Violent cold

— Так, вы говорите, ваша жена начала пить незадолго до… — Да, — кивает мужчина, ютясь в потрёпанном кресле. Его заплаканное лицо, перемазанное соплями, Дазаю порядком поднадоело, так что он поднялся с низкой табуретки и развернулся к мужу погибшей спиной. — Кику, вообще-то, противопоказан алкоголь. Но я всё больше начал замечать за ней в последние дни и… конечно, мы ругались. Я не понимал, что с ней происходит, он стала такая… Загнанная, что ли, — он обхватывает стакан воды, который ему протягивает Юри с застывшим на лице соболезнованием, и делает пару громких глотков. Дазая от этого звука передёргивает, и он отходит дальше, к угловой мебельной сборке, начиная разглядывать декоративные вещицы на полках. — Спасибо… Кику Абэ, тридцать лет. Вторая жертва психа, решившего заявить о себе Японии. Полиция уже успела дать запрет СМИ на освещение подробностей дел, да и всё это держалось в тайне. Лишь пару жалких статей были выложены в сеть о самой первой жертве, достаточно кричащих и пугающих, после чего их авторам прилетел жёсткий нагоняй сверху. Дазай не решался публиковать свои заметки с подробностями, оставив их на редакцию Танизаки, и не мог из-за этого найти себе места. Особо увлекательных вещиц на полках застеклённого стеллажа он не обнаруживает. Краем уха он ловит информацию от мужа погибшей Абэ, отгоняя от себя лишнюю воду и стараясь связать этот бред воедино. — Господин Абэ, если вам тяжело, мы можем сделать передышку, — Юри хлопает его по руке, наблюдая искоса за Дазаем. — Я скажу. Мы были на грани развода. И вот вчера… она ушла вечером. Я обзвонился ей, а утром… Он снова зарыдал, отчего Дазай закатил глаза и ретировался в спальню. Самая обычная комната женатой пары. Ничего интересного он для себя не выделяет, разве что сбросанные у туалетного столика вещи, которые, видимо, обронил господин Абэ, услышав новость по телефону. Дазай подходит ближе, углядывая маску для сна и разбитую палетку теней, что рассыпалась на полу. Оглянувшись на открытую дверь, он поочерёдно выдвигает ящики столика, пока не находит то, что могло дать ему чуть больше ответов, нежели бесконечные стенания горевавшего. Пустая пачка золпидема. Он возвращается в гостиную, немо вручая находку в руку Юри. — У вашей жены были проблемы со сном? — бестактно врывается в разговор Осаму. — О… Она действительно плохо засыпала крайнюю неделю, — он утирает лицо дрожащими пальцами, косясь на пачку, которую вертела в руках Юри. — Да, вот. Ей выписали это снотворное, я лично видел, как она пила их… — Как давно ей выписали их? — перебил Дазай. — Дня… три, может. — Она выпила двадцать таблеток за три дня? До смерти хотела спать? — Осаму! Юри ощутимо бьёт его по бедру, а только успокоившийся мужчина снова заходится в рыданиях. Осаму понимает, что снова надавил не там, где надо, не удержав свой бескостный язык. Ему было всё равно на господина Абэ, но, вероятно, он только что в который раз усложнил жизнь Юри, которая только смогла его угомонить. — Я… Я даже не видел… О, боже, — подкатывающая истерика мужчины не давала соединить ему два слова. Он сгорбился над своими коленями, продолжая оплакивать жену, и Юри, не сдержавшись, встала со своего места и положила руку ему на спину. Дазай заметил, как начали дрожать её губы, и удивился. При нём Юри плакала всего пару раз, когда сильно уставала. Дазай считал её достаточно сильной, даже чересчур, учитывая, что она не была лишена эмпатии, как он сам. Поэтому в данный момент он вообще не понимал, почему из её глаз вытекают слёзы, и вместо того, чтобы что-то сделать, он молча вышел из этой квартиры, где все почему-то плачут. Его снова охватило это поганое чувство, которое, он надеялся, осталось давно в прошлом. Он не понимал. Не понимал, почему Юри плачет из-за чужого горя, которое ей совершенно точно было не ведомо. Даже смерть своего отца она переживала достаточно стойко, пустив всего несколько скупых слёз над его могилой. И сейчас, когда она не сдержалась из-за чужих рыданий из-за потери жены… Дазай вообще не чувствовал себя человеком. Он облокотился о перила изгороди в открытом коридоре лестничной площадки, кусая до боли губы и желая почувствовать хоть что-то. Любовь, горе, наслаждение – что-то кроме грёбаной эйфории от разгадки преступлений и этого дикого холода, снова бьющего его в спину. Он уронил голову на сложенные руки, до скрежета стискивая зубы и стараясь отогнать от себя навязчивые мысли. Ты просто псих. Как и твоя мать. — Я не сумасшедший, — прохрипел он себе в предплечье. — Нет. Ни хрена. Дождавшись в таком положении Юри, лицо которой было слегка опухшим, а тушь под глазами размазалась, Осаму разворачивается и нарывается на пощёчину. — Ты совсем больной? — строго говорит она ему. — Тебе смешно с этого? — она поднимает изъятую пачку препарата перед его лицом, пока он пытается осознать произошедшее. Она… ударила его? Осаму скривился даже не от её слов, а просто от понимания, что достал Юри настолько, что она всё же отвесила ему пощёчину за то, что он такой идиот. — Прости, Юри, — он вбирает носом воздух, со странным облегчением отмечая, что хотя бы не чувствует в себе желания ударить её в ответ или закричать. — Я случайно это сказал. Просто был в замешательстве. — Лучше вообще ничего не говори, когда ты в замешательстве, — она дёргано провела рукой по своему лицу, замечая, как щека Осаму покраснела. — Извини. Я зря это сделала. Просто всё… — Ничего, — он весело щурится и поднимает вверх руку, легонько касаясь её носа указательным пальцем и щекоча её верхнюю губу, отчего она обычно смеялась, — нам просто нужно подумать, да? Как обычно. Мы ещё что-нибудь найдём. Этим же вечером они оба пришли к выводу, что им нужен небольшой отдых. Осаму больше не хотел размышлять на тему преступлений при полностью разбитой Юри, которая жалась к его плечу и почти невидяще смотрела в телевизор. Выбранная комедия Дазаю показалась вообще какой-то несмешной, но Юри ничего не говорила по этому поводу, немо смотря перед собой. Устав от бесцельного убивания зрения и времени, Дазай выключил фильм и спустился ниже по дивану, стараясь заглянуть Юри в глаза. — Ты хочешь побыть одна? Они часто практиковали такое, потому что оба нуждались в уединении. Юри была хороша даже в этом – она никогда не просила Дазая полностью съехаться и сама порой говорила, что пару дней ей нужно передохнуть от всего социума, включая и его. Эта черта в ней нравилась Осаму как-то особенно сильно, особенно в моменты, когда его маска хорошего парня начинала трещать по швам и ему самому требовалась небольшая перезагрузка. — Наверное. Я не знаю, — она в сомнении сжимает губы, будто раздумывая, делиться с Осаму чем-то или нет. — Я сегодня вспомнила Оду и… — Я тоже постоянно о нём думаю. Ода Сакуноске был больной темой для них обоих. Для Юри он был наставником на протяжении почти десяти лет с момента, как она вступила на службу. Помимо отца, который в то время был комиссаром в Саппоро, Ода был тем, кем она искренне восхищалась, будучи едва выпустившейся из академии соплячкой. В то время женщине пробиться на высокий пост было ещё труднее, чем сейчас, так что она неоднократно подвергалась косым взглядам старших коллег, которые не обсуждали её за спиной, наверное, только из-за положения отца. Потом она сблизилась с Сакуноске, в отдел к которому её прикрепили, и это были лучшие времена её учёбы на практике. Она чувствовала, что он относится к ней куда теплее, чем просто к подчинённой, называя её маленькой сестрёнкой-копом. В какой-то момент она думала, что почти влюбилась в него, но потом Ода познакомил их с Осаму, и Юри в свои двадцать семь впервые поняла, что такое реально потерять от кого-то голову. Для Осаму Ода был близким другом, его единственным другом, раз уж на то пошло, с которым их свело прогремевшее на всю страну убийство пятилетней давности. Тогда Дазай только расписывался и разгонялся на своём новом месте, и, узнав о суперинтенданте Оде Сакуноске, со всех ног побежал в участок выпрашивать у него детали о раскрытом деле, которое особенно не давало покоя жителям всего Хоккайдо в частности. Ода оказался куда более интересным человеком, вскоре став Дазаю некровным братом. Он рассказывал ему о том, как подмечает детали, как можно вычислить психопата среди людей, и когда Сакуноске стал детективом, Дазай совершенно не был удивлён. Во многом именно благодаря ему и этой дружбе Дазай сумел перестроить своё странное и никуда не годящееся мышление в то русло, которое оказалось полезным и правильным. Три месяца назад Ода попал в аварию. Его сбил грузовик, водителя которого оправдали из-за неполадок с управлением в машине самого Сакуноске. Заглючили тормоза, проехал на красный, ничего необычного. Сейчас он лежит в коме в центральной больнице Саппоро, еженедельно ему приносят цветы благодарные семьи жертв, виновников смертей которых Сакуноске самолично доводил до тюрьмы. Никаких положительных прогнозов врачи не обещают вот уже на протяжении нескольких недель, так что, по сути, он остаётся просто подключённым к аппаратам и капельницам телом, не имея возможности ни уйти, ни вернуться обратно. — Я хочу спать, — Юри поднялась, захватывая с дивана плед. — Ты останешься? Чего-чего, а после сегодняшних воспоминаний о матери и друге в подвешенном состоянии Дазай точно не хотел оставаться с кем-то наедине, пусть это даже будет его спящая девушка. — Я поеду. Думаю, хочу навестить маму завтра утром. — Я бы съездила с тобой. — О, забей. Ты не хочешь снова за этим наблюдать. — Осаму, это не так. — Забе-ей, Юри, — он усмехается и мягко гладит её по волосам, — всё нормально. Просто проверю её. Просто не было ничего. Каждый раз посещая это учреждение, Дазай думал, что никогда больше не покинет его стен, даже если он всего лишь приезжал навестить свою больную мать. Шизофрению ей поставили уже после того, как она родила Осаму. И протекало всё не самым лучшим образом. Начиналось с лёгких непродолжительных депрессий, на что отец Дазая особого внимания не обращал, а Осаму, очевидно, был слишком мал, чтобы что-то понять. Бредовые ворчания матери из детства он помнит уже куда отчётливей, а самым ярким воспоминанием стали её вскрытые вены и лужа крови на кухне, в которой Дазай её и нашёл. Его отец прожил с ними до его совершеннолетия, после чего сказал, что не может больше следить за больной женой, и они приняли решение отдать её под присмотр профессионалов. Проще говоря, Дазай упёк свою родную мать в дурдом. И всю свою осознанную жизнь он боялся, что это в конце концов догонит и его, потому что риск передачи этого заболевания хоть и был ничтожно мал, всё же имелся. И то, что Дазая дразнили сумасшедшим в школе за странные замашки вроде тех, когда он долго смотрит в одну точку или просто так оборачивается себе за спину, лучше не делало. Странности преследовали его всю жизнь, и самой яркой из них была неспособность испытывать нормальные человеческие эмоции. Порой ему мерещился какой-то бред в темноте, а про холод у себя за спиной он и вовсе не забывал никогда. Всё же чувствуя какую-то ответственность перед матерью, он не мог совсем её не навещать. Но обычно это всё заканчивалось тем, что он тупо молчал и слушал абсолютно бессмысленный набор слов, который она изрекала. Она порой не узнавала его совсем, отчего делалось неприятно в груди, но больно от этого никогда не было. По крайней мере, здесь ей не дадут убить себя или кого-то ещё. Её палата нисколько не изменилась, разве что исчезла соседняя кушетка, чему Дазай только обрадовался. Её странная молодая соседка страдала каким-то помешательством и всё время сверлила Дазая похотливым взглядом, когда он приходил сюда, будто в мыслях уже не единожды разложилась перед ним на постели. Один раз он даже заметил, как из её открытого рта вытекала слюна, когда она снова открыто и вожделенно разглядывала его лицо. Уже по одному взгляду матери Дазай понимает, что сегодня хороший день, потому что она явно его узнала. — Осаму, ты пришёл, — с нескрываемой радостью тихо говорит она и тянется его обнять. Дазай облегчённо выдыхает, понимая, что, возможно, сегодня он не будет слушать один сплошной бред, и тепло обнимает её худое тело, — а что за девушка рядом с тобой? Ну, или он сделал поспешные выводы. — Моя подружка, — он садится рядом с ней, следя за её взглядом. Смотрит туда, куда она вглядывается, понимая, что там нет ничего, кроме пустой стены. — Нравится? — Симпатичная, — довольно изрекает Сузу Дазай, пару раз качая головой. — Только грустная какая-то. — Да тут у вас не особо весело, знаешь. — Почему у неё верёвка вокруг шеи? Дазай нехотя ёжится. Его мама всегда говорила со странной улыбкой на лице, вызванной, видимо, препаратами, которые не давали ей испытывать признаки депрессии, но на галлюцинации они особо не влияли. Разбираться с её врачами Дазаю надоело ещё несколько лет назад, когда все как один твердили, что подобрать что-то более действенное невозможно. — Спроси у неё сама, — хмуро отвечает он, поджимая к себе согнутую в колене ногу. — Милая, ты почему с верёвкой? — щебечет Сузу рядом с ним. — О. Понятно. — Что сказала? — Говорит, ты знаешь, почему. И так всегда. Дазаю остаётся только слушать и делать вид, что всё это абсолютно нормально, чтобы Сузу не загоняла саму себя и не тревожилась. Хотя если ей видятся какие-то женщины с петлёй на шее, обвиняющие в этом Дазая, и её это совершенно не беспокоит, препараты от депрессии действительно ей вкалывают мощные. Осаму держал её за руку весь час посещения, понимая, что ей, наверное, действительно бывает очень одиноко, если она вообще в состоянии испытывать это чувство. Он не ощущает каких-то до боли разрывающих его гонений от боли и страданий, но ему свою маму по-настоящему жаль. Выглядела она куда старше своих пятидесяти трёх: её волосы были полностью седыми, тёмно-серого цвета, обвисшая из-за резкой худобы кожа покрывалась морщинами и старческими пятнами всё больше, а цвет её лица был не особо-то и здоровым. Была бы это какая-то левая женщина, ему было бы глубоко плевать, но он решил позаботиться о том, чтобы вставить хороших пиздюлей представленной к его матери сиделке за то, что нормально не следит за её питанием. И каждый раз, смотря ей в глаза, он до жути боялся закончить именно так. Как-то раз он решил, что лучше уж умереть, чем сойти с ума окончательно, так что пообещал самому себе, что просто оборвёт свою жизнь, если заметит первые признаки глубокого погружения на дно сознания.

***

Вдыхая яркие запахи наступившей весны, Чуя бежал почти с закрытыми глазами. Его расстёгнутая толстовка забавно болталась у боков, а белая футболка у груди лишь слегка трепыхалась, подпуская к разгорячённой коже прохладный вечерний воздух. Он слышал, как колышется каждый лист дерева, мимо которого он пробегает. Слышал, как вдалеке на перекрёстке слишком резко повернул велосипедист, едва не снеся, судя по фальцету, молодую девчушку с ног. Слышал, как срывается с места поношенный жизнью автомобиль с раздражающе кудахчущим двигателем, который вот-вот сломается к чертям. В этом мире было слишком много звуков. И сейчас, тормозя на расстоянии от своего дома, он отчётливо слышит подозрительно знакомый ритм дыхания. Только не он. Чуя ещё пару мгновений выглядывает из-за изгороди своих соседей, пока не оказывается пойман цепким взглядом шоколадных глаз, которые его не отпускали в мыслях всё это время и теперь мерещатся ему в кошмарах. Такими темпами у него появится аллергия на кареглазых людей, а это, на минуточку, девяносто девять целых и девять десятых процентов коренных жителей Японии. — Вау, Чуя! А я думал, что ты даже спишь в своей ужасной шляпе. Накахара рефлекторно трогает свою макушку, приглаживая волосы. Без шляпы он действительно ходил редко, если только на пробежку, просто потому что она постоянно спадала. — Спать в шляпе додумался бы только такой чудак, как ты. Он проходит мимо Дазая, игнорируя его смешки, и незаметно дёргает ноздрями, прислушиваясь к чужому запаху. Как же странно. Какой странный человек. — Мне снова подождать, пока ты зайдёшь в дом и начнёшь делать вид, что не знаешь меня, или ты примешь мой подарок без этого театра одного актёра? Чуя застывает у последней ступени и медленно оборачивается. Наглец Осаму держит за белую ленту коробку красного цвета, и, увидев, что Чуя заинтересовался самую каплю, показательно трясёт рукой. Чуя улавливает звук глухого стука внутри. — К чему это? — Тебе честно или как ты любишь? Этот человек его выматывал похуже проблемы, зарытой под землю много лет назад. Мало того, что он нёс абсолютную чушь, подпитывая её дешёвым флиртом и своими а-ля обворожительными замашками (серьёзно, современные женщины правда ведутся на эти кривляния?), Чуе было невыносимо сложно смотреть ему в лицо. В это лицо Чуя действительно заставлял себя смотреть, едва сдерживая ураган внутри. — Мне честно: для чего ты это делаешь? Чуя считал, что справляется со своими разрушительными эмоциями достаточно неплохо, потому что его голос звучал как всегда твёрдо, непреклонно и даже чуточку надменно, что обычно отталкивает людей и не оставляет им особого желания с ним общаться. Но, как Чуя уже успел понять, этот кадр особенный. Хоть он старается не ругаться матом в последнее время, просто потому что ему от скуки уже совсем нечем заняться, и он решил проверить, сколько выдержит его грязный рот без любимых похабных словечек, он с уверенностью может сказать, что Дазай Осаму просто ёбнутый. — О, ну, смотри, — Дазай поднимается по ступеням, держа перед собой эту несносно яркую и всё же привлекающую взгляд Чуи коробку (он любит яркие вещи, не судите его строго), — подарки обычно дарят на праздники, и сегодня у меня именно праздник. — Какой же? — Ну как же – целых двадцать дней, как я не могу забыть твои прекрасные глаза! Чуя устало выдыхает и отпирает ключами дверь, развернувшись к нему спиной. Как же он его достал. — Чуя. Он распахивает дверь, нарочно посильнее, желая, чтобы она влетела в это глубоко обожаемое Чуей лицо. — Накахара Чуя. Заходит внутрь, на ощупь хватаясь за ручку двери с обратной стороны. — О, господи, Накахара, почему ты такой сложный? Просто прими сраный подарок от меня и сиди в своём дворце, сколько хочешь! Скорее рефлекторно, нежели из желания, Чуя поворачивается и ловит брошенную почти в ярости ему в лицо коробку, оценивая её тяжесть. Он смотрит, как Дазай разворачивается и семенит по ступеням вниз, пряча руки в карманы пальто. Его растрёпанные волосы забавно подпрыгивают от каждого микро-движения, в которых Чуя не без удовольствия подмечает чужую злобу, отчего даже позволяет себе улыбнуться. Ладно, когда Дазай бесится, он сходит за что-то приближённое к слову «мило». Чую передёргивает в эту же секунду от проскочившей мысли, и он, едва сдержав рвотный позыв, всё же скрывается в своём доме. Сразу же нашаривает на полке любимую шляпу и водружает себе на голову. Наконец-то тихо. К коробке он не притрагивается до глубокой ночи. Он намеренно оставляет её на кухне, где проводит минимальное количество времени, чтобы она не бросалась ему в глаза. Но стоит ему пройти из одной комнаты в другую, перед взглядом неминуемо зияет эта красная хренота, которую идеальное зрение Накахары просто не может игнорировать. Он специально выбрал такой цвет, чтобы у Чуи было огромное искушение, которое буквально душило его за горло? Смирившись со своим положением, он очень, очень, о-очень медленно распускает идиотский белый бант, позволяя ленте упасть с края кухонного стола и приземлиться у его ног. Затем так же медленно, нет, ещё медленнее, почти с боязнью поднимает крышку, заглядывая внутрь одним глазом. Поняв, что именно там лежит, Чуя резко накрывает коробку крышкой, едва не ломая картон от усилий. — Чёрт. В следующий раз он уже спокойнее открывает её и выуживает со дна книги. Это два сборника зарубежных стихотворений, переведённых на японский, к которым у Чуи всегда была особая страсть, и один из них содержит в себе только русские произведения. Поколебавшись, он проводит пальцами по корешкам, понимая, что это его любимое издание, которое Дазай, видимо, разглядел в огромном количестве на полках в гостиной. И судя по тому, что именно этих двух сборников у Чуи не имелось, Дазай был куда более внимательным, чем казался, и обладал просто потрясающей памятью для человека. Он так и сидит до самого рассвета на кухонном столе, упиваясь знакомыми и впервые прочитанными стихами. «Чёрного человека» Есенина он перечитывает дважды, после чего третий раз уже вслух, потому что не может остановиться.

…Месяц умер, Синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И — разбитое зеркало…

Чуя не хочет признавать, что своим внезапным подношением Дазай угодил ему прямо в душу. Будучи одиноким почти всю свою длинную жизнь, Чуя упивался чтением. Он всегда жил рядом с людьми, но никогда не смел влезать в их жизни, зная, что они когда-то остановятся, а вот его собственная будет идти до тех пор, пока ему окончательно не надоест слоняться по земле. Каждый день наблюдать, как люди разговаривают друг с другом, радуются, грустят, переживают, ругаются, мирятся и любят друг друга стало со временем для него самой тяжёлой ношей. Он не мог покинуть людей, потому что всё-таки это были его люди, на его родной земле, но оставаться с ними вот так, нос к носу, и почти никогда не приближаться… Были вещи, с которыми не в силах справиться даже такие создания, как Чуя. Уже возрадовавшись тому, что это действительно оказался просто подарок, Чуя замечает на обратной стороне крышки прикреплённую записку и сразу впадает в уныние.

Если тебе понравилось хоть что-то из этого мега собрания иностранной отсебятины, ты просто не можешь отказать мне и не сходить со мной завтра поужинать.

— Подонок, — Чуя переворачивает бумажку, где на обратной стороне оставлен адрес и время. — Какой ты отвратительный, Осаму Дазай.

***

Дазай вот себя отвратительным нисколько не считал. Лжецом – да, манипулятором – да, мудаком – да, эгоистом – да, но отвратительным? Он изломал себе всю голову, пытаясь придумать, чем можно угодить Чуе. И соврёт, если скажет, что это было исключительно для получения нужной информации. Ему просто хотелось хотя бы ещё немного пообщаться с этим человеком и понять, насколько же на самом деле он отбитый и, может, во сколько раз страннее самого Дазая. Он сидел в самой обычной японской забегаловке, почти классической раменной, но тут всё же имелись отдельные столики, а не только барные стойки, где поговорить наедине и без лишних ушей практически невозможно. В ожидании Чуи он не успел сильно проголодаться, но уже чувствовал начинающую закипать злобу, потому что назначенное время встречи уже как двадцать минут назад прошло, а Накахары всё не было. Конечно, у Дазая был вариант, что он и правда не придёт, но он собирался сидеть до последнего, если понадобится – до самого закрытия, а потом потопает прямиком к дому Накахары, и тот прекрасно знает, что Дазай на это способен, так что… Он почти не удивляется, когда всё же видит его, переступившего порог. Чуя одет почти так же, как в их первую встречу: классические брюки, укороченный пиджак, туфли на небольшом каблуке (Дазай мысленно посмеялся), только рубашка на этот раз глубокого винного оттенка, а не простая белая. Неизменная шляпа, к которой Дазай уже поневоле привыкает (какой кошмар), чокер и те же чёрные перчатки. Пижон, каких Дазай ещё в своей жизни не встречал ни разу, надо признать, выглядит великолепно. Даже слишком для такого абсурдного места, хотя самого Чую ни это, ни совершенно повседневная одежда Дазая судя по всему не смущает. Осаму даже как-то пристыженно оглядывает свою оверсайзную помятую рубашку в полоску, думая о том, что игнорировать такое изобретение цивилизации, как утюг, всё-таки не стоит. — Привет, — невзначай бросает Чуя, окинув его оценивающим взглядом. Он сразу же утыкается в пластиковое меню, забавно возя пальцем по названиям. — Классно выглядишь. Привычный голубой прищур Дазая уже не будоражит настолько сильно – он просто им наслаждается. — Я выгляжу обычно, — бубнит Чуя в ответ. Дазай не устаёт поражаться его неумению принимать ни один комплимент в свою сторону и делает вывод о том, что Накахара либо действительно зазнавшийся петух, либо не умеет реагировать на такое, либо же его попросту смущает сам факт того, что это говорит ему мужчина. — Я буду набэ с говядиной. — Ты знаешь, что в нём ещё и овощи есть, мясоед? — Я обычно их игнорирую и оставляю в тарелке. Дазай только вскидывает брови и поднимается, направляясь к стойке заказов. Таких припизднутых выкидонов он даже за собой никогда не замечал, но, что ж… Это одна из причин, почему он здесь. Дожидаясь их подноса, он изредка оборачивается к Чуе, который продолжает сидеть в шляпе и перчатках, и замечает, что тот так же смотрит на него в ответ каждый раз, будто только этого и ждёт. Пока их супы разливают по порциям, Дазай успевает прийти к двум умозаключениям: глаза Накахары несомненно приковывают взгляд, но, немного попривыкнув к ним, Дазай начинает уделять всё больше внимания рыжим волосам, которые выглядели слишком натурально, чтобы быть просто окрашенными; Чуя самый неординарный человек, которого Дазай встречал за свою жизнь, и он даже переплёвывает его мать с шизофренией. И Дазаю слишком нравится всё неординарное, чтобы не позволить себе обернуться ещё разок, когда он уже протягивает купюры кассиру. Отсюда вытекает ещё одно умозаключение, которое Дазай старается игнорировать: он, похоже, не настолько гетеросексуален, как считал до этого всю свою жизнь. — Ваш суп, уважаемый гость, — усмехается Дазай, ставя перед Чуей его тарелку, затем протягивает ему ложку и палочки, которые Чуя берёт со странным колебанием. — Спасибо. Дазай усаживается напротив, продолжая наблюдать, как странно его знакомый держит палочки. — Ты пользуешься вилками? — Я… — Чуя осекается, смотря на свои ладони поочерёдно, после чего Дазай приходит к своему четвёртому, самому приятному и неожиданному умозаключению: на острых скулах Чуи появляется лёгкий румянец от смущения. — Я ем руками обычно. По Чуе прекрасно видно, что он очень жалеет о сказанном, так что Дазай тратит все силы на то, чтобы не смеяться над ним и не отпускать замечания по поводу завалов мяса в его морозилке. Вместо привычной клоунады Дазай просто возвращается к бару, берёт одноразовую вилку и вручает её Чуе. — Я уважаю твои… причуды, — говорит Дазай с прорвавшимся смешком, — но думаю, ты не хочешь привлекать внимание остальных тем, что будешь вылавливать пальцами из своего набэ куски мяса. Чуя только кивает, начиная распечатывать прибор, но под взглядом Дазая осекается. Что я снова делаю не по-людски?! — Что? — Ты не хочешь помыть руки? — А, точно. — Уборная там, — Дазай кивает головой в сторону, наблюдая, как Чуя стаскивает с рук перчатки, находя в этом жесте что-то на грани изящества и пошлости. И, кажется, он немного начинает понимать, почему Чуя их носит. — У тебя… маникюр? Дазай склоняется ниже, вглядываясь в короткие чёрные ногти внимательнее, пока Чуя не сжимает руки в кулаки, пряча их. У Юри Дазай часто видел цветное покрытие, и это всегда был достаточно плотный слой чего-то с заметным бликом, но ногти Накахары выглядели так, будто он их чем-то отдавил, отчего они почернели, либо же это было что-то совершенно Дазаю непонятное. — Да. Проблемы с этим? — Нет, что ты. Это же твои ногти. Чуя зачем-то снимает чокер, оставляя его на столе рядом со своим мобильным и кошельком, после чего поднимается и ровной походкой удаляется в уборную. Дазай делает первый полноценный вдох за всю их встречу, только сейчас понимая, что почти не дышал, боясь сделать что-то не так и обидеть его. Ладно, пора вспоминать, для чего всё это было устроено изначально. Осаму даже не рассчитывал, что в его доступе окажется чужой телефон, но это было огромной удачей в его случае, потому что он оказывается ещё и незапароленным. С сомнением покосясь на закрытую уборную, он быстро открывает список контактов и… Ничего. Совершенно пустая записная книга, без историй звонков и смс. Он перебегает в галерею, где натыкается на кучу фотографий книжных страниц, растений и лесных зверушек. Чуя упоминал, что любит охотиться, но теперь это кажется странным – охотник, который любит фоткать белочек, лисят и… Волков? Дазай приближает фото, чтобы убедиться, что это не собака-переросток, похожая на бурого хаски, а самый настоящий, мать его, дикий волк, с раскрытой клыкастой пастью, которого Чуя сфотографировал прямо у своей ноги. — Что за… И в следующую секунду он роняет чужой телефон на стол с громким треском, с расширенными глазами глядя на чокер Чуи, который только что его укусил. Чокер. Который. Его. Укусил. — Блять. Дазай вскакивает с места с трясущимися руками, успев заблокировать чужой мобильный. Кажется, он выругался слишком громко, потому что на него теперь пялится добрая половина посетителей, и это всё очень напоминает ему похожую сцену из далёкого прошлого, где на него так же озирались с немым осуждением одноклассники, принимая его за психа. В это просто невозможно поверить, но Дазай смотрит на свою левую руку, где отчётливо виден красный след зубов, очень похожих на человеческие. Он переводит взгляд на стол, где расстёгнутый чокер лежит всё так же на своём месте, и у него отсутствует вообще что-либо похожее на зубы, но, блять… Но эта хуйня только что укусила его за руку. — Мать твою, — он принимается тереть свою ладонь, но след никуда не уходит. И вот наконец настал этот момент, который он ждал всю свою жизнь. Он окончательно свихнулся. — Что такое, Осаму? Дазай накрывает свою укушенную руку другой, поворачиваясь к Чуе, и… Происходит что-то странное. Он снова чувствует это тепло, блуждающее где-то между ними и в районе его рук, теперь куда отчётливее прошлого раза, когда он был в доме Накахары. Теперь он может описать это как что-то мягкое и живое. Дазай прикрывает глаза, понимая, что его голова начинает кружиться, потому что он явно не в порядке, он прямо сейчас теряет свой рассудок, и это никакая не метафора, потому что нахождение Накахары рядом вообще никак на это не влияет… Или же влияет? Он сглатывает тошнотворный ком в горле, складывая ту жижу, которая ещё несколько минут назад была его мозгами, в какой-то ком наподобие реального мозга, и старается думать. Таких припадков у него не было до того, как он повстречал Чую, и они происходят только рядом с ним. Даже если бы зубастый чокер был плодом его воображения, Дазай бы, наверное, не почувствовал боли. И это тепло от Чуи… Это может быть чем-то, что описывают как разбушевавшиеся гормоны из-за кризиса среднего возраста? — Просто плохо стало. Сейчас уже нормально, — он давится своей же улыбкой, отворачиваясь от Чуи и присаживаясь на своё место, аккуратно глядя на свою руку… И ничего нет. Он точно обронил свою кукушку где-то на полпути сюда. Он старается не таращиться так сильно, когда Чуя возвращает свой чокер себе на шею. Если до этого Дазай мог подумать о том, что это сексуально, сейчас он представляет, как эта кожаная полоска вгрызается Чуе в глотку и вырывает кадык. — С тобой точно всё нормально? — наклоняясь к столу, вкрадчиво уточняет Чуя. — Да. Всё прекрасно. Это звучит настолько лицемерно, что Дазай сам кривится от этой фразы, но, кажется, Чуя решает оставить его в покое и принимается за еду. Осаму возвращается к своим наблюдениям, черпая рисовую лапшу из собственной чаши двумя палочками, и понимает, что у Чуи явная беда с вилкой. Это совсем немного, но всё же смешит его, заставляя перестать испытывать удушающую панику. — Между большим и указательным, — подсказывает ему Дазай. Чуя краснеет, но непреклонно и даже с какой-то гордостью пытается разобраться с этим сам, ровно до того момента, пока Дазай не тянется своими руками к его ладони и не складывает пальцы так, как нужно. Он чуть задерживается на чужой коже, совсем на мгновение, удивляясь тому, какая она горячая. Не просто тёплая, а именно горячая, словно Дазай потрогал слегка остывший чайник. — Спасибо, — благодарит его Чуя и всё же справляется, прокалывая первый кусок говядины и отправляя его себе в рот. — Неужели никто больше не ест руками? — Нет. Ты такой один во всём мире. — Но это удобно. — Нет, Чуя, это… отвратительно, если честно, — Осаму говорит это беззлобно, с лёгкой улыбкой, потому что это больше дико смешно, нежели отвратительно, но поддеть Чую на эту тему очень хотелось. — Это удобно. И так вкуснее. — Как скажешь. Чуя действительно оставляет все овощи плавать в остатках бульона, методично один за другим съедая кусочки мяса. После этого он откладывает вилку на стол, выпрямляет спину и прикрывает глаза. Трижды тихо хлопает в ладони, после чего скрещивает свои пальцы будто в молитве. — Что ты делаешь? — Приношу извинения. — Чт… — Неважно. — Подожди, Чуя, — Дазай откладывает палочки, стараясь звучать не слишком обескураженным, но получается именно так, — ты извиняешься перед… коровой, часть которой съел? Накахара устремляет спокойный взгляд ему в лицо и коротко кивает. Ладно, он не странный. Чуя кажется ему фантастической диковиной из другого мира. Пришельцем. Он порой говорит такими вычурными фразами, будто пришёл из прошлого века, проводит с едва знакомым человеком чайную церемонию, прекрасно зная её правила, при этом не умеет пользоваться столовыми приборами и извиняется перед мясом, которое, судя по всему, так любит. И у него есть чокер, который кусается. — Теперь твои вопросы, — как-то устало говорит Чуя снова унёсшемуся куда-то далеко в своих мыслях Осаму. Тот молча выгибает бровь, и Чуя добавляет: — ну, то, ради чего ты меня сюда заманил. — Я не- — Не надо юлить. Я прекрасно понимаю, что ты не по доброте душевной подарил мне книги и не из желания хорошо провести время со мной за ужином пригласил меня сюда. А вот это уже обидно. Дазай действительно имеет свои личные мотивы, касающиеся новых подозрений насчёт Чуи-свидетеля, но Чуя, откровенно говоря, вообще не вдупляет, насколько он привлекательный для Дазая как Чуя-личность. — Что с тобой не так? — начинает Осаму, немного хмурясь. — Я и правда хочу задать тебе несколько вопросов по поводу той ночи и не буду врать, что подарок я тебе сделал отчасти из-за того, чтобы вызвать у тебя небольшое чувство долга, но… ты действительно считаешь, что мне неинтересно с тобой? — Я считаю, что ты меня используешь, вот и всё. Настолько прямолинейно, что у Дазая уходит земля из-под ног, и, не сиди он сейчас на стуле, он бы точно упал. — Ты мне интересен, Чуя. Вот такой факт тебе на подумать. — А ты мне неинтересен. Дальше. — Ох, ладно, — Дазай не может удержать смех, потому что этот человек вообще не похож ни на что и ни на кого. — Отрубленный палец. Жертва лишилась его спустя некоторое время после своей смерти. — Я не отрубал никому пальцы, так что- — И-и, — Дазай перебивает его, слегка повышая голос, — я думаю, что ты мог видеть что-то как раз в тот момент, когда ты попал на запись. И это было не просто тело. Чуя немного поджал губы в раздумьях. — Так думаешь только ты? Или полиция тоже? — Почему тебя это волнует? — От этого зависит, скажу ли я тебе правду. — Хочешь, чтобы я скрыл это от следствия? — Именно. — Не слишком ли смело? Вдруг я просто тебе совру? — О, не думаю. Я даже сейчас чувствую, что ты мне не соврёшь. Дазай поджал плечи, не понимая, каким образом Чуя пришёл к такому выводу, но это действительно было так. Даже если он сейчас скажет что-то ценное, Дазай сумеет найти способ доказать его слова иным образом, нежели заставлять Накахару говорить полиции что-то, что он скрыл. — Так думаю только я. — Хорошо, — Чуя, только вспомнив о перчатках, надел их и опёрся локтями о стол, придвигаясь к Дазаю ближе. — Я действительно что-то видел. — Это был убийца? — Нет. Это было что-то. — В каком смысле? — Не могу тебе ответить. — Почему? — Потому что я сам не до конца понимаю, что я видел. Но это был не убийца. — А палец? Ты видел, как избавляются от пальца? — Ты же сам ранее сказал – я просто физически не мог определить с такого расстояния, мертва ли была та женщина, что уж говорить о такой детали, как палец. — Ты никогда не играл в покер? У тебя бы отлично вышло, — Дазай фыркнул, облокачиваясь на стул и отворачивая голову в сторону. Заслышав шуршание, он вернул взгляд Чуе, который протягивал ему несколько купюр. — Зачем? — За мою порцию. Дазай смотрел в это невозможно серьёзное, почти хмурое из-за расположения черт лицо, затем не выдержал и в голос рассмеялся. — Чуя, ты… Это какой-то кошмар, — на непонятливый взгляд Накахары он лишь протянул руку и увёл чужую ладонь с купюрами от себя подальше, — не надо. У меня не настолько низкая зарплата, чтобы не угостить друга супом в дешёвой забегаловке. — Я не друг тебе, это во-первых. Во-вторых, я не люблю быть в долгу. — Просто угости меня в следующий раз, если ты такой принципиальный. — Сейчас же возьми деньги и не паясничай, иначе я засуну тебе их в твой рот. После такого железного аргумента Дазаю ничего не оставалось, как взять эти несчастные пятьсот йен. Он решил проводить Чую до дома. Даже если тот откровенно злился и отнекивался, у него просто не было шанса избавиться от Дазая, когда тот этого не хотел. Осаму начал разбирать этот вечер по деталям, всё больше понимая, что даже время с Чуей ощущается по-другому. Оно становится вязким и медленным, густым, как остывший мёд, из которого еле-еле можно вытащить увязнувшую ложку. Идя в непосредственной близи рядом с Накахарой, он продолжал ощущать ненавязчивые потоки тепла рядом с собой, порой прямо на коже пальцев, пару раз даже пытаясь ухватиться за что-то, обволакивающее пространство вокруг. Они проходили китайскую лавку, когда случилась ещё одна странная вещь. На лавочке между магазинчиками сидела девушка, держащая в руке поводок. Её крупненькая сиба-ину, до этого спокойно лежащая у ног хозяйки, вдруг встала в агрессивную позу, едва они приблизились к ней на пару метров, и зарычала. — Маска, тихо, — прикрикнула на неё хозяйка. Дазай хотел было пройти мимо – длина поводка вполне позволяла сделать это, даже если собака была истинно бешеная – но Чуя вдруг врос в землю с абсолютно каменным лицом. — Маска! Собака начала утробно гавкать и вырываться, бросаясь в их сторону, так что Дазай инстинктивно отошёл назад, вытянув руку в сторону и преградив Чуе путь. — Успокойте её, — стараясь звучать сдержанно, чтобы ещё больше не провоцировать уже совершенно неадекватное животное, сказал Осаму. — Я пытаюсь! Она обычно так себя не ведёт! Гаркнув ещё несколько раз, собака вырвалась из рук хозяйки вместе с поводком и бросилась вперёд. Дазай крутанулся на месте, хватая Чую за запястье, и в следующий миг замер, как сам Накахара пару секунд назад. Его глаза, и до этого кажущиеся странными, излучали голубой свет. Настолько яркий, что оставшаяся часть пространства перед Дазаем начала потухать. Это длилось не больше одной-двух секунд, но это явно не было очередным глюком сознания, потому что столько уже совпадений быть не может, даже если это что-то, совершенно не поддающееся никакой человеческой логике. Вмиг собака успокоилась, начиная скулить, и спряталась под лавочку. Поражённая резким изменением хозяйка будто вообще не заметила, как глаза Чуи превратились буквально в две фары на некоторое время. Стоило животному унять агрессию, Чуя сам схватил Дазая за локоть и потащил его вперёд. — Сраные собаки, — грубо бросил Чуя под нос. — Чуя, ты… — Что? — он посмотрел на него настолько яростно, что Дазай сам, как эта бедная сиба-ину, стушевался и отвёл взгляд. Ему понадобилось ровно две секунды, чтобы соединить все странные странности Накахары в один список и прийти к такому же странному выводу: Чуя однозначно не понимает, как правильно вести себя с людьми, и ненароком копирует поведение собеседника, что объясняет разницу в его поведении с Ацуши и Юри и с Дазаем; он живёт в огромном доме, наполненном такими разными вещами, что на изучение одного из его увлечений в том объёме, который Дазай для себя прикинул, понадобилось бы несколько лет, и это только часть того, что Дазай успел увидеть; Чуя до последнего скрывал, что видел что-то не совсем объяснимое, судя по его изъяснениям, и понял, что полиции этого знать не следует, сказав об этом только Дазаю; у него явно нет ни одного знакомого, только если он намеренно не почистил свой телефон перед этой встречей; Чуя не умеет управляться с приборами и ест только мясо (Дазай всё ещё надеется, что не человеческое); чокер Чуи – это что-то живое; и если до этого его внешность можно было бы описать различными косметическими вмешательствами, начиная от краски для волос и заканчивая линзами, то увиденное только что перечёркивает все оправдания, который Дазай старательно подбирал каждому его заскоку. Либо Дазай просто очень резко и точечно сошёл с ума… Либо Чуя не человек, а что-то нечто необъяснимое и неподдающееся привычной логике вещей. — Я пойду домой, — наконец отвечает Осаму, легко высвобождая руку из чужой хватки. — До… скорого, наверное. Он улепётывает так быстро, что не успевает заметить удивлённого взгляда, брошенного ему вслед.