Violent cold

— Можете сказать точное время, когда вы её обнаружили? — Да-да… Да, сейчас, — женщина лет сорока на вид дёрганными движениями пальцев извлекла из набедренной сумки мобильный телефон и ввела пароль. Её овчарка, по спине которой тянулась широкая бирюзовая шлейка, сидела с оттопыренными вперёд ушами и смотрела чётко в лицо Юри, не двигая хвостом и не шевелясь. Заметив у собаки признаки предупреждающей настороженности, Игараси легко отшагнула назад от её хозяйки, чтобы не раздражать животное сильнее. — Вот, я сразу же набрала 110, как только увидела тело. В десять тридцать четыре. — И никого поблизости не видели? — Обычно на прогулке с Чоко, — она кивает головой на собаку, и та, стоило ей услышать кличку, приветливо раскрывает пасть и высовывает язык, — мы проходим мимо того кладбища, — она указывает в сторону, где на приличном расстоянии рядами тянутся белые могильные плиты, — и доходим до берега моря, но Чоко вдруг начала тянуть поводок к берегу реки и… Никого я не видела, кроме разве что посетителей могил. Но я в них особо не вглядывалась. Юри задала ей ещё несколько формальных вопросов, записала её контактные данные и отпустила, учтиво предложив проехать до дома вместе с одним из сотрудников на машине, но та отказалась. Смотря шустро удаляющейся вслед женщине, Юри слышала обрывки разговора, что вёл за её спиной Тачихара вместе с двумя полицейскими из ближайшего участка КОБАН, и всё больше понимала, что они все встряли. Не дожидаясь криминалистов во главе с Хироцу, она начала идти вдоль просёлочной дороги, у которой и обнаружили третью жертву. Ей хватило всего одного взгляда на тело, чтобы понять, что серия жутких и извращённых убийств продолжилась. Рука мёртвой девушки, очень молодой на вид, будто тянулась в сторону реки Ишикари, однако в этот раз все её пальцы были сжаты в кулак. Либо она всё же пыталась инстинктивно защититься перед смертью, либо палец ей отрезали до наступления смерти, что заставило её рефлекторно сжаться. — Плохо, — Юри качает головой, начиная раздражаться – в этом районе ближайшие камеры были разве что у участка, потому что даже асфальтированная дорога была малоиспользуемой и постов наблюдения на ней не было. — Очень… плохо. Её ноги в укороченных ботинках замирают в траве, когда она замечает на самом краю тропы чёткий след подошвы. Она садится на корточки и вглядывается в отпечаток правой ноги. Он намеренно уходил по траве, но здесь, видимо, оступился. Или очень торопился. Юри делает снимок следа на свой телефон, затем достаёт из кармана купюру номиналом в тысячу йен и жёсткими движениями распрямляет её. — Что вы делаете? — Ацуши, почти сразу же отошедший от тела на расстояние, оказывается позади и внимательно наблюдает, как Юри, положив банкноту на землю рядом с отпечатком подошвы, делает ещё один снимок. — Думаете, след убийцы? — Сейчас и узнаю, — она передвигает купюру ровно на один шаг её длины. — Чуть больше двадцати пяти сантиметров. Двадцать шесть. Я бы сказала, двадцать шесть с половиной. Сорок второй размер – это он. Ацуши не медлит и идёт дальше, предусмотрительно ступая в места, где не было голой земли, чтобы не путать только что прибывших экспертов по сбору улик. Внимательно глядя под ноги, он замечает смазанный обрывок следа на земле, диагональю направленный к полосе асфальта. — Игараси-сан! Юри доходит до него и наклоняется вниз, где на асфальте виднеется несколько капель крови. — Она оборонялась. Могла ранить его, если экспертиза выявит, что это та же самая ДНК, что и с прошлых мест. — Или он запачкался, вывернув ей душу наизнанку. На косую шутку юного офицера Юри только покачала головой, резко вспомнив Осаму, который всегда любил посмеяться над трупами. Этим утром он вопреки своим привычкам поехал к себе в офис вовремя, даже раньше начала рабочего дня, так что вырывать его новостью об очередном теле Юри не хотела. Их отношения и так стали натянутыми, и если сначала она действительно думала, что Осаму кого-то нашёл, то сейчас стала замечать что-то ещё. Он был по-странному задумчив даже тогда, когда этого не требовалось. Мог зависнуть на полчаса, смотря в свой телефон, и даже не пытаться шевелить пальцем, чтобы пролистать ленту дальше. Помимо его недосыпов, которые от внимания Юри тоже не укрылись, она отметила, что и ест он в два раза меньше, чем прежде, а то и вовсе бросает перед сном безэмоциональное «я не голоден» и заворачивается в одеяло, ложась первым, но так и не засыпая вплоть до рассвета. Она старалась разговорить его, но кроме старого «я устал» ничего в ответ не получала. Едкие подозрения о всё же вспыхнувшем заболевании, передавшимся от матери, уже как несколько дней засели в её голове, и депрессия Осаму была первым и вполне красноречивым признаком. Ей было совестно, что она сорвалась на него, и становилось жутко от возможного развития его состояния. Юри боялась напрямую сказать ему о необходимости посетить психиатра и сдать хотя бы базовые анализы на гормоны, боялась оставлять его одного, потому в эти дни без вопросов звала его к себе или даже сама заезжала за ним в логово журналюг, которых так не любила полиция. Бывало и такое, что ни на работе, ни дома его не оказывалось, и в звонках он отвечал ей, что поехал на встречу к каким-то друзьям, хотя, как Юри знала, друзей помимо коллег из рабочей сферы у него не водилось. Всё это смешивалось с застывшим напряжением в расследовании – общественность потихоньку начала узнавать, капля за каплей, что происходит, и больше детали полиция скрывать не могла, тем не менее строго контролируя объём доз, в которых преподносилась информация. Со СМИ вёл переговоры комиссар Сакагучи, которого раздражало это больше всех остальных, но справлялся он неплохо для человека, который с радостью прострелил бы головы репортёрам и сел бы за это на пожизненно. Вечером этого же дня Юри созвала всё спецподразделение вместе с комиссаром в своём кабинете. Интерактивная доска отбрасывала холодный свет на помещение, и долгое время по стенам и потолку скакал только её голос. Сакагучи почти не моргал, если вообще умел это делать, едва дышал и не говорил ни слова, внимая словам суперинтенданта. Остальные долго не решались нарушить молчание, а по Хироцу вообще складывалось ощущение, что он вот-вот уснёт. Лишь Мичизу и Ацуши по очереди отхлёбывали уже остывший кофе из автомата из одной и той же чашки, передавая её из рук в руки. — Четырнадцатое марта, тридцатое марта, двадцать четвёртое апреля. Мы имеем три практически идентичных убийства вплоть до обстановки, — продолжала Юри, перелистнув слайд на следующий, где была подробная карта Саппоро и его округи, — берега рек Тоёхира, Моэрэнома и Ишикари. Можно проследить, как места преступлений удаляются на северо-восток. По камерам ничего отследить не удалось, разве что изъятые записи видеорегистраторов в машинах неподалёку, но толкового в них ничего нет. Места выбраны не случайно: если раньше я была уверена, что первая жертва сама явилась к реке Тоёхира, сейчас я думаю, что убийца приводит или заманивает их туда, избегая хорошо прослеживаемые маршруты. Все три жертвы – Хиро Нагаи, Абе Кику и Асако Яно – в последнее время перед своей смертью начали употреблять алкоголь, разорвали отношения на работе и с друзьями и стали асоциальными. Акутагава работает над тем, чтобы отследить активность третьей жертвы, Асако Яно, в сети и найти что-то, что выведет нас на след. — Какие у вас предположения? Юри посмотрела Анго в глаза с твёрдостью. Сакагучи всегда был непреклонен, ему нужен был результат и чёткие формулировки, с которыми сейчас у их отдела были серьёзные проблемы. — Удушье. Сердце. Палец. Помимо того, что убийца – явный психопат, могу предположить, что он связан с оккультизмом. Сакагучи едва заметно кивнул и постучал пальцами по столу. — И кое-что странное, — Юри листает дальше, останавливаясь на фотографиях тела сегодняшней жертвы, — на теле Асако Яно также нашли чужое ДНК, но не то, что на теле предыдущих жертв. Его нашли под ногтями, помимо этого есть и другие следы, свидетельствующие об изнасиловании или его попытке. — Изнасилование? — Доппо подал голос, хмурясь и вглядываясь в свежие отчёты. — Что-то это… — Отличается, — поддакнул ему Ацуши вполголоса. — Да. Я беседовала с матерью Яно, завтра поеду к ней повторно. Плюс обнаруженную ДНК проверят по базе полиции, возможно, что-то найдут. Одна из наших общих версий, — Юри убрала руки за спину, — что убийц двое. Как минимум второй образец ДНК, найденный на теле Яно, теперь это подтверждает. И её палец тоже был отрезан через весомый отрезок времени после смерти. И выверенность и аккуратность… психопаты часто становятся самоуверенными и допускают глупые ошибки, когда начинают думать, что они делают всё безупречно. Однако вдвоём… — Два психопата? — Анго перебил её и нахмурился. — Разве такие личности могут работать сообща? — Места преступлений, — Юри начинает давить голосом, — практически полное сокрытие улик и маниакальная осторожность. Он или они водят нас за нос очень умело. — Хорошо, — Сакагучи поднимается со своего места, проходит мимо ютящихся за одним столом Мичизу, Ацуши и Ичиё и останавливается рядом с Юри. — Мы ищем двух человек, так, Игараси-сан? — Совершенно точно. — Старший офицер Доппо, дождитесь завершения проверки ДНК и свяжитесь со мной сразу же, — комиссар кладёт руку на плечо Юри, обводит всех серьёзным взглядом и сжимает пальцы на голубой рубашке Игараси, — никаких репортёров и журналистов сейчас, ясно всем? Даже другим отделам ничего не смейте сообщать о деле. Юри уловила ясный намёк в свою сторону и шустро сглотнула. — Я бы не хотел, чтобы новости о нашей медлительности дошли до центрального управления. — Так точно, — Юри кивнула, после чего Анго наконец отпустил её и молча покинул кабинет.

***

Нетронутый кофе стоял на краю стола. Дазай протянул к нему руку, слабо прикасаясь к уже холодной чашке, и уставился на простенький узор на белом пластике, который со временем начал стираться. Подковырнув ногтем синюю завитушку, Дазай начал скрести её до момента, пока она полностью не исчезла. Его накрыло со спины знакомое присутствие холода. Он не оборачивался, ощущая, как медленно оно стекает по его позвонкам, словно водя промозглым влажным языком трупа. Затем перекатилось к плечам, ещё через время – к шее, сжимая в ледяных объятиях. Вместе с этим и в без того мрачном кабинете начала сгущаться тьма, давя на его глаза и заползая в уши. Не сдержавшись, Осаму тряхнул головой, потряс плечами, отгоняя наваливающуюся тоску с оттенками мерзкого страха. Всё вокруг становилось холодным. И всё внутри застывало, будто Дазай постепенно превращался в пластиковую куклу, красивую и ненастоящую. Его рука часто тянулась к оставленному на столе ножу, и, если бы не присутствие Юри рядом с ним по ночам, он давно бы уже вскрыл себе вены, повторяя сценарий прошлого. Днём было ещё терпимо – он ударился в работу, не чувствуя, впрочем, совершенно ничего. Жужжание Наоми над ухом больше не веселило и не раздражало, перестала цеплять каким-либо образом стеснительная улыбка Джуничиро, заглядывающего к Дазаю в кабинет чаще обычного для обсуждения новых правок. В глубине души Осаму ценил своих редакторов, но сейчас ему стало всё равно на всех вокруг себя. Кроме, конечно же, удивительного создания не от мира сего. Желая убежать подальше от реальности и своего состояния, он схватил телефон и с невероятно вдохновлённым порывом принялся строчить Чуе сообщение. Вся их переписка состояла из вопросов самого Дазая и коротких, почти не содержательных ответов кицунэ, однако в каждом отправленном иероглифе Осаму находил для себя что-то интересное. Его сильно забавлял факт того, что Чуя печатает слишком долго для того количества символов, которое в итоге отправляет, наверняка не умея нормально обращаться со своим собственным телефоном, ведь переписываться ранее ему ни с кем не приходилось Осаму: Чуя, ты, получается, застал Реставрацию Мэйдзи и правление императора Муцухито? Когда из изолированной и раздробленной страны Япония стала одной из сильнейших держав? Накахара отвечал через разные промежутки в зависимости от времени суток – днём он откликался куда быстрее, вечерами же мог оставлять сообщения Дазая непрочитанными вплоть до глубокой ночи или даже рассвета. Поначалу это немного злило, но, вероятно, у кицунэ были какие-то свои дела, невиданные человеческому образу жизни. В этот раз он отвечает почти сразу – Дазай успел написать всего пол страницы документа, когда экран телефона загорелся. Лисица: да. Осаму: как это было? Лисица: головокружительно. Дазай закатил глаза. Добиться ответа хотя бы в цельное объёмное предложение от этой ворчливой лисы у него так ни разу и не получилось. Осаму: тебя заносили в семейный регистр? К какому сословию тебя определили? Лисица: ни к какому. Я жил в горах. Осаму: ты выходил к людям? Лисица: немного. Осаму: а в эпоху Сёва держался в стороне от войн? Или ты всё же участвовал? Лисица: пытался. Осаму: ты был слаб? Это тебе мешало? Или смертей было слишком много? Чуя тянул с ответом долго. Дазай уже было подумал, что затронул болезненную для него тему, как увидел значок о том, что кицунэ набирает сообщение. На несколько секунд он останавливался, затем снова что-то печатал, и так долгих пятнадцать минут, за которые Дазай уже успел отогнать от себя вновь подступивший холод и мысли о желанном лезвии в своей руке. Лисица: я защищаю людей только от того, что неведомо их глазам и душам. Но в то время люди стали особенно жестоки. Хуже самых кровожадных демонов. От их сердец исходила тяжёлая энергия, очерняющая пространство. Это приносило мне дикую боль. Я оставил свои попытки внушить им перестать плодить своими руками смерть. С тех пор в людские отношения я не вмешиваюсь. Осаму перечитал его сообщение несколько раз, каждый из них делая акцент на чём-то новом и не зная, что больше всего хочет спросить у Чуи следующим. Получается, кицунэ тоже ощущает что-то от людей? Энергию? Душу? Может, особо сильные демоны способны читать мысли и полностью управлять человеческим сознанием? И когда-то прежде Чуя всё-таки вмешивался в людские отношения? Что именно тогда он делал? Дазаю так о многом хотелось его спросить, и делать это по переписке казалось пустой тратой возможности его увидеть. Он не заметил, как задержал дыхание, принимаясь печатать новое сообщение. На экране высветилось уведомление от Юри, но он лишь смахнул его пальцем. Осаму: можем увидеться? Лисица: я занят. Осаму: охотишься на крольчат? Лисица: нет. Осаму: неужели сегодня белки? Лисица: спокойной ночи. Чуя оставил телефон на столе, положив его экраном вниз, чтобы не давать себе соблазна увидеть очередное глупое сообщение, и вышел из дома. Он просеменил по ступеням, провёл пальцами по волосам на макушке – сегодня ночью шляпа ему не понадобится. Звуки окружающего мира накрыли резко и в полном объёме, но он сохранял спокойное выражение лица и помахал ладонью гуляющим с ребёнком соседям. Обогнув жилой район, он направился прямиком в лес, обостряя слух до предела. Очередная ночь, когда он пытается выследить одну из тварей, что резко повылазили на свет из чертог Ёми. Такой очаг распространения злобных существ Чуя уже не единожды наблюдал, и для этого всегда была причина – волнения горожан, которые из-за тревог и горя падали духом и подпускали к себе всякую тёмную хероту, чувствующую слабость. Однако было кроме этого что-то ещё. Витающая временами в воздухе атмосфера злобы, которую Чуя неясно ощущал в некоторых местах, но никак не мог найти её источник. Это было что-то посильнее тех низких демонов, от которых он избавлялся, и он начинал сомневаться в своих догадках. Люди сами в большей степени находят себе проблемы, и порой побороть дьявольщину, которую они призывают своими низкочастотными желаниями, Накахара просто не в силах. В чаще леса он отталкивается от земли и забирается на самую макушку ели, привычно цепляясь ногами и руками за пышную холодную хвою. Теперь только наблюдать и не терять внимание и бдительность. Мимо его ног проносится сова, приземляясь на соседнее дерево, и глухо ухает несколько раз подряд. Чуя переводит на неё осуждающий взгляд, и птица сразу же вспархивает со своего места, уносясь прочь. Как бы он ни хотел, доброй половиной своих мыслей он был не здесь. Сжав голыми ладонями ветви сильнее, он всё думал, что не так с этим человеком. Хотя Чуя был без понятия, как на самом деле люди выстраивают отношения между собой, о чём говорят наедине, над чем в голос смеются и от чего взахлёб рыдают. Он знал примерные реакции и мог предугадать поведение людей благодаря объёму изученной литературы, даже если никогда не сталкивался с этим лично. Однако Осаму всё равно казался ему необычным человеком. Когда Дазай начал атаковать его сообщениями впервые, Чуя испытывал смесь ярости и недопонимания, уходил в отрицание, долго смущался и стопорился, но в итоге сдался. Ему казалось, он влёгкую отделается от надоедливого человеческого создания скучными однобокими сообщениями, однако сам не заметил, как в это втянулся. Он стал всерьёз задумываться над ответом, с усилием клацая по непривычным маленьким клавишам на экране, и перед отправкой всегда перечитывал написанное пару раз на предмет ошибок и опечаток. Читал он много, грамматику знал, так что ошибиться себе считал непозволительным, особенно перед таким умным человеком, как Осаму. Он не понял, как за несколько суток стал почти зависим от этой переписки. Сам он никогда её не инициировал и сам же обрубал, но только потому, что его затягивало. Несомненно, он был самым интересным собеседником для Дазая, и это сказано не потому, что Чуя нарцисс. Он прекрасно понимает, что испытывает Осаму, зная теперь о его сущности. Ему интересно взглянуть на историю страны и этого острова через призму прямого свидетеля, узнать то, что другим не дано и никогда не будет. Чуя по одним его торопливым сообщениям видит, как его сжирает интерес от природы кицунэ, потому что вопросы про хвосты, зрение и слух сыпались один за другим бесконечным несдержанным потоком. Однако Дазай не знает, что самому Чуе тоже было интересно и волнительно общаться с ним. Он не решался спрашивать ни о чём собеседника, хотя его так и подмывало узнать о чём-то совершенно незначительном вроде того, что он любит есть, что он обычно пьёт, холодно ли ему в дождь и, особенно, какие звуки из окружающего мира его раздражают, а какие он любит. Нравится ли ему литература тех времён, через которые тянулась жизнь Чуи непрерывной прочной нитью, слушал ли он хоть раз музыку, рождение которой заставал кицунэ из года в год, как воспринимает историю, которую видел только на страницах учебников в отличие от Накахары. Чуе тоже хотелось притронуться к чему-то удивительному. Но позволить он себе такое был не в состоянии.

***

— Он зачем здесь? — Шикнул Доппо в сторону Юри, что сидела за рулём автомобиля. Игараси посмотрела в зеркало заднего вида на Осаму. Тот сидел с закрытыми глазами на сидении позади Куникиды, и, казалось, спал, пристегнувшись ремнём. — Это будет полезно, если мы сможем задержать подозреваемого, — уклончиво ответила она, тормозя у одноэтажного дома. — Кто станет верить жёлтой прессе в таком случае? — Но Сакагучи же просил… — Если ты думаешь, — Дазай подал голос, звуча вполне себе бодро, — что я только и жду удобного случая, чтобы оклеветать полицию – то ты отчасти прав. Я лишь жду, когда ты, Куникида, проколешься, чтобы осветить это для всех. Доппо только злобно зыркнул на него через плечо и первым вышел из автомобиля, хлопнув дверью. Юри повернулась к Дазаю и протянула к нему ладонь, накрыв ею чужое колено. Рассказав накануне Дазаю о новых подробностях и третьей жертве, она почти с облегчением увидела его заинтересованность. Хотя бы это оставалось прежним, вызывая в карих глазах живость и эмоции. Она предложила Осаму съездить к подозреваемому при условии, что он не будет вмешиваться и особо сильно бесить и без того сердитого Доппо. Обнаруженные следы крови принадлежали самой жертве, однако найденная под её ногтями ДНК привела их к бывшему парню погибшей, Тору Казаме, сидевшему по молодости за избиение. О нём упомянула и мать Яно, повторно опрошенная этим утром, добавив в слезах, что с Яно они расстались как раз из-за того, что Казама поднимал на неё руку. — Пойдём, — Дазай улыбнулся ей, переплетя на секунду пальцы, и вышел следом за Доппо. Тору Казама встретил их на пороге своего дома с бесстрастным выражением помятого и едва ли трезвого лица. С порога Дазай учуял стойкий мерзкий запах алкоголя и пота, воротя нос от вставшего в проёме мужчины. Стоило Юри показать своё удостоверение, как Казама резко побледнел и замер каменным изваянием, прежде чем впустить их внутрь. — По какому поводу вы ко мне заявились? — с небольшой опаской спросил он. Никто отвечать не торопился. Дазай оглядывал беспорядок в тесной прихожей, после чего самым последним двинулся на кухню. Куникида цепко озирался по сторонам, игнорируя метавшийся взгляд Казамы и его нервные движения, когда он принялся мять пачку сигарет, чтобы занять руки. Юри же смотрела точно ему в лицо, но не торопилась разряжать обстановку и сбивать повисшую в воздухе тревогу. Она прошла к маленькому столику, придирчиво разглядывая сваленные бутылки, пустые и с остатками саке, запах которого нависал в маленьком душном помещении. — Вы знакомы с Асако Яно? — спокойным тоном бросила Юри. — Мы встречались. Недолго. Расстались два месяца назад. А что? Дазай едва не фыркнул от этого отрывистого и скачущего стиля речи, который с головой выдавал волнение и панику Казамы. Слишком легко. — Её тело нашли вчера на берегу Ишикари. Казама качнулся назад, открывая рот и задевая левой рукой покоящуюся на крае стола чайную ложку, отчего та упала и звонко приземлилась на грязный пол, а следом за ней и пустая пачка сигарет. — Чт… Что? Дазай прищурился и стал наблюдать, как отошедший к окну Тору Казама очень правдоподобно и точно начал изображать шок. Его густые брови сдвинулись, пуская по широкому лбу морщины, тело напряглось, вскинутые в нервном движении руки открыли вид на пятна пота подмышками на серой водолазке не первой свежести. Весь его облик говорил о том, что он запустил себя, не менял одежду и не принимал душ уже давно, а искажённое в страхе и удивлении лицо заставило Дазая глубоко призадуматься. Это не он. Это обычный тиран-алкоголик, теряющий рассудок и позволяющий себе бить женщин, опустившись на самое дно социального порядка. Если Дазай и ошибается, то это только потому, что Казама просто невероятный актёр, каких ещё свет не видывал. — Это… как? — прохрипел прокуренным басом Казама. — Её убили? — Да. — Но… Ка- — Под её ногтями нашли вашу ДНК. И следы изнасилования. — Я… что? — Вы должны проехать с нами в участок. — Что? Почему? — он кладёт раскрытую ладонь на грудь, наклоняясь вперёд и повышая голос. — Я не убивал её, вы с ума все посходили?! — Не повышайте голос, — строго сказал Куникида, возвращаясь из спальни, которую быстро оглядел взглядом. — В вашем доме будет проведён обыск, пока вы будете задержаны. — Да какого хера?! Где ордер? Вы должны предъявить мне ордер и хоть одно существенное дока- — Ордер на ваше задержание как подозреваемого уже составлен, — громко и чётко отвечает Юри. — Ордер на обыск будет готов с минуту на минуту. — Ты, — он резко отталкивается от столешницы, сокращая расстояние. Юри уклоняется назад, когда он замахивается, и Дазай сразу же хватает его под локоть, отталкивая обратно, — а ну убери руки! — В таком случае у нас есть наручники, — обрывает его Куникида. — Вы не обязаны свидетельствовать против самого себя, так что имеете право хранить молчание, господин Казама. — Да пошла ты на хрен! Я не убивал эту шлюху! Она пришла ко мне ночью, да, я пытался трахнуть её, но я не убивал её! Не убивал, блять, ни хрена! Поток его слов нарушает Куникида, скручивая орущего Казаму и заковывая его кисти в наручники. Дазай всё больше хмурится, глядя на Юри косым взглядом. На всякий случай он загораживает её, когда Доппо ведёт брыкающегося подозреваемого на выход, хотя прекрасно знает, что Игараси более чем способна постоять за себя и уложить этого никчёмного мужлана на лопатки за несколько секунд. — Юри, — Осаму останавливает её у двери требовательным касанием за плечо. На лице Игараси светится облегчение, потому что такая улика неоспорима, и в этом случае Казаме действительно никак не отвертеться от полного допроса. — Это не он. — Что? Она вмиг теряется, смотря, как Куникида сажает мужчину на заднее сидение и стоит у открытой двери, говоря ему, на что он имеет в данный момент право, а за что может получить электрошокером в шею. — Ты посмотри на него – какой из него психопат? — Дазай кивает головой в сторону машины. — Он просто алкоголик. — Это уже не тебе решать, а следствию. Мы будем допрашивать его и держать все двадцать два часа, пока он не сознается. — Он не сознается, потому что это не он. Максимум накатаете срок за… — Осаму, — Юри осадила его жестом руки, — хватит. Его следы были на теле жертвы, и он уже сознался, что виделся с ней накануне её смерти. Естественно, он будет отпираться и говорить всё что угодно, чтобы сократить свой срок до минимума. — Ты ошибаешься, — он шипит сквозь зубы, отдёргивая её руку грубым жестом. Куникида оборачивается к входной двери, у которой они стоят, и выжидающе смотрит. — Сейчас ты очень сильно ошибаешься. — Допрос и время покажут, кто ошибается. — Ты… — Ну? — Юри вздёргивает подбородок, упирая руку в бок. — Что? Тебе просто покоя не даёт, что где-то справились с расследованием без твоего участия, а ты не оказался в центре событий? — Ты просто слепая. Юри поднимает брови от услышанной фразы, брошенной Осаму таким тоном, будто он подразумевал что-то более обидное, нежели просто «слепая». — Думаю, тебе пора. — Юри, блять, это же бред! Ты серьёзно думаешь, что этот человек – серийный убийца? — Я опираюсь на факты и доказательства, а вот на что ты опираешься – я без понятия. Убийц с огромной вероятностью двое, и одного из них мы только что задержали. Скорее всего, он просто сообщник и повёрнутый из-за употребляемой выпивки псих, но это не мешает ему быть убийцей. Стиснув зубы, Дазай отвернулся в сторону. Логически, конечно – Казама подозреваемый. Он уже отсидел срок, был агрессивным и явно нездоровым ментально, и плюсом процент рецидивной преступности играет не в его пользу. Его рост чуть выше среднестатистического среди мужчин в Японии, размер ноги вполне может оказаться сорок вторым. Но Дазай очень сомневается, что при обыске этого пропахшего перегаром и сигаретами дома найдут орудие убийства и обувь с определённым узором подошвы, а Казама сознается в том, чего не делал. Пока что по расчётам Осаму ему светит максимальный срок в шесть лет за изнасилование или его попытку, впрочем, это совершенно не то, что им нужно. Юри он больше не пытается ничего сказать, молча уходя и возвращаясь в офис своим ходом. Он уверен, стоит ей скинуть с себя ослепляющие её в данный момент розовые очки, она сама придёт к тому же выводу, что и он.

***

— Ну, и что вы думаете? — Дазай отталкивается ногами и прокручивается по кругу на кресле Джуничиро, в которое нагло уселся полчаса назад и принялся рассказывать своим начинающим мини-журналистам о деталях убийств. Всё равно они в скором времени будут читать его писательскую белиберду для их сайта, так что смысла скрывать уже не было. — Жутковато, — отвечает Наоми, сидящая на коленях брата. Осаму уже настолько привык к ним, что и бровью не повёл, когда младшая Танизаки толкнула брата на своё место, приземлившись следом на него. — И запутанно. — Да что ты, Наоми, а я-то думал, здесь всё кристально ясно, — Дазай корчит мину и передразнивает её, высунув язык. Джуничиро сидит хмурый и понурый, явно в глубоких раздумьях. Он был более замкнут, чем его сестра (хотя Дазай скорее сказал бы, что Джуничиро был просто более адекватным), мог подолгу держать своё мнение при себе, а потом выдать что-то поистине удивительное и точное, что порой Дазая ставило в тупик. Парень был немного в своём мире, его глаза были подёрнуты похуистической дымкой, что менялось только рядом с Наоми. Если говорить откровенно, Дазай старался верить в то, что они друг другу не родные брат и сестра – как минимум, они были совершенно не похожи внешне – и, может, они действительно встречаются друг с другом, разыгрывая эту чушь с семейными узами и прочим для укрепления отношений. Стоило об этом в очередной раз подумать, Дазай снова прокрутился в кресле, чтобы скрыть своё выражение лица. — Мне это кое-что напоминает, — наконец говорит Джуничиро. Дазай закидывает руки за голову и откидывается на высокую белую спинку кресла сильнее, наблюдая, как рука Наоми скользит по бедру брата. — И что же? — Магическую битву. Все ожидания гениального заключения старшего Танизаки разбиваются о мощную непробиваемую стену, и если бы Осаму был эмоциональным, он бы прямо сейчас в голос зарыдал. — Может, что-то ещё? — пытается Дазай, чуть приподнимая уголки губ. — Я понимаю, что ты тащишься от этого аниме, но, вероятно, это не… — Ну сами подумайте, — Джуничиро не отступает, смотря так серьёзно, что вызывает у Дазая смешок. — Пальцы. Юдзи сожрал палец Сукуны, и тот смог завладеть его телом. А потом он поглотил ещё пять и… — Господи, Джуничиро, я не хочу слушать о твоей очередной гиперфиксации на всякой ерунде. — О, а что если, — тут включилась Наоми, рука которой уже забралась под рубашку краснеющего Джуничиро, и подняла вверх указательный палец, — что если убийца скармливает пальцы жертв какому-то демону? Ну, типа, жертвоприношения… — О, нет-нет, — теперь её перебивает Джуничиро, наклоняясь вперёд, — если их двое, что если один из них сам ест эти пальцы, а второй наблюдает? Или они меняются? — Ведь пальцы так и не нашли, да, Дазай-сан? — вторит ему Наоми. Дазай уже пожалел, что решил послушать свежие мысли по этому поводу, забыв, что работает почти что с детишками – обоим Танизаки было слегка за двадцать, они были такой же любопытной мелочью в его глазах, как и бедолага Ацуши, но что-то дельное они действительно могли выдать. Однако это был явно не тот случай, поэтому он молча поднялся, когда они принялись спорить между собой, почти ругаясь из-за предположений, и ушёл в свой кабинет. Но ещё через десять минут, когда он написал Чуе, который сам был, мать его, настоящим демоном, родившимся в теле обычной лисы пятьсот лет назад, он уже не был уверен, что это прямо-таки полный бред. Ему нужно было увидеть Чую, ему нужно было с ним поговорить об этом, ему нужно было ощутить это удивительное тепло хоть ещё раз в своей жизни, прежде чем он покончит с собой и примется разлагаться в почве. Он уходит последним, закрывая кабинет и кидая ключи на пост охраны. Улица встречает его прохладой, которая смешивается с его личным холодом, и он бредёт в сторону остановки, ничего вокруг не замечая. Свою хонду он не трогал уже несколько дней, так как Юри заезжала за ним по вечерам и отвозила утром, и ему приходится смириться с участью добираться на автобусе, потому что такси он ненавидел. Потом он думает, что дом Чуи отсюда не так уж и далеко – чуть меньше часа ходьбы и погружения в свою рефлексию по дороге, что было ему сейчас необходимо, так что он просто пишет ему сообщение и идёт в нужную сторону. Осаму: ты дома? Мне надо зайти к тебе. Чуя, что очень странно, читает это сразу, но последующей вибрации в своём кармане Дазай не чувствует. Ему, в общем-то, глубоко плевать, если Накахаре он и даром не нужен. Накахара нужен ему, и это эгоцентричное желание глушит его совесть, душит правила этикета и нормы поведения ещё в зародыше, не оставляя Дазаю и шанса испытывать вину. Так-то Осаму просто человек, а люди живут незначительно мало по меркам кицунэ, и он даже не уверен, что в скором времени не покончит с собой ещё раньше наступления естественной смерти, так что демону ничего не стоит потерпеть его ещё немного. Не так-то уж Осаму его и раздражает, раз Чуя не использовал своё внушение на нём, чтобы стереть память или ещё что-то в таком роде. Только крайняя необходимость, да? Он останавливается у пешеходного перехода в ожидании зелёного света. Поток машин ничтожно мал – спальный район, где живёт Чуя, достаточно близко расположен к лесу, и трафик здесь не такой загруженный по сравнению с центром Саппоро. Дазай снова проверяет телефон. Чуя был в сети последний раз, как прочитал его сообщение, так ничего и не ответив. Ну, по крайней мере, не послал, а в его случае это уже расценивается как полное гостеприимство. Пронёсшаяся перед ним машина оставляет после себя резко хлынувший поток пустоты. Осаму смотрит вперёд, где на противоположной стороне улицы вышагивают две студентки с перевешанными через плечо почтальонками и громко смеются. Но он не слышит – только видит, как их улыбки становятся шире, плечи содрогаются в смешках. Он не слышит ветра, взметающего полы их юбок, не слышит двигателя проехавшего мимо него скутера. Словно оглохнув, Дазай смотрит направо, где вдалеке всё ярче загораются фары очередного автомобиля. Он смотрит, увязая в зябком болоте, в подбирающемся мраке и сгущающемся молчании своих мыслей, забыв обо всём, что собирался сказать и сделать. Ему хочется закончить всё сейчас, и это – прекрасная возможность. Он больше не хочет переживать и задумываться о поведении Юри, их разрушающихся отношениях, о том, что в Саппоро поселился опасный псих, которого полиция не в состоянии поймать. Он не хочет думать об Одасаку, шансы на возвращение которого тают с каждым днём, не хочет принимать его возможную смерть. Не хочет думать о матери и болезни, которой она наградила его. Не хочет принимать свою нечеловечность, отталкивающую от него всех, кто забирается слишком глубоко под его маску и в конце концов неминуемо разочаровывается в том, что осталось от него настоящего. Он сдался. Осаму выжидает, когда капот окажется достаточно близко, и делает скорый шаг навстречу неизбежному. В следующую секунду он чувствует резкое, выбивающее из лёгких воздух столкновение с землёй, чудом не ломающее ему кости. Но это происходит совершенно не так, как он ожидал. — Что ты делаешь? Дазай мычит от боли в затылке – приложился он хорошо. Проехавшая машина только прогудела и скрылась за ближайшим поворотом, не сбавляя скорости. Упираясь руками о тротуар, Осаму садится в ровное положение, чувствуя поначалу лёгкое головокружение, почти сразу же перетекающее в дичайшую тошноту. Перед его лицом покачиваются из стороны в сторону крепкие бёдра, обтянутые джинсами с крупными прорезями на коленях. Дазай смотрит на голые участки кожи, стараясь сосредоточиться хотя бы на этом. Его наваждение постепенно спадает, и он только сейчас понимает, что собирался сделать перед тем, как Чуя грубо потянул его назад и повалил на землю. — Ты бреешь ноги? Накахара хмурится и смотрит вниз. Его джинсы были немного испачканы в лесной пыли и грязи, и это была та самая пара, в которой он прыгал по деревьям, гонялся за демонами по задворкам, потому что делать это в классических брюках неудобно, а голым не очень практично, если его заметят люди. — Нет. — Твои идеально гладкие колени говорят об обратном. — Твои мозги только что чуть не раскатали по асфальту, а тебя интересуют мои колени? — Вполне… Чуя вздыхает и нагибается, рывком ставя Дазая на ноги. Того ведёт по кругу, он отставляет ногу в сторону, чтобы не упасть, и Чуя прислушивается к нему сильнее. От Дазая пахнет слякотью и смертью, его лицо бледное и почти безжизненное, а в глазах всё ещё прослеживается ненормальный блеск. Неужели он… Чуя резко кладёт раскрытую ладонь на его грудь, в то место, откуда можно прочувствовать душу лучше всего. Он направляет свою энергию в пальцы, впивающиеся в чужую рубашку, выглядывающую из-под пальто, и хмурится только сильнее. Ничего. — Что ты здесь делал? — он убирает от человека руки, отходя на шаг. Дазай справляется со своим окаменевшим после такого близкого и несвойственного Чуе жеста телом, переставая понимать вообще что-либо из происходящего. Он рефлекторно оглядывается назад на преследующий холод, пожимает плечами и смотрит в голубые глаза сверху-вниз. — Ждал зелёного света, очевидно Накахара продолжает держать на лице недовольную мину, но потом разворачивается и шагает туда, откуда пришёл. — Пошли. В доме кицунэ всегда тепло. Осаму уже и в горах барахла начинает находить для себя какой-то уют. Он садится на широком диване в гостиной, что был придвинут к стене, и смотрит через плечо на три маски, висящие над спинкой. Две из них были красными масками самураев, у одной сохранилась только нижняя половина с зубастым ртом, либо же так было задумано. Третья маска была похожей на демоническую – золотые рога выходили из серого лба, а из-под верхней такой же серой губы торчали клыки. Вторя своим привычкам и ощущению безнаказанности, Дазай потянулся к маскам, но пробежавший по телу холод заставил его сжаться. Это уже было не похоже на то, что он испытывал раньше. Как будто его действительно кто-то трогал. Чуя возвращается через полчаса в домашней одежде – простых хлопковых штанах серого цвета и белой футболке. Его волосы влажными прядями спадают на плечи и спину, оставляя мокрые пятна на ткани. В руках он держит объёмный коричневый плед, который сразу слегка отрешённо и небрежно кидает Дазаю. — Это зачем?.. — Тебе холодно. Дазай не обладает такой гордостью, как Юри, так что он без лишних слов и саркастичной дерзости накидывает шерстяную тяжёлую ткань на плечи, оборачивает вокруг себя и вжимается в спинку дивана, подогнув под себя ноги в носках. До этого момента он даже не замечал, что до костей продрог, и сейчас едва сдерживается от того, чтобы с наслаждением закатить глаза от окутывающей мягкости. Чуя садится на подлокотник кресла напротив. Его голые предплечья Дазай с интересом разглядывает – до этого кицунэ всегда был в рубашках с длинными рукавами – и уже с большей уверенностью утверждает: — И руки тоже бреешь. Для чего? Чуя сводит брови и проводит голыми пальцами по коже своей левой руки. — Я не брею их. Моё тело такое само по себе. — Что? — Осаму усаживается удобнее. — Но волосы на голове же есть… И на… — Это проявление моей демонической сущности, — останавливает его Чуя от очередной ереси. — Моё тело хоть и выглядит как человеческое, однако это не так. Это лишь умело созданная оболочка. Но есть детали, которые воспроизвести невозможно – ещё один из способов богов предостеречь людей. Как бы демоны ни прятались, есть незначительные вещи, которые может заметить любой человек. — И это волосы?.. — Да. Их нет в некоторых местах, где есть у людей. И мои ногти – ещё одно доказательство моей природы. Также у меня отсутствуют папиллярные линии. — У тебя нет отпечатков пальцев? — Осаму удивлённо раскрывает рот. Когда Чуя спрыгивает на пол и подходит к нему, протягивая руки к чужому лицу ладонями вверх, он касается подушечки среднего пальца кицунэ, снова удивляясь запредельно высокой температуре его тела. Наклонившись к ладоням Чуи, он щурится и бегает глазами по идеально ровной поверхности пальцев. — Прикол. А волосы на лобке у тебя растут? Чуя вспыхивает и одёргивает свои руки в сторону. — Несносный нахал. — О, да ладно, на моём месте тебе бы не было интересно? — Осаму усмехается, двусмысленно роняя взгляд на чужой пах. Стоит ему это сделать, в комнату влетает ледяной ветер, заставляя его трястись от настоящего зимнего мороза и жмуриться. — Всё-всё, я понял, — его зубы уже начинают стучать, как ветер прекращается. Едва согревшись, он снова замерзает и сжимает края пледа пальцами. — Как ты это делаешь? — Я контролирую погоду. Скажу тебе по секрету: каждый день именно от меня зависит, в каком месте Хоккайдо будет идти дождь, снег, будет ли светить солнце, а где будет гроза или ураган. Так что пустить порыв ветра в комнату такой силы, чтобы тебя унесло вместе с этим диваном через окно, не составляет для меня никакой проблемы. Криво улыбнувшись, Дазай только обхватил себя руками посильнее. Чуя говорил с чем-то средним между хвастовством и угрозами, но звучал при этом довольно убедительно. — И как именно ты решаешь, где какая погода будет? — Никак. Это зависит от моего настроения и происходит неосознанно. — А как ты… — Теперь моя очередь, — обрубает его Чуя. Он скрещивает руки на груди и смотрит требовательно и грозно. Его чокер привычно покоится на шее, и Дазай всё ещё не успел спросить про него, но, что ж – если у Чуи есть вопросы, это довольно честно. Дазай даже немного удивляется, что пятисотлетнее создание может что-то в нём интересовать. — Что ты видел там? У дороги. — С чего ты взял, что я что-то видел? — Во-первых, я прекрасно слышу, как тарабанит твоё сердце, когда ты врёшь или пугаешься, как и у любого другого человека, — Дазай морщится, потому что этот факт ему очень сильно не нравится, — а во-вторых, от тебя пахло… В общем, так никогда не пахнет от человека, жизнь которого цветёт и идёт полным ходом. Дазай нехотя вжимается в тёмную кожу обивки сильнее. Чуя ощущает, что Дазай хочет умереть?.. — Дело в том, — Чуя хрипло прочистил горло, подставив ко рту кулак, — что ты вообще… Никак не пахнешь обычно. Я имею в виду запах твоей души, а не тела. Это очень редкое явление для людей, но встречается. А тут от тебя так несло, и, честно говоря, я не знал, что ты там стоял. Я просто шёл по запаху, какой обычно бывает от… тех, кто близок к смерти. Осаму дышит медленно, глубоко, стараясь не отводить взгляда и никак не реагировать, но теперь, зная об идеальном слухе кицунэ, сдерживать своё сердце ещё труднее. — Ты пытался покончить с собой? — Нет. — Ты хотел броситься под машину. — Не хотел. Я просто не видел её. — Не смей врать мне. — Окей, лисица, — Дазай фыркает, ставит ноги на пол и опирается локтями о колени, — ты угадал. Но даже если так – это моё дело и тебя не касается. Чуя в лице не меняется, что-то обдумывая. Спустя время он пожимает плечами и расслабляется. — Ты прав. Мне совершенно побоку, убьёшь ты себя или нет. Позже Дазай задумается о том, почему именно от Чуи это прозвучало так обидно и даже больно, но сейчас он просто отводит взгляд в сторону и сжимает спрятанные под пледом кулаки. — Но я уверен, что это не твоё личное желание. Тобой овладел кубирэ-они. Демон, за которым я охочусь уже некоторое время. Он толкает людей к самоубийству, чаще всего это повешение, но в твоём случае… Видимо, он так изголодался, что ему стало всё равно. Последние две недели я не даю ему никого сожрать, так что от своих предпочтений он решил отказаться. — Это моё личное желание, и никакой демон мной не овладел, — бурчит Дазай. Почему-то ему показалось это настоящим обесцениваем всех своих переживаний и причин, которые донимали его и не давали спокойно существовать. Он не контролирует свои брови, которые в напряжении сдвигаются. Предположение Чуи звучит абсурдно, сбивает с толку и ничего не объясняет. Дазай далеко не первый раз оказывается в этом состоянии – очередной период, когда он понимает, что у него ничего нет. Нет самого себя, есть только обманчивые желания, каким-то чудом делающие дни не похожими друг на друга. Это казалось ему чем-то жалким – что его разумом управляли, заставляли мысли течь в конкретное русло и отбирали у него личность, которая и так была весьма сомнительна. — Этот запах, что я почуял – так пахнут жертвы кубирэ-они, — продолжает Чуя. — Я не жертва. — Можешь вредничать, сколько хочешь, но так и есть, — Чуя пожал плечами и удалился на кухню. Дазай слушал, как он там возился, чем-то щёлкал минут десять, открыл какой-то ящик, закрыл, погремел посудой, после чего начал доноситься знакомый аромат кофейных зёрен. Накахара вернулся и протянул ему чашку кофе, но, заметив, что Дазай мешкается и по-настоящему дуется, угрожающе сузил глаза. — Пей, иначе вылью тебе на твою глупую башку. — Валяй. Стоило почувствовать кипяток на своей голове, Дазай взвизгнул и подпрыгнул на месте, начиная утирать капли с шеи и висков, где на коже теперь наверняка останутся временные ожоги. — Придурок, какого хера?! — вскрикнул он, вскочив с дивана и встав напротив Чуи. Тот вылил совсем немного, стоял перед ним с невозмутимым видом и нисколько не стушевался, стоило Дазаю почти вплотную оказаться к нему. — Я тебя предупредил. Ты дал добро. — Я просто пошутил, чокнутая лисица! Метаирония – знаешь такое слово? — Я тоже просто пошутил, — Чуя вскинул лицо и неожиданно расплылся в улыбке. Смешинки в его глазах, впервые замеченные Дазаем, слегка выглядывающие белые зубы и натянутая от счастливого выражения кожа на щеках заставили Осаму заткнуться. Чуя умеет так улыбаться? — Мне вот смешно. Ха. Он хрипло посмеялся, совсем немного, и Дазаю совершенно это не понравилось. Ему не понравилось, как дрожали плечи кицунэ под футболкой, как свалилась на лоб его всё ещё не высохшая челка, как его глаза игриво сузились, а от смеха их свет стал ярче. Не понравилось, как Чуя затих, быстро гоняя воздух в беззвучном хохоте, отчего дёргались его губы и ноздри. Не понравилось, как он прикрыл рот пальцами, не в силах полностью остановиться, потому что, вероятно, Дазай, застывший с нечитаемым выражением на лице, с облитыми кофе волосами и тёмными каплями, стекающими по щекам, выглядел и правда смешно. Всё это Дазаю очень не понравилось, именно поэтому он не мог ничего сказать, просто рассматривая краснеющего от смеха Накахару. И ему точно, определённо и неоспоримо понравилось, когда кицунэ развернулся и ушёл за полотенцем, и Дазай больше не мог видеть его широкой улыбки.