Violent cold

Motanka - Pace of the space

Ранее привычная тишина на третьем этаже полицейского участка Саппоро не так давно стала чуждой. Пугающей незнакомкой, подозрительной до чёртиков, с которой уживаться стало для Рюноске физически невыносимо. Такое знакомое прежде одиночество давило на черепную коробку, вызывая непривычные для него ощущения отчуждённости и изоляции, в которых он вынужден существовать просто из-за того, что он такой, какой есть. Экран его ноутбука давно погас. Последний час он занимался тем, что рассматривал своё бледное вытянутое лицо в тёмном мониторе напротив. Освещаемый подбирающимся светом фонаря с улицы, он выглядел куда более жутко, чем обычно. Порой Рюноске казалось, что этот кабинет ему выделили, чтобы он лишний раз не показывался остальным на глаза. Захаживающий раньше Дазай теперь вовсе будто испарился и растерял весь интерес и к делу, и этому месту. Ацуши, который Акутагаву раздражал до нервного тика и всплесков аллергии, казался на данный момент самым желанным гостем в пыльном и душном кабинете программиста. Попросту потому, что остальные и прежде не изъявляли особого желания пересекаться с Рюноске чаще положенного. Протерев сухую безжизненную кожу лица, он проверяет время. Понимает, что прошло куда больше часа, а Игараси так и не явилась. Ему-то казалось, что она доверила ему нечто важное и сокровенное, раз попросила дождаться её уже после окончания рабочего времени. Но, видимо, она слишком устала. Или забыла. Или нашла кого полезнее, чем он, как это обычно с ним и бывает. Он захлопывает ноутбук и без каких-либо чувств убирает его в сумку. Закидывает её на плечо и монотонно бредёт по ступеням вниз. Пусть в последнее время он спит меньше обычного, а о нормальной еде не вспоминал уже больше месяца, он не может не заметить движущуюся за ним по пятам тень. Сначала он думает, что ему просто кажется. Спустя три ступени он понимает, что тень действительно двигается в такт его шагам. Ещё через четыре ступени он резко разворачивается, оказываясь с ней лицом к лицу. — Что вы делаете? Тень замирает прямо перед ним. Рюноске только шумно вздыхает и достаёт мобильник, включая фонарик – на этажах свет уже давно погасили. Фёдор жмурится от мазнувшего по глазам яркого блика и вытягивает ладонь, опуская чужой телефон вниз. — Я думал, ты дожидаешься Игараси-сан? — осипшим голосом интересуется детектив. — Уже поздно. Так что я ухожу. — Мне кажется, — Фёдор обходит его, спускаясь по лестнице вниз и слегка повышая голос, — я слышал какой-то шум в туалете. — И? — Я очень тороплюсь. — И что вы- В окончании фразы Акутагава не видит смысла – взбалмошный детектив уже скрывается на первом этаже, а через пару секунд раздаётся приглушённый звук хлопнувшей двери. Ночная прохлада и полутьма лестничного пролёта подстёгивают Рюноске быстрее покинуть участок, но он зачем-то стоит и раздумывает над тем, что сказал ему детектив. Почему он вообще должен его слушать? Так-то он и сам собирался пойти в туалет – всё же сидел здесь больше десяти часов – так что не считает нужным оправдываться перед кем-либо, учитывая, что здесь никого и нет. Разве что из уборной, чуть не сбив Акутагаву с ног, вылетает Тачиахара с телефоном у лица, даже не замечая его. Если именно об этом шуме и упомянул Достоевский, Рюноске жалеет, что поверил ему. Ополоснув лицо прохладной водой, он утыкается в зеркало в поисках ответов. Вопросов пока что остаётся больше. Куда делась Игараси так внезапно после своей же срочной просьбы? Зачем Достоевский поджидал (а он именно поджидал) Рюноске в такое позднее время? Почему Мичизу так рванул отсюда, будто что-то случилось? Почему из-под двери одной из кабинок виднеется кровь? Стоп. Сбив локтем сумку с ноутбуком, Акутагава разворачивается на месте и промаргивается. Нет, ему не показалось – последняя из ряда кабинок оказывается закрытой. И из щели под пластиковой дверью почти незаметной линией тянется чья-то кровь. — Эй! Он подлетает к двери и на пробу несколько раз стучит, увеличивая силу с каждым ударом. Когда же понимает, что в этом нет никакого смысла, Рюноске не без усилий подтягивается к верху кабинки, игнорируя боль в ладонях, и перегибается наполовину внутрь. — Ацуши?.. Он со всей осторожностью, на которую способно его неспортивное тело, минует преграду в виде стенок кабинки и спрыгивает вниз. Перед ним, привалившись плечом к закрытой изнутри двери, полулежит Накаджима с закатанными глазами и обильно хлещущей кровью из носа. — Эй, офицер Ацуши! Что с тобой? Затуманенные глаза Накаджимы, словно под плотной дымкой, на секунду обращаются к Рюноске. Взгляд его кажется совершенно не трезвым, но никакого сопутствующего запаха Акутагава не замечает. И когда офицер вдруг дёргается вперёд, словно кто-то пихает его в спину, а затем оборачивается и начинает беспокойно дышать, Рюноске понимает, что такая реакция напоминает ему кое-что похуже действия алкоголя. Наркотическое опьянение или состояние аффекта, додумать до конца он не успевает. Почти бесшумный прежде Ацуши вдруг начинает что-то бормотать себе под нос и сжимать ладонями виски, будто его резко одолела головная боль. — Приди в себя, — настойчиво говорит Рюноске. — Он… он был здесь… я видел его… Видел… — Кто был здесь? Тачихара? Его ты видел? — Нет… Это было… было что-то другое… — Боже, заткнись, я ничего не понимаю, — поняв, что Ацуши пришёл в какую-никакую норму и способен самостоятельно стоять на ногах, Рюноске поднимает его и выволакивает за собой наружу. — Я видел змею. Прислонив горе-офицера к холодной настенной плитке, Акутагава вооружился туалетной бумагой и соорудил простенький тампон, просовывая его в чужую кровоточащую ноздрю. Проверив на всякий случай нос на предмет перелома, он обратил внимание на немигающий и сосредоточенный взгляд Накаджимы, направленный на раковины. — Так, ты испугался змеи? — Он вернётся за мной. — Ацуши… — Он преследует меня. Я видел… не первый раз… Рю, — он обращает стеклянные глаза к Акутагаве, вцепляясь онемевшими пальцами в его толстовку, — пожалуйста, помоги… — Я уже помогаю тебе, перестань на мне виснуть — цокает айтишник, меняя напитавшийся кровью тампон на свежий. — Какого чёрта у тебя кровь не останавливается? — Отрицательный резус-фактор, — бурчит Ацуши, гуляя тревожным взглядом по помещению, то и дело возвращаясь к раковинам. — Голова закружилась. И вот… — Может, отвести тебя в госпиталь? — Нет! Я в норме, — он ощутимо отталкивается от стены и делает пару шагов вперёд. Его кривая походка, побледневшее лицо и вновь потёкшая из носа кровь не заставили Акутагаву долго думать. — Я прекрасно знаю, что такое анемия. Так что просто скажи, где ты живёшь, и перестань зазря геройничать. Никогда бы прежде Рюноске не мог подумать, что его родное одиночество и цепкая настороженность покинут его так легко. В один момент, в одну секунду в страхе разбегутся и зажмутся в тёмных углах, затыкая свои клыкастые пасти, не издавая ни звука. Просто потому что кому-то понадобилась его помощь. Просто потому что он может перестать чувствовать себя потерянным хотя бы на одну ночь. Это же нормально – иногда поддаваться человеческим слабостям? Нормально хотеть заботиться о ком-то, даже если тебе совершенно нечего предложить? — Ты не говорил, что у тебя есть кот. Акутагава растерянно стоит в гэнкане, пока Ацуши, опираясь одной рукой о стену, откидывает валяющиеся вещи с прохода. Его однушка кажется до того тесной и тёмной, что заставляет сомневаться, действительно ли здесь живёт тот самый Накаджима. Немного неловкий, но весёлый, общительный и такой живой. Совсем не похоже на место, которое служит ему домом. Разве что белый кот, с ответным интересом разглядывающий гостя, немного скрашивает ситуацию. — Говорил вообще-то, — тихо бормочет Ацуши. — Ты просто не слушал. Что ж, это похоже на правду. Рюноске своей вины не чувствует, потому что Ацуши явно не обижается. Сейчас ему, кажется, вообще дела нет ни до чего, кроме своего состояния, так что Акутагава скидывает свою обувь у двери и по-свойски проходит в кухню с пакетом продуктов, которые купил по дороге. — Ого, — он замирает в узком арочном проёме, — не знал, что ты заделался в алкоголики. Ацуши возникает рядом и шустро, насколько сейчас способен, сгребает пустые бутылки из-под сакэ в мусорный пакет. — Ко мне отец приезжал. Он пьёт. — Понятно. — Правда, я не- — Ацуши, мне всё равно. Это твоё дело. В чужих глазах мелькает смесь благодарности и стыда. Рюноске лишних вопросов не задаёт, ему и не хочется. Не потому что всё равно, а потому что знает, что сделает этим только хуже. Возможно, будь на его месте Дазай или Игараси, они бы справились лучше. Они являются для Ацуши авторитетом, а он просто парнем, к которому тот время от времени захаживает во время обеда, чтобы позлить. Но что-то он всё-таки может сделать, так что принимается к приготовлению богатого железом ужина, попутно разбирая хлам на узкой столешнице. Как-никак у него есть опыт возни со своей младшей сестрой в её не самом лучшем состоянии. С девчонками всегда труднее, уверяет себя Акутагава, поглядывая на всё такого же бледного, но, кажется, немного отошедшего от обморока Ацуши. — Я умею готовить, — бурчит Накаджима. В его голосе сквозит нотка возмущения, которая вызывает у Рюноске смешок. — Высокоградусные коктейли? — язвит он в ответ, после чего ему в затылок прилетает скомканная салфетка. — Извини. — Ты можешь идти. Я в порядке. Аакутагава опускает руку с ножом вниз. Смотрит прямо перед собой, на кухонный подвесной шкафчик, на углу которого криво приклеена фотография кота, сидящего на подоконнике. Снимок сделан зимой, о чём свидетельствует белая пелена за стеклом. Ему всё ещё кажется, что что-то не так. Кажется, всё это время он на самом деле не был знаком с Накаджимой, оказавшимся одним из тех людей, которым проще прятаться под своей улыбкой. — А я не хочу уходить. В ответ только нарочито громкий выдох – сочетание усталости и наигранного раздражения. К двум часам ночи перед Рюноске наконец появляется более-менее знакомый Ацуши. Довольный, наевшийся, с лёгким юношеским румянцем и слипающимися глазами. Он никак не возражает, когда в его ладонь подсовывают витамины и ставят стакан воды, после чего задумчиво смотрит такому же уставшему Рюноске в лицо. — С чего такая щедрость? — У моей сестры тоже анемия. С самого детства. Но ты, кажется, обзавёлся ей не так давно, — он оборачивается на заполненный мусорный пакет и пожимает плечами. — Просто знай, что это не поможет. — Угу, — офицер поднимается, откладывая тарелки в раковину. — Надо разложить второй футон. Спальня Ацуши особым порядком тоже не отличалась, но кое-что привлекло внимание Акутагавы сильнее остального. Маркерная доска, увешанная снимками с мест преступлений – копиями тех, что висели в их участке. Помимо них мелькают рукописные пометки Накаджимы, сделанные чёрным и синим маркерами. Рюноске отчего-то засматривается на эту схему, думает о том, что даже Ацуши, всё ещё неопытный и немного обделённый нужными навыками для своей работы, старается изо всех сил. — Горо Такада, — читает Акутагава, рассматривая фотографию последней жертвы у бассейна в заброшенном комплексе. — Пятое июля. — Ты спать собираешься? — раздаётся сонным голосом сзади. — Ты когда-нибудь задумывался, почему Сакагучи привлёк детектива из Токио? Тишина за спиной сменилась на возню. Акутагава обернулся, рассматривая, как Ацуши борется за кусок одеяла с собственным котом, который не был намерен сдвигаться ни на миллиметр. Что-то в этой по-нелепому домашней сцене успокаивало. Придавало сил. Напоминало о том времени, когда Рюноске делил общажную комнату напополам с сестрой. — Наверное, потому что мы не справляемся? — проиграв свою схватку и отбросив одеяло в сторону, Ацуши поднялся с подушки и сел, скрестив ноги. В сомнениях пожав плечами, Рюноске опустился на соседний футон. Прижал к груди острые коленки, спрятанные под чужими домашними штанами, уложил на них подбородок и просто смотрел в глаза напротив. Он уверен, при других обстоятельствах он ни за что не доверил бы Ацуши свои мысли. Никому из участка. Наверное, в такое время он не доверился бы даже Гин. Просто потому что это опасно. — Мы действительно плохо справляемся. Но почему? Об этом ты думал, офицер? Ацуши на миг опустил взгляд вниз. Пожевал в раздумьях свою губу, как всегда делал, чтобы отвлечься от реальности. — Потому что… происходит утечка информации? — тихо ответил он. — Возможно, преступник шантажом заставляет кого-то из участка путать нам все карты. Я так понимаю, именно об этом Игараси-сан хотела со мной поговорить сегодня, но почему-то не пришла. — Знаешь, я тоже уже некоторое время думал об этом. Даже… как-то легче стало, что я не параноик, — со слабой улыбкой пролепетал Ацуши и рухнул обратно на подушку. — Спасибо, что доверяешь мне. Кажется, наше спецподразделение совсем расклеилось… — Интересно из-за кого, — фыркнул Акутагава и уложился следом.

***

В маленькой минке было темно. Окна заколотили, чтобы солнечный свет не тревожил всё ещё слишком чувствительные глаза, голубой свет которых вспыхивал в ту же секунду, как поднимались веки. Рыжий хвост, не успевший распушиться во всю свою силу, время от времени вздрагивал во сне. Спал Чуя в новом теле до того беспокойно, что пугался собственных неосознанных движений. Непривычно длинные конечности, странной природы пальцы, голова – стоило вспомнить об этом, как возвращалось желание собственными когтями разодрать свою плоть до мелких кусочков, которые ни одна демоническая сила не смогла бы собрать воедино. Впервые он испытал на себе такое явление, как сон. Будучи обычным лисом, засыпал он быстро и просыпался легко, не видя в мягкой темноте перед глазами абсолютно ничего. Он отдыхал, копил силы и действительно высыпался. Сейчас его новая сущность наградила его то ли подарком, то ли проклятием. Теперь даже во сне он продолжает жить. Думать. А мысли его после всего произошедшего были не самыми желанными гостьями в сознании. Чаще всего ему снился Сюдзи. Мёртвый Сюдзи, сгоревший до костей, тянущий к нему руки и молящий о помощи. А сам Чуя… Был совершенно бесполезным. От лизнувшей лицо полоски света он сразу же просыпается и инстинктивно жмётся в угол. Но, увидев вошедшего, расслабляется и поднимает прижавшиеся к макушке уши. — Как спалось? Поль заходит не один. Рядом с ним, плечом к плечу, топчется невысокий юноша. Низ штанин его хакама запачкан грязью, но в остальном он выглядит вполне аккуратно – простая серая рубаха, потёртый, но чистый пояс и самые обычные гэта. Чуя нахмурился, когда понял, что Поль украл у кого-то работника, о котором, скорее всего, уже навряд ли вспомнят. — Так и не появилось желание разговаривать? Ну ничего, это придёт со временем, — он вновь плотно закрывает дверь, погружая минку в тьму. Но лисьи глаза и без света видят достаточно отчётливо, а Чуе до сих пор так даже привычнее. — Тебе нужно одеться. Стоило Полю посмотреть в лицо стоящему рядом юноше, его радужки вспыхнули алым. Даже до Чуи донеслись отзвуки чужой мощной ауры, что уж говорить о простом человеке. Без каких-либо слов Верлен заставил его раздеться догола, а после положить вещи аккуратной стопкой у голых ступней Чуи, измазанных в земле. — Поначалу это неудобно, знаю. Но иначе людской мир для тебя будет полностью закрыт, а ты ведь этого не хочешь, не правда ли? Немо Чуя соглашается. Он хочет мести, хочет разыскать тех, кто истребил род Цусима и забрал у него единственное, ради чего он хотел жить. Потому он правда старается. Неумело обходится сначала с рубахой, морщась от неприятного трения грубой ткани о голую кожу, затем переходит к штанам. Его раздражают весёлые смешки Поля, наблюдающего за его неудачными потугами облачиться в человеческую шкуру. В конце концов он не сдерживается и со всей силы швыряет одну гэта в голову девятихвостого. — Уже и посмеяться нельзя? — фыркает Поль, перемещаясь к нему и помогая справиться с обувью. На этот раз смех он сдерживает, понимая, что Чуя и без того заходится злобой и раздражением, а краснота его шеи проступает даже в темноте. — Я знаю, знаю. Злишься. Потому что ты голоден. Чуя не успевает уличить момент, когда Верлен хватает сидящего посреди комнаты человека и отрывает его левую руку. Вид не сопротивляющегося, но несомненно испытывающего адскую боль юноши заставляет молодого лиса отшатнуться в сторону. Его ноги, непривыкшие к неудобной человеческой обуви, подворачиваются, и он падает прямо в лужу свежей крови. Рядом с его лицом из раздробленного плечевого сустава дикими пульсациями выплёскивается кровь, тепло которой он чувствует слишком хорошо даже на расстоянии. — Чуя-Чуя, ну что же ты. Испачкал новую одежду. Надо быть аккуратней. Поль присаживается напротив него, водя оторванной конечностью по воздуху, словно это кисть, которую он в поиске новых слов крутит меж пальцев. Чуя не единожды видел, как Сюдзи занимается каллиграфией, и даже смог запомнить значение нескольких иероглифов. Сидящий посреди своих покоев, со слегка сгорбленной, но неизменно напряжённой спиной младший сын Цусима выглядел куда больше похожим на бога, нежели на человека. А вот Верлен с чужой рукой похож на того, кем он и является. — Но, мой дорогой братец, не надо лить слёзы, — чистой рукой Поль утирает одну горячую слезу на чужом лице, пока Чуя пытается осознать, откуда в нём разом взялось столько мыслей и эмоций. — Давай-ка я кое-что тебе объясню. Ты родился хищником. То, что ты дожил до этого момента, проведя столько лет в одиночку в диком лесу, показывает, что ты не просто очередной хищник, как остальные лисы. Ты прирождённый кицунэ. Хочешь ты того или нет, со мной или без меня, рано или поздно твоя душа обрела бы ту форму, для которой она была создана. А это, — с усмешкой он кивает в сторону пока ещё живого юноши, — обычный человек. Как белка или заяц, которыми ты питался всю жизнь без задней мысли. Просто дичь. К тому же, довольно-таки питательная. С большими сомнениями Чуя продолжает взирать на Поля. Какие бы силу, опыт и возможности не имел Верлен, он нисколько не пугает. Вызывает скорее некое отторжение, непонимание, в какой-то мере даже зависть, стоит взглянуть на его крупное мощное тело и девять белых хвостов, в каждом из которых силы сейчас больше, чем во всём теле Чуи. — Разделяю твои метания, отото-кун, сам через такое сотни лет назад проходил. Вот тебе ещё один неоспоримый аргумент в пользу здорового лисьего питания: без этого ты не обретёшь достаточно сил, чтобы отомстить тем, кто отобрал у тебя твоего человечишку. И тут Чуя сдаётся. Что говорить, заставь Поль его прямо сейчас убить тысячи людей ради воскрешения Сюдзи, он бы так и сделал. Раз его одолевают такие мысли, видимо, его тёмная сущность действительно одерживает над ним верх. И чем ближе он склоняется к не успевшей остыть плоти в чужих ладонях, чем сильнее ощущает живую человеческую энергию, тем меньше сил у него остаётся для того, чтобы сопротивляться демону внутри себя. — Вот так, — ободряюще говорит Поль, когда Чуя выхватывает конечность и делает первый, зверски нетерпеливый укус, — молодец, — с появившейся улыбкой он треплет лохматую рыжую макушку меж ушей, на что в ответ раздаётся громкое довольное фырчание. — В… вкусно. Хриплый низкий голос поначалу Чую настораживает. Похожий на его обычный рык, вылетающий из самой глубины груди, кажется таким же чужим и тяжёлым, как и всё его новое обличие. Но стоит ему разделаться с рукой и совершенно беззастенчиво швырнуть остатки костей и сухожилий в сторону двери, как изо рта вырывается без каких-либо проблем новая фраза: — Я хочу ещё. — Ты можешь- Не успевает Верлен договорить, как лис уже опрокидывает еле дышащего человека на спину и вгрызается в его шею, пачкая в крови и себя, и старшего кицунэ, который от этого вида улыбается ещё шире. Он понимает, что Чуя сам интуитивно нашёл самое удобное место для поглощения души, потому не решается отвлекать его и просто наблюдает, как от всплеска гормонов и эмоций он начинает разрывать человека на куски. Повреждённая артерия дёргается из открытой раны. На лицо и шею постоянно добавляются новые капли, густые, как смола. Позже они превращаются в разводы, которые впитываются в кожу на всю оставшуюся бесконечность. Звуки захлебывающегося в собственной крови человека, не способного бороться за жизнь из-за внушения, заглушают все здравые мысли. Чуя думает лишь о том, как вкусна человеческая плоть, как горяча пульсирующая кровь и как ему хочется забрать все до одной души жителей этого острова. Он не видит ничего, кроме искушающей его крови с приторным запахом железа и страха. И глаз Поля, горящих таким заманчивым красным огнём. Он пробуждается от крика, не в силах разобрать, кричал ли он в действительности или это всего лишь отголоски прошлого. Тяжёлое дыхание позволяет на некоторое время сосредоточиться на мерных вдохах и выдохах, на тёплом воздухе, от которого запотевает стекло внутри салона. Лесное утро снаружи машины кажется по-настоящему морозным. Накахаре чудится, будто трава усыпана лёгким слоем снега, вялыми пушинками падающего сверху – потому на окне так легко отпечатывается его разгорячённое после кошмара дыхание. Затем он понимает, что снег ему не видится, а Дазая рядом с ним нет. С излишней осторожностью он выбирается из своего внедорожника. Тонкая корка из льдинок хрустит под подошвой ботинок, а Чуя ёжится от резкого перепада температур. — Осаму? Ему приходится осмотреться дважды, прежде чем он замечает дорожку следов на снегу. Он ступает прямо по ним, не решаясь портить созданный чужими ступнями узор. Если присмотреться, Чуя легко может увидеть грань этой импровизированной зимы – промеж густой листвы деревьев видно, где начинается тропинка с влажной землёй. Дазая он находит за стволом ели, нижние ветви которой оказываются припорошены воздушным снегом. — Я же просил разбудить меня сразу, как только мои раны затянутся, — требовательно говорит Накахара, не зная, как правильно обращаться с тем, кто переживает уже не первую утрату. Дазай медленно моргает, роняя с густых ресниц всё тот же снег. Кажется, он неосознанно отпугивает своим холодом от себя всё, что нуждается в тепле. Всё живое. Однако из машины всё-таки выбрался и отошёл от Чуи подальше, чтобы ненароком не тревожить его сон. В это Чуе хочется верить, потому что он отказывается думать о том, что Дазай просто хотел сбежать от него. — Вставай, — кицунэ старается делать голос мягче, но он всё равно рявкает. Поднявшаяся злоба после встречи с Верленом, вернувшиеся кошмары и истощение – всё это не делает проще его попытки приободрить ушедшего в себя шинигами. Он сжимает кулаки в нетерпении, резко выдыхает и присаживается перед Дазаем на колени. — Осаму. Нам нужно идти. — Куда? — В безопасное место, — радуясь такой малейшей реакции на слова, Чуя подбирается ближе и смахивает кончиками хвостов с бледного лица остатки льда. — Я же обещал тебе, помнишь? Что защищу тебя. Брови Дазая слегка сходятся, и впервые за прошедшую ночь он поднимает взгляд к Чуе. В серых безликих глазах Накахара разглядывает призрак своего отражения. Его лицо всё ещё вымазано кровью, волосы с пострадавшей части головы не успели отрасти до привычной длины, потрёпанные хвосты кажутся исхудавшими. Однако перед стеклянными глазами Чуя не тушуется. Он говорит искренне. — Меня? — глухо выплёвывает Дазай, поджимая уголок губ словно от боли. — Кажется, это тебя надо защищать. Ты видел себя вообще? — Это не я забился между корней у самой земли и обложил себя сугробами, как закоченелый труп. — Труп? Да ты выглядишь, как побитая дворовая собака, которая вот-вот сдохнет! — звонко выкрикивает Дазай, подаваясь вперёд. — Ох, ну извини, что я пытался спасти твою немощную шкуру, чтобы ты перестал корчиться в конвульсиях от боли! — Какой толк от того, что ты пытался, если Юри умерла?! Ты так ничего и не сделал! Чуя открывает рот, но все слова превращаются в плотный скомканный мусор, встающий поперёк горла. Чей-то твёрдый невидимый кулак врезается в его рёбра, выбивает воздух и не даёт сделать новый вдох. Чуя привык корить себя за одно своё существование. За те пятьдесят лет, в которые был самим олицетворением дьявола, бедствия, сеющего повсюду несчастия. Но все эти столетия вместе взятые не приносили такой боли, которая отзывается в нём сейчас после нескольких слов Дазая. Тот, кажется, совсем не сразу осознаёт, что именно вылетело из его рта. Чуя продолжает пусто смотреть в безжизненные глаза напротив, замечая, как меняется выражение лица Осаму. Прежде, чем тот успевает извиниться, Накахара рывком поднимается и поворачивается к нему спиной. — Ты прав. Никакого толка от моих потуг нет, — серо-голубые глаза на секунду обращаются к поднявшемуся следом Дазаю. — Пора ехать дальше. Извилистая дорога простилалась в изумрудной глубине леса. Хоть Дазай и понятия не имел, двигались ли они по самому сердцу чащи или же по кромке лесополосы, что-то подсказывало ему, что самостоятельно отыскать обратную дорогу в ближайшее десятилетие он не сможет. Тихий шум движка автомобиля перебивался короткими звуками-ударами веток о дверь. Осаму смотрел то заворожено, то совершенно безынтересно на сменяющиеся оттенки болотной хвои по ту сторону стекла. В одну минуту ему казалось, что если они не остановятся прямо сейчас, он выпрыгнет на полном ходу и будет бежать до тех пор, пока последнее живое создание на этой планете не упадёт бездыханно на холодную землю; а через мгновение он уже мечтал о том, чтобы эта поездка не заканчивалась никогда. Чтобы он, раздавленный и безмолвный, сидел по левую руку от Чуи, а Чуя, обессиленный и уставший, сидел по правую руку от него; чтобы деревья, оставляемые позади, продолжали царапать старое покрытие накаровского внедорожника, а солнце никогда больше не садилось. Время от времени он порывался заговорить с Чуей, но даже оторваться от окна и просто посмотреть ему в глаза казалось невыносимым. Дазай был зол и опустошён, а ещё больше желал просто побыть один. Ему не хотелось, чтобы Чуя его защищал – от чего, собственно, защищать бессмертного? – но подавать голос не хотелось ещё больше. Поэтому он выбрал просто сидеть молча и не злить кицунэ ещё сильнее, чем он уже это сделал. В полуосознанном состоянии он прикрыл глаза, о чём сразу же пожалел. Вспышки воспоминаний, смазанных кровью, запахом плоти, криком и головной болью – вот что теперь он имеет вместо нормального сна. Когда Чуя выволок его из церкви и каким-то образом дотащил до своего дома, Осаму только начал приходить в себя. Смотрел помутнённым взглядом на едва заживающее тело Накахары, на то, как он сутетится и складывает какие-то вещи, переодевается. Протягивает Дазаю чистую одежду, на что тот не реагирует. Переодевает его сам, пока шинигами срывается на очередной крик и порывается вернуться за телом Игараси. Всё, что от неё осталось – часы с маячком на его запястье. Чудом уцелевшие, они горят на его руке пламенем, напоминая о том, почему она пришла туда. Если бы он не носил их, она была бы жива. Он опускает стекло со своей стороны и без лишних мыслей выкидывает часы куда-то промеж деревьев. Ловит в зеркале хмурый взгляд Чуи, но объяснять ничего не хочет. — Так куда мы едем? — На хребет Ёичи. Этот ответ остаётся для Осаму пустым звуком. По крайней мере он понимает, что они движутся на восток. Спрашивать Чую о цели их поездки кажется ему бессмысленным, и он коротает время за незаметным, как ему кажется, разглядыванием кицунэ за рулём. Вёл он, мягко говоря, херово. Ловил абсолютно все торчащие из-под земли коряги и ямы, то и дело съезжал с колеи в тех местах, где она была. Но уверенность, с которой он лениво крутил руль и смотрел на одно лишь название от нормальной дороги, даже немного смешила. На миг забыв о прошедшей ночи, Дазай без задней мысли тихо улыбнулся, но стоило Чуе повернуться в его сторону, улыбка сразу же сползла с его лица. — Что смешного? — Тебе показалось. — Я прекрасно видел, как ты пялишься. — Ты слишком большого мнения о себе. Это, пожалуй, твой са-а-амый большой минус, — фыркнул шинигами, скрестив руки на груди. — Самый большой? То есть, он не единственный? — Я же говорю – ты слишком себя переоцениваешь. — Если я начну перечислять твои минусы, мне не хватит и бесконечности. — Назови хотя бы три. — Пф, — Чуя поднял с рычага передач левую руку и загнул один палец, — ты грубый. Грубый, сварливый, порой настолько противный, что я тебе лицо хочу разбить. — Кто бы говорил о грубости, неотёсанная лисица, — Осаму закатил глаза. — Дальше? — Ты… — косой взгляд голубых глаз останавливается на лице Дазая, по которому уже начинает ползти шкодливая улыбка. — Ты скрытный. — Я?! Это ты несколько месяцев втирал мне своё любимое «это личное». Готов поспорить, что ты и сейчас мне не говоришь всей правды. — Просто тебе не понять те вещи, о которых я не говорю. — Ты решил это за меня? — продолжает нажимать Дазай, придвигаясь ближе к Чуе. — Потому что я не прожил столько, сколько ты? Знаешь что, один из твоих минусов – это глупость. Ты иногда ведёшь себя так, будто вчера родился. А ещё ты не доверяешь мне. — Неправда, — прошипел Чуя себе под нос. — Тогда скажи, почему Верлен выбрался. Осаму уставился на ровный профиль кицунэ, непривычный из-за укороченных волос и новых шрамов, не успевших зажить. Заметив, как Чуя плотно сжал зубы и начал краснеть, что говорило о его подступающей злобе, Дазай фыркнул и откинулся обратно на своё сидение. — Я так и думал. — Он выбрался, потому что я влюбился. Шёпот Чуи был похож на вопль. Так показалось Дазаю – будто только что на него накричали. Сидящий рядом Накахара оставался неподвижен, лишь правая рука рваными движениями поправляла руль, однако нетрудно было догадаться, что его всего трясёт изнутри после такого признания. Хоть этих слов оказалось недостаточно – Осаму всё равно не понимал, метафора это или нет – звучали они вполне серьёзно. — Доволен? Чуя глушит двигатель и вытаскивает ключи, стоит им остановиться у начала крутого подъёма. Затем открывает дверь, выпрыгивает наружу и, не дожидаясь Осаму, хлопает дверью и начинает идти по одной из трёх троп, как вдруг останавливается. На границе леса и подножия горы стало по-мёртвому тихо – при желании можно было услышать, как перекатываются из-за ветра песчинки. — Твой третий минус, — продолжает он слишком громко для этого места, пока Дазай выходит следом, — ты не задумываешься о том, что говоришь. Тебе просто плевать. Тебе нужно лишь услышать то, что ты хочешь, и неважно, каким способом ты этого добьёшься. А говоришь ты порой такие жестокие вещи, что у меня кровь стынет в жилах. — Ты всегда можешь просто забыть обо мне, — отвечает Осаму. — Я даже сделаю вид, что твоё внушение на мне сработало. — Вот видишь, — раздосадовано усмехается Чуя, — совсем не задумываешься, — он резво шмурыгает носом и возобновляет свой путь. — Пошли. Нужно успеть до заката.

***

Фёдор не мог отвести взгляда от потемневшего шпиля церкви. Дым после пожара устранили пару часов назад, но небо, приходящееся фоном для этого символического образа, по-прежнему оставалось заляпанным грязно-серым оттенком. Словно кто-то с особой силой наступил в ноябрьскую лужу – брызги разметались повсюду, попали в том числе и на небосвод, смешались с облаками, растворили их и теперь являются частью этого города. И остриё шпиля, сидящего на местами голых конструкциях церкви, и вспышки камер, подсвечивающие чёрные останки в глубине зала, и копоть, осевшая в мёртвых лёгких – всё это теперь часть города, который Фёдору не нравился всё больше. — Где носит Игараси? — отвлекает его гневный шёпоток Сакагучи, подошедшего только что. — Не могу до неё дозвониться. — Учитывая, что её машина припаркована в ближайшем квартале... — тихо молвит Фёдор, продолжая рассматривать шпиль. — Чёртовы журналюги, — перебивает его Анго, так и не расслышав чужие слова, и сжимает мобильный телефон до побеления пальцев. — Хорошо хоть Дазая нет. С газетчиками ещё как-то можно договориться. Агрессивно процыкав себе под нос с большим сожалением об отсутствии привычки курить, Анго пару секунд разглядывал безмятежное лицо Фёдора. Перевёл взгляд на криминалистов в белых костюмах и масках, что сейчас занимались исследованием погоревшей церкви, затем на постепенно накапливающуюся толпу зевак и в конце концов направился к ним, разглагольствуя о своём любимом следственном действии и уже заранее зная, что никакого эффекта это запугивание не произведёт. Фёдор впервые с момента прибытия в Саппоро ощущал крайний дискомфорт. Его интуиция и опыт уже дали ему понять, что останки, обнаруженные в церкви, принадлежат далеко не без вести пропавшим некоторое время назад гражданам, а машина Юри, которую он случайно заметил при первом осмотре этой местности, стоит в её отсутствие здесь не просто так. — Вы куда-то уходите? Куникида выглядит привычно собранным, но всё становится понятно по его бледным пальцам, чересчур сильно сжимающим его записную книжку. В случае, если догадки Фёдор подтвердятся, пожалуй, именно Доппо будет опечален их очередной потерей больше всех. — Хочу ещё раз осмотреться, — бросает ему Фёдор и разворачивается. — Проследите, чтобы Хироцу не ушёл до моего возвращения. Сморщившись от налетевшей на него волны вопросов от скопившейся массы, детектив достал пачку сигарет и ускорил шаг. Чем дальше он отходил от места преступления, тем больше он уверялся в том, что Дазая нет здесь не просто так. Его телефон отключён. Номера Накахары у Фёдора не было (он даже не знал, пользуется ли кицунэ мобильным), но, если бы был, он уверен, результат был бы тот же. Больше ответов об этой ночи ему сможет дать осмотр зала, однако до окончания властвования Рюро соваться туда смысла не было. Машина Юри стоит всё на том же месте. Идеально припаркованная, миллиметр к миллиметру параллельно линиям на асфальте – почерк суперинтенданта. Кроме того, за время совместной работы Фёдор запомнил, что Игараси всегда оставляет машину развёрнутую капотом к проезжей части, а не наоборот, как делает большинство. Так что он с уверенностью отсекает теорию о том, что машина Юри оказалась здесь без её ведома. Взлом он практиковал последний раз давненько, да и делать это при свете дня не так удобно, как в сумерках. Благо основной поток всех любознательных обладателей острых глаз стремился в обратную сторону, где наверняка продолжал надрываться в попытках отогнать публику комиссар Сакагучи. Обычно его нахождение на месте происшествия сильно сглаживало ситуацию, но сейчас Фёдор уже знал, что вспоминать об этом инциденте будут долго. Оказавшись в салоне, первым делом он осматривает оставленные в нём вещи. Ни сумки, ни верхней одежды, ни каких-либо ещё габаритных вещей он не обнаруживает. Как и мобильного телефона Юри. Но, впрочем, он здесь и не за этим. Пригнувшись над пассажирским сидением рядом с собой, он высматривает светлый волос, прицепившийся к шву на кожаной обивке, и сразу же прячет его в немного помятый зиплок. Когда Фёдор выходит наружу, он оказывается не готов к встрече с двумя красными глазами. Вмиг его обволакивает бестелесное плотное нечто, не дающее пошевелиться и отвернуться. Он уверен, умей он испытывать эмоции в том количестве, в котором присуще их испытывать генетически здоровым людям, он уже был бы на грани панической атаки из-за страха. —Знаешь Накахару Чую? Голос раздаётся прямо у него в голове – и следом за ним перед глазами мелькают воспоминания о Накахаре. Будто кто-то сильно крутанул пальцем пластинку, прикреплённую к его макушке. — Где он сейчас? — Я не знаю. Незнакомец дёргает верхней губой, и этот жест Фёдор находит крайне знакомым. Не успевает он подумать о том, кто ещё постоянно делает так при малейшем раздражении, его оставляют в одиночестве. Туманное наваждение спадает, а образ незнакомца, как Достоевский не старается, в памяти всплывать отказывается. Только два красных зияющих гвоздя на абсолютно белом полотне. Но сомнений нет – только что он имел дело с демоном, подобным Накахаре. И по какой-то причине он разыскивает его. Возвращается к церкви Фёдор другой дорогой, огибая толпу и оставаясь ею незамеченным. Смутная догадка после встречи с красноглазым толкает его к более внимательному и непривычному для него осмотру территории. Отойдя на приличное расстояние от оцепления, от встаёт прямо напротив вылетевших стёкол церкви с южной стороны. Оборачивается назад – там, примерно на расстоянии километра, начинается лес. Неспешная прогулка до него занимает у Фёдора семнадцать минут, за которые он замечает следы на асфальте и затем уже на влажной земле. Подсохшие пятна крови и один след от четырёх острых когтей. Соскоблив найденную кровь и поместив её в другой зиплок, он ещё раз оглядывает местность и возвращается той же дорогой. — Вы просили дождаться вас. Будничный тон Хироцу немного сглаживает неприятный осадок от этого дня. Признаться, Фёдору Саппоро одновременно и запал в душу, и в то же время до ужаса противен. Он знает, что первое связано с новым кругом лиц – среди них есть до удивления интересующие его личности; второе же связано с тем, что обычно интересующие его личности имеют свойство в скором времени после знакомства с ним умирать. И кажется этот процесс уже оказался запущенным вновь. — У меня есть к вам небольшая просьба, — с лёгкой улыбкой говорит Фёдор. — Просьба или поручение? — Улавливаете на ходу, — кивает детектив и, сделав изящный жест рукой, незаметно для посторонних глаз прячет образцы для экспертизы в нагрудном кармане костюма Хироцу. — Волос сравните со всеми ДНК, найденными в церкви, а кровь – с ДНК подозреваемого по серийным убийствам. — Думаете, это сделал наш Мамору? — с сомнением интересуется Рюро. — Уверен, что нет. Но, думаю, этот образец может показаться вам занятным. И да, — он разворачивается в полоборота, показывая этим, что долго говорить не намерен, — надеюсь, вы понимаете, что всё надо сделать тихо и быстро. Хироцу понимает, что никакого ответа от него не ждут. Фёдор немо благодарит его за отсутствие вопросов и сдержанность, кивает и наконец беспрепятственно проходит в зал. Соответствующий после пожара запах всё ещё держался. Хоть криминалисты и успели поработать в этом месте, заметно этого вовсе не было. Здесь царил хаос, оставшийся после стихийного бедствия. По предварительному заключению пожар начался из-за удара молнии – следов горючего средства, из-за которого могло бы случиться воспламенение таких масштабов, обнаружено не было. Однако теперь, повстречавшись с ещё одной занимательной фигурой этого острова, Фёдор уверен, что дело тут вовсе не в разбушевавшейся природе. Объяснения расчленённым телам пока что не выдвигали. Эту деталь полиция сможет скрывать от СМИ достаточно долгое время, как минимум до полной зачистки этого места, но, как дело дойдёт до прокуратуры, шум поднимется немалый. И всё это может быть выгодно тому самому Мамору – неплохой отвод глаз во время затишья, дабы внимание органов и населения сменило курс. Фёдору не приходится искать долго. Следы когтей, схожих с теми, что он обнаружил по дорогу к лесу, зияют у основания стены. Он уже может представить, как расходятся слухи об этом необъяснимом стечении обстоятельств: сначала дикий зверь, возможно, бурый медведь, напал на прихожан во время молитвы, а затем разыгралась одна из самых сильных за последнее десятилетие гроз на острове Хоккайдо. Синоптики подтвердят, социальные сети усилят, добавятся фото – всё будет сделано для того, чтобы легенда обросла фактами и превратилась в теорию. Что-то заставляет детектива заглушить свои мысли. Он уже намеревался покинуть церковь, найдя подтверждение тому, что Накахара непосредственно причастен к этому делу, но тут же вернулся к обнаруженным царапинам. Вытянул правую руку и приложил пальцы к началу глубоких борозд на облупившейся потемневшей штукатурке. — Больше, — прошептал он себе под нос, пуская по лицу улыбку, посетившую его из-за озарения, — эта рука больше. Для верности он открыл фото, сделанное полчаса назад. Его правая рука, приложенная к похожим отметинам на дереве, была расслаблена, что делало её более узкой. Сейчас же, чтобы совместить концы пальцев с каждой из линий, ему приходится достаточно широко расставлять пальцы. Этот след точно оставил не Чуя, а значит, разыскивающий его демон обладает схожей природой. И, судя по всему, пропажа Дазая и Накахары – это не просто побег с места преступления.

***

За прожитые двадцать девять лет своей неоднозначной жизни Осаму никогда не мог назвать себя любителем горного туризма. Он мог часами торчать у охраняемой палаты потерпевшего, чтобы первым взять у него интервью, мог не есть и не спать даже тогда, когда организм уже кричал ему об этих необходимостях, мог неделями самозабвенно отдаваться своей работе ради эксклюзивного материала. И это всё, будучи в теле обычного человека со всеми физическими недостатками. Однако сейчас, до этого даже понятия не имея, что боги могут испытывать отдышку и нехватку воздуха, он искренне жалел, что ввязался в это приключение, как невзначай назвал их несанкционированный поход в горы Чуя. Они доходят до очередного небольшого плато. Вернее, Чуя допрыгивает, а Дазай практически доползает из-за резкого уклона. Он знает, что здесь наверняка есть другой, более безопасный путь, но обозлённый на него Чуя повёл его так специально. Самому кицунэ явно не представляло никакой сложности перемещение по склонам. Некоторые из них всё ещё покрывал дикий витиеватый лес, благодаря которому Дазай ещё хоть как-то поддерживал темп, но большинство были покрыты лишь сорняками, и то в лучшем случае. Песчаные насыпи с мелкими камнями, которые давно заполоняли кроссовки Дазая изнутри; порой попадались и голые скалистые поверхности, по которым он только так съезжал вниз. Один раз он сломал палец на ноге, но принципиально не стал подавать вида и терпел боль на протяжении долгих минут, пока его божественное тело возвращало смещённую кость на своё место. Знал, что Чуя, конечно же, поможет ему. Но всё это будет сопровождаться таким сарказмом на фоне максимально недовольной скорченной ушастой рожи лисицы, что Дазай выбрал отделаться болью и фантомным холодным потом. И всё-таки было нечто утешающее в том, чтобы по пеклу полудня миновать хребет за хребтом. Здесь не было никого, кроме них двоих. Учитывая, что с момента перебранки в машине они так и не обмолвились словом, порой Осаму чувствовал, что он и вовсе здесь совсем один. И если раньше он стремился избежать своего одиночества всеми возможными способами, прикрываясь отношениями, социально-активной работой, своими сменяющимися масками, то сейчас он впитывал этот покой в себя с огромной жадностью. Каждый шаг по высушенной горной почве давался ему с трудом, и даже его дыхание стало казаться ему прежним – по-человечески живым. Он и не думал, что может когда-то соскучиться по способности уставать, обливаться солёным потом и ощущать головокружение из-за перегрева на солнце. И помимо этого он ощущал необъятную свободу. Стоило отстраниться от своего тела и мыслей, он превращался в птицу, разрезающую облака. А облака здесь, казалось, были так низко – подними руку и сможешь коснуться кончиком пальца мягкой прохладной ваты. А как коснёшься, забудешь обо всём, что удерживает тебя здесь, на земле, и станешь одной из птиц, проносящихся в этих краях так редко. Всё же Осаму не сдерживается. Не так часто у него возникает совершенно не имеющий логики эмпатичный порыв. Он вытягивает вверх руку, тянется высоко, как только может. Повсюду – изгибы вершин, похожие на дремлющих великанов, свернувшихся в клубок, а над головой густая морская пена, пахнущая юным августом. — Что ты делаешь? Забыв о присутствии Чуи, Дазай резко опускается на пятки. Его слегка пошатнуло, но он без трудов, взмахнув один раз руками, удержался на плоском валуне. Он уже повернулся к лису, окликнувшему его, но в момент так и застыл в полуобороте, в следующую секунду уже с испуганным криком отпрыгивая от нереальных размеров волка с белоснежной шерстью и клыкастой пастью, величиной с две человеческих головы. — Чёрт, Дазай! Падение выходит долгим – всё же взбирались они на эту вершину последний час. Осаму чувствует удар об острый выступ камня или поваленного дерева – уже не так важно – и хруст плеча раздаётся прямо в его голове. Следующим страдает локоть другой руки, когда он прикрывает лицо – по ощущениям, перелом с нехилым смещением кости. Прежде чем он успевает проверить, сколько ещё переворотов выдержит его позвоночник, под его телом вдруг оказываются две крепкие руки, подхватывающие его вверх. — Боже мой, какой же ты придурок! — вопит Чуя над его ухом. — Можно просто Осаму. Он успел получить сотрясение, но раздвоенное изображение перед глазами быстро выравнивается, стоит заметить, насколько у Чуи взволнованный взгляд. Прямо над его макушкой застыло солнце, заставляющее глаза Дазая слезиться, но он всё равно видит, как голубые огни мечутся по его лицу. — Я в порядке, — успокаивает его Осаму, говоря без прежней иронии в голосе. — Конченный дебил, я так испугался! — Да что мне будет? — фыркает Дазай со слабой улыбкой. — Может, поставишь меня уже на землю? Только сейчас он понял, что Чуя буквально держит его на руках, а пара хвостов поднимают его сломанную руку на уровень груди, чтобы заживление проходило быстрее и менее болезненно. Накахара вдруг прикусывает свою нижнюю губу, и, не собираясь, как уже понял Дазай, выпускать его из рук, с полной серьёзностью говорит: — Ты плетёшься как бабка. Мы так и до следующего утра не дойдём. — И что, понесёшь меня на руках? — с застрявшим смешком спрашивает Осаму. — Да. — Как невестку? Дазай сразу же жалеет об этой шутке – Чуя кидает его под ноги с такой силой, что только успевшее зажить плечо отдаётся искромётной болью. — Ладно, ладно, это было не смешно, — шипит шинигами сквозь зубы. — В следующий раз я сам тебя столкну с обрыва. В этот раз Дазай устраивается на широкой спине, поддерживаемый всеми хвостами разом. Он старается не думать о позабытом ощущении жара чужой кожи под своими ладонями, но, когда он буквально обвивает кольцом из рук чужие плечи, чтобы не свалиться от мощного прыжка кицунэ, он способен думать только о том, что Чуя даже пахнет чем-то горячим. Запах, оседающий на вкусовых рецепторах, обжигающий слизистую, но не делающий при этом больно. Больше всего этого запаха прячется в рыжих волосах, в которые Дазай незаметно зарывается носом, используя возможность и ситуацию. Он, в общем-то, и не мог этого избежать – при каждом новом прыжке кицунэ они перемещались с такой скоростью, что его просто бы унесло, не цепляйся он за чужое тело всеми конечностями. Даже Порча, кажется, при каждом новом скачке хозяина впивалась в его кожу сильнее. — Я не понимаю, — говорит Осаму в рыжее ухо, — куда мы так долго добираемся? Здесь уже должен быть конец горной системы, разве нет? — Для людей – да. Дазай не видит, но слышит улыбку в его голосе. По-видимому, сейчас Чуя покажет ему что-то, чем очень гордится и что точно вызовет в нём неподдельные эмоции. Так и происходит. Запрыгнув на самую удалённую от земли точку хребта, Чуя на секунду останавливается. Дазай смотрит вперёд через его плечо, удивляясь, как высоко они забрались – сейчас облака были прямо на уровне их ног. — Не говори, что мы будем туда прыгать. — Не говори, что ты зассал, мистер-бессмертный-суицидник. — Эй, я просто не хочу снова что-то ломать! — Не сломаешь. Инстинктивно Осаму успевает прижаться к Накахаре плотнее. И делает это очень вовремя – в следующим миг они буквально ныряют в плотное хлопковое облако. И падают. Дазаю кажется, что они разобьются. Ему хочется сказать, что это совсем не уместно – даже если Чуя и может умереть каким-то образом без стороннего вмешательства, Дазаю совершить парное самоубийство уже не светит. Он чувствует, как из-за ускорения его желудок поднимается к глотке, ветер свистит в ушах, путая концы рыжих завитков с тёмными прядями. А потом они приземляются, и Дазай открывает глаза. — Мы на месте, — с громким выдохом выдаёт Чуя, рефлекторно сжимая скрещенные на его груди руки Дазая своими тёплыми пальцами. — Можешь слезать. У Осаму едва ноги не подкашиваются от поднявшегося в крови адреналина. Место, где они оказались, является глубокой горной впадиной, окруженной со всех сторон своеобразной стеной из хребтов, покрытых лесами. Луговая трава под ногами усеяна разноцветными вкраплениями соцветий, на которые Дазаю даже наступать становится жалко. Он и не торопится двигаться с места, в отличие от Чуи. — Подожди пока здесь, — шепчет кицунэ. Один из его хвостов мягко обволакивает щеку Осаму, после чего Чуя срывается с места. Такой жест, будто между ними ничего не произошло, делает Дазаю неожиданно больно. Он понимает, что с каждой новой волной накахаровского отстранения он становится всё более жадным до присутствия Чуи рядом. Тем не менее он слушается и остаётся наблюдать. Сначала видит лишь неразборчивый силуэт, который с приближением становится чётче и делится на три части. Божественное зрение позволяет Осаму разглядеть женщину в многослойных традиционных одеждах со струящимися до самой земли чёрными волосами. По бокам от неё мерно вышагивают две лисицы – чёрная и белая. Дазай чувствует, что его присутствие заметили уже давно, и даже если он всё ещё остаётся на огромном расстоянии от незнакомки, каждое его действие сканируют острым взглядом. Чуя замирает в двух метрах от чёрной лисицы, вышедшей перед хозяйкой вперёд. Он глубоко дышит, не в силах сдерживать эмоций, но всё же делает короткий учтивый поклон головы. Затем заглядывает в жёлтые глаза напротив и садится на колени. Складывает вместе ладони у своего лба, пригибает уши и со всем уважением, на которое способен, произносит: — Госпожа Инари. Рад снова вас видеть. В ответ на излишнюю почтенность богиня Инари лишь молча прищуривается. — Госпожа… — Я же просила тебя не называть меня так. Чуя не в силах больше выдавливать актёрскую игру, потому роняет руки в траву и расслабленно поднимает голову. Потом впервые за триста с лишним лет своей жизни облегчённо, совершенно по-тёплому, искренне говорит: — Мне снова нужна ваша помощь, мама.