страшно признаться в этом даже самому себе, но правда жгла изнутри: он чувствовал себя так, словно похоронил лучшего друга в тот же день, что и Эл. Это был двойной траур, который не давал дышать.  Каждый раз, когда он видел пустой, изучающий взгляд «нового» Уилла, он понимал, что ухаживает за призраком. У него даже не было времени по-настоящему погоревать об Эл. Его любовь к ней, их общие воспоминания, ее жертва — всё это было оттеснено на задворки сознания бесконечными таблицами лекарств и нейропсихологическими терминами.  Он чувствовал вину перед ней за то, что не плачет о ней по ночам, а вместо этого ищет способы достучаться до человека, который больше не знает его имени. Ему хотелось кричать от этой несправедливости. Он хотел вернуть всё назад: глупые игры в подвале, рации, смущенные улыбки Уилла. Он был готов молиться любому богу, лишь бы этот кошмар закончился, лишь бы из-за оболочки этого незнакомца выглянул тот мальчик, который понимал его без слов.                                        

***

Майк сидел за столом, гипнотизируя взглядом старую печатную машинку — массивный железный остов, который он когда-то с гордостью притащил с барахолки. Тогда это казалось забавным артефактом, деталью для их будущих кампаний в D&D. В его блокнотах, помимо списков продуктов и диагнозов, стали появляться записи о самом себе.  «Сегодня я забыл, как звучит смех Эл».  «Сегодня Уилл посмотрел на меня три секунды дольше обычного, и я чуть не разрыдался от надежды». Он перевел взгляд на чистый лист, заправленный в валик. Майк начал осознавать страшную вещь: он не просто нянька. Он — единственный живой архив. Если он не зафиксирует то, какими они были, это исчезнет навсегда. Эл уже нет, а Уилл... Уилл стерт. «Что, если начать писать нашу историю?».  Как они встретились на качелях. Как Уилл отдал ему свой последний мелок. Как они искали его в лесу. Как Майк верил в него больше, чем в самого себя. Он может понемногу, по капле, вливать эти истории в Уилла. Не заставлять вспоминать, а просто рассказывать — как сказку, как легенду о двух мальчиках, которые когда-то были неразлучны. Если мозг не может восстановить старые связи, возможно, он сможет построить новые на фундаменте этих рассказов?                                                                                                                        Он решился. Подвинул машинку к себе, и кончики пальцев осторожно коснулись холодных клавиш. Майк невольно скривился. Механизмы были слишком шумными, тяжелыми. За последние недели он так приучил себя к стерильной, вакуумной тишине, что любой резкий звук отдавался в его голове вспышкой раздражения. Он сам стал похож на натянутую струну — огрызался на Карен, если она слишком громко ставила тарелку на стол, шипел на Нэнси. За стенкой было тихо. Уилл спал. Ну как, спал. Майк знал, что «сон» для Уилла теперь — это зыбкое пограничное состояние. Кошмары случались редко, но они были. Майк до сих пор помнил, как несколько ночей назад Уилл закричал. Это был не просто крик, а надрывный, захлебывающийся звук, от которого у Майка сердце едва не остановилось. Он тогда рванул в соседнюю комнату, распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Уилл сидел на кровати, вжавшись в изголовье, его глаза были огромными, зрачки затопили радужку, а тело сотрясала крупная дрожь. Майк подлетел к нему, засыпая вопросами, пытаясь дотянуться, помочь… но Уилл лишь забился глубже в угол. Он смотрел на Майка с таким животным испугом, будто тот был монстром из его видений. В том взгляде не было нужды в утешении. Только желание, чтобы этот чужой, шумный парень исчез и оставил его в покое. Майку тогда хотелось зарыдать прямо там, на полу у его ног. Он выдохнул, прогоняя воспоминание, и снова посмотрел на белый лист. Пальцы замерли над клавишами. «Глава первая», — отстучал он. Майк скептически сощурился. О чем писать? Как подступиться к этой горе воспоминаний, не имея права на ошибку? «Первая встреча». Он закрыл глаза, и перед внутренним взором возникли пустые школьные качели. Маленький, щуплый мальчишка, который выглядел таким одиноким, что у Майка защемило в груди. Он помнил, как подошел к нему. Помнил тот момент, когда Уилл поднял голову и просто... согласился. «Когда Майк подбежал к мальчишке на качелях и предложил дружбу, тот не отказался. И они стали лучшими друзьями». Машинка глухо стрекотала, буква за буквой выгрызая правду из памяти Майка. «Они были родственными душами. Понимали друг друга без слов. У них был свой мир, свои интересы, и они могли проводить друг с другом вечность, не замечая ничего вокруг». Майк остановился. Слово «родственные души» заставило его пальцы на мгновение замереть. Он никогда не произносил этого вслух, считая слишком громким или «девчачьим», но сейчас, записывая это на бумаге, он понимал — другого определения нет. Они были единым целым. Он вспомнил, как Уилл всегда чувствовал, когда Майку грустно. Как он отдавал ему свои лучшие рисунки, просто чтобы увидеть улыбку. Майк почувствовал, как к горлу подступает комок. Он писал это для Уилла, но осознавал, что пишет это прежде всего для себя. Чтобы не забыть. Майк прикрыл глаза, до боли зажмуриваясь, но это не помогало. Эмоции, которые он так старательно замуровывал внутри все эти недели, теперь прорывались наружу, через каждое нажатие клавиши. Каждое воспоминание о «старом» Уилле отзывалось в груди резким, колючим спазмом. Он безумно скучал. Это была не просто грусть — это была фантомная боль, будто ему отсекли конечность, а он всё еще чувствовал, как она чешется и болит. Майк отдал бы всё — лишь бы на мгновение вернуть того Уилла. Чтобы тот снова посмотрел на него этим своим особенным взглядом, в котором не нужно было ничего объяснять. Чтобы улыбнулся, чуть прищуриваясь, как он делал, когда Майк говорил какую-нибудь глупость. Новый Уилл не улыбался.  В его мире, казалось, вообще не осталось места для эмпатии или нежности. Всё, что в нем жило — это холодное, почти научное любопытство к окружающему миру и парализующий страх перед ним же. Он избегал всех. Он смотрел на Джойс как на препятствие, на друзей — как на шумные помехи. Майка он тоже сторонился, хотя между ними и наметился этот шаткий, болезненный прогресс: Уилл начал отвечать.  Иногда он делал это через силу, иногда срывался на крик, но он хотя бы признавал его присутствие. Майк рвано выдохнул и заставил себя снова посмотреть на лист. Буквы плыли перед глазами. «Они могли молчать, но это никогда не выглядело неловко. Всё, что было связано с их дуэтом, не было неловким», — отстучал он. Майк замер. Он наклонился над столом, почти касаясь лбом холодного металла печатной машинки, и сильно поджал губу, пытаясь сдержать всхлип. Но плотину прорвало. Слезы полились градом, капая прямо на свежие чернила на бумаге. Он оказался совершенно не готов к этому.  Майк прикусил тыльную сторону ладони, до боли впиваясь зубами в кожу, и содрогнулся от глухого, надрывного воя, который не удалось задушить. Плечи ходили ходуном, а слезы лились бесконтрольным, горячим потоком, капая на клавиатуру печатной машинки, на этот проклятый лист. Он был не готов. Оказалось, что превратить свою жизнь в текст — это всё равно что заново вскрыть каждую рану.  Каждое воспоминание о том, как Уилл смеялся над его дурацкими шутками в подвале, теперь ощущалось как удар. Но самым страшным было не это. Наедине с собой, Майк больше не мог врать. Он начал замечать ужасающую, постыдную разницу.  По Эл он горевал ровно, тяжело, как по человеку, чья история подошла к логическому, пусть и трагическому финалу. Она была героем, она ушла, оставив после себя светлую, застывшую печаль. А Уилл… Уилл убивал его каждый день. Майк убивался по нему больше, неистовее, до полного саморазрушения. И это при том, что Уилл был жив. Он дышал за соседней стеной, его сердце билось, его можно было коснуться.  Он плакал по Уиллу так, будто тот умирал тысячи раз в минуту — каждый раз, когда смотрел мимо него. Майк уткнулся лицом в согнутые локти, размазывая слезы по рукаву кофты. Он не может писать. Не сейчас. Если он продолжит, он просто захлебнется в этой боли. Он не мог остановиться, но и продолжать было выше его сил.                                        

***

Майк стоял у плиты, его движения были механическими. После ночного срыва глаза горели. Он уже три недели жил в этом аду, безэмоционально сверяясь с блокнотом: «острое», «без сахара», «температура 40 градусов».  Он превратился в живой калькулятор, высчитывающий комфорт Уилла. Но в это утро система дала сбой. Металлическая вилка с оглушительным звоном ударилась о кафель. Майка резко повело в сторону; мир крутанулся, превращаясь в мутное пятно. Ноги стали ватными, и он, нелепо взмахнув руками, сполз на пол, сгибаясь пополам. Желудок, пустой и измученный кофеином и стрессом, скрутило спазмом. — Майк! — испуганный вскрик Нэнси прозвучал где-то над головой, а следом тяжелые руки Джонатана подхватили его под мышки, пытаясь удержать. Его вырвало прямо там, на кухонном полу. Желчью, горечью и всем тем немногим, что он заставлял себя съесть за эти дни. Его трясло так сильно, что зубы стучали о край подставленного таза. Организм просто отказался продолжать этот марафон саморазрушения. В это утро завтрак в комнату на втором этаже в нужное время так и не принесли.                                      

***

Майк сидел на диване в гостиной, чувствуя себя так, будто его выпотрошили. Карен суетливо рылась в аптечке, гремя флаконами, а Майк тупо наблюдал за тем, как мелко дрожат его собственные ладони. — Вообще себя загубил, — бросила Карен, не оборачиваясь. Нэнси стояла прямо перед ним, скрестив руки на груди. Её нога нервно отстукивала по ковру быстрый, раздражающий ритм. Холли сидела рядом на диване, испуганно переводя взгляд с бледного брата на мать.  Джонатан стоял чуть поодаль; он молча наблюдал за ситуацией, положив руку на плечо Нэнси, словно пытаясь передать ей хоть каплю своего спокойствия. Майк нервно кусал губу, чувствуя во рту металлический привкус крови. В голове стучала одна мысль: он не принес еду Уиллу.  Вроде бы ничего страшного, да? Подумаешь, опоздал. Он столько недель был идеальным, выверенным до секунды часовым механизмом. Но сегодня завтрак сгорел в тот самый момент, когда Майка выворачивало наизнанку на кухонном полу. Он знал — из книг, от врачей, из собственных наблюдений — Уиллу жизненно важна стабильность. Любой сдвиг в графике мог спровоцировать панику или агрессию. Но сейчас Майка просто не пустят наверх. Карен смотрела на него так, будто он был при смерти. — Выпей это, — Карен протянула ему таблетку и стакан воды. Её рука заметно дрожала. Майк выпил, едва не подавившись. Вода показалась невыносимо холодной, желудок тут же отозвался тянущей резью. — Я думаю, тебе нужно к врачу, Майк. Это ненормально, — голос матери сорвался. Майк вскинул брови, и в его глазах вспыхнуло привычное, колючее раздражение. Только больниц ему сейчас не хватало. Только не в роли пациента. — Нет! — отрезал он.  — Мне не нужны врачи. Со мной всё в порядке. — Ты себя загубил! — Нэнси буквально надвисла над ним, её голос дрожал от подавленного гнева и страха.  — Посмотри на себя! Ты не ешь нормально, ты ни с кем не разговариваешь! Ты не можешь просто убивать себя ради него! Майк свел брови к переносице, его взгляд стал ледяным. — А тебе какое дело? Я делаю то, что должен. Джонатан мягко вмешался, прежде чем Нэнси успела ответить что-то резкое. Он осторожно присел на диван рядом с Майком, стараясь не давить своим присутствием. — Спокойно. Послушай, — Джонатан заговорил тем самым тихим, размеренным тоном, который Майк уважал.  — Я… я ему отнесу всё, что нужно. Прямо сейчас. Просто скажи, что именно он сегодня хотел. Майк перевел взгляд на Джонатана. Внутри него боролись два чувства: жгучая ревность за «свой» ритуал и холодный рационализм. Если Уилл останется без еды, будет хуже.  Если Уилл увидит Майка в таком состоянии — бледного, дрожащего, пахнущего кислым — он может испугаться. Это нарушит его покой. — Ладно, — выдохнул Майк, сдаваясь.  — В блокноте на кухонном столе… там написано. Бутерброды с паприкой. И чай… не слишком горячий. Ровно тридцать восемь градусов. Пожалуйста. Джонатан кивнул и быстро поднялся, направляясь на кухню. Майк привалился к спинке дивана и закрыл глаза. Ему казалось, что вместе с этим завтраком он отдает кому-то другому единственную нить, которая связывала его с этим новым, чужим Уиллом.   Звук бьющегося фарфора и глухой удар подноса о деревянный пол эхом разнеслись по всему дому, заставив тех, кто сидел в гостиной, подскочить на месте. Майк, наплевав на резь в желудке и слабость, рванул к лестнице первым. За ним, тяжело дыша, бежали Карен и Нэнси. Когда Майк взлетел на второй этаж, перед ним предстала страшная картина. Уилл кричал — громко, исступленно, срывая голос. Он только что сильным ударом выбил поднос из рук Джонатана. Острые осколки тарелки разлетелись во все стороны, впиваясь в половицы, а чай со специями грязным пятном расплывался по полу. Джонатан, бледный , сидел на корточках, отчаянно пытаясь собрать самые крупные куски стекла, чтобы брат не дай бог не наступил на них босыми ногами. Но из-за спешки и паники его пальцы соскальзывали. Кровь из глубоких порезов уже пачкала пол, смешиваясь с пролитым чаем. Сам Уилл стоял, тяжело и рвано дыша, намертво вжавшись спиной в косяк своей двери. На его лице застыла пугающая смесь ярости и первобытного страха. Он смотрел на окровавленные руки брата и на этот хаос так, словно его собирались убить. Майк мгновенно опустился на колени рядом с Джонатоном, перехватывая его запястья. — Иди… не стоит, — твердо, но тихо сказал Майк, разжимая его раненые пальцы и отнимая очередной осколок. Он обернулся и коротко кивнул Нэнси, которая замерла на верхней ступеньке вместе с матерью: — Нэнси, забери его. Уведи на кухню, обработай раны. Быстро. Джонатан даже не сопротивлялся. Он позволил Нэнси подхватить себя под руку и увести вниз. Карен пошла следом, тихо всхлипывая от ужаса. В коридоре наконец стало тише. Майк остался сидеть на полу среди лужи чая и осколков фарфора. Он не делал резких движений. Медленно, один за другим, он собирал оставшиеся куски стекла в подол своей футболки, стараясь, чтобы металл его наручных часов не звякал. Сверху на него падал тяжелый, неподвижный взгляд. Уилл злобно, с подозрением проводил глазами Джонатана, пока тот не скрылся на лестнице, а затем медленно опустил глаза на Майка. Его грудная клетка ходила ходуном. Ему было безумно, невыносимо страшно. Майк аккуратно подобрал последний крупный осколок, когда Уилл наконец заговорил. Голос его был резким, сухим. — Ты опоздал, — выплюнул Уилл. Его пальцы впились в ткань собственных брюк.  — На двадцать минут. Майк не поднял головы, продолжая собирать мелкие крошки фарфора. Его руки всё еще немного тряслись после приступа тошноты. — Извини, — тихо ответил Майк.  — Мне... стало нехорошо. Завтрак подгорел. Джонатан просто хотел помочь. — Мне не нужна его помощь! — крикнул Уилл.  — Мне не нужен он.  Уилл тяжело дышал, его глаза лихорадочно блестели. В его словах не было ни капли жалости к Майку, который едва держался на ногах, ни к Джонатану, который только что ушел с окровавленными руками. Была только чистая, эгоистичная злость испуганного существа, чей порядок посмели нарушить.  — Больше не присылай его, — уже тише, но с какой-то угрозой добавил Уилл, медленно отступая назад, в темноту своей пустой комнаты.  — Если ты не придешь сам — я просто не буду открывать дверь. И он захлопнул дверь прямо перед носом Майка. Майк так и остался сидеть на коленях в опустевшем коридоре, крепко сжимая в подоле футболки острые осколки. Он медленно, с хрипом выдохнул, глядя на закрытую дверь, и уронил голову на грудь. Он так и знал. Уилл теперь злился и на него тоже. Самый предсказуемый, самый безопасный объект в его новой, пустой реальности посмел совершить ошибку. Посмел нарушить покой и стабильность, которые Майк выстраивал для него по крупицам, наступая на горло собственному горю. Майк огляделся по сторонам, все еще отчаянно борясь с накатывающей усталостью и глухой, тянущей тошнотой. Пол вокруг был испачкан пролитым чаем и темными, уже подсыхающими каплями крови Джонатана. Желудок снова скрутило спазмом, и Майк зажмурился, пережидая приступ. Ему хотелось просто лечь прямо здесь, на эти испачканные доски, закрыть глаза и не просыпаться еще пару дней. Но нельзя.  Внизу Нэнси сейчас обрабатывала порезы Джонатану, мама наверняка пила успокоительное на кухне, а за этой дверью…  за этой дверью сидел испуганный подросток, который только что признал Майка своей единственной точкой опоры, пусть и сделал это в самой уродливой, эгоистичной форме. «Если ты не придешь сам — я просто не буду открывать Майк тяжело оперся одной рукой о стену и, преодолевая слабость в ватных ногах, поднялся. Осколки в футболке опасно звякнули. Ему нужно было спуститься, выбросить этот мусор, вымыть пол и… приготовить новый завтрак. Точно такой же, как вчера. С паприкой. Чай — ровно тридцать восемь градусов.