Лучше, чем ничего

Non! Rien de rien ...

Non! Je ne regrette rien...

Ni le bien qu'on m'a fait

Ni le mal tout ça m'est bien égal!

У капли был желтовато-рыжий бок, поначалу совсем худосочный, пока та не наполнилась, раздувшись, и не сорвалась с крана озаряя ванную звуком. Чарльз моргнул. Следующая капля приняла эстафету, становясь все более полнотелой. Кран пора было заменить, трубы тоже.  Наверное, неплохо было бы и отопление, радиаторы давно начали подгнивать, не справляясь с прогревом огромного поместья, а греться каминами, ей богу, было нелепо. В конце концов, как говорил их учитель по истории, в далекие пятидесятые, камином, от силы, можно согреть только прыщавую тощую задницу.  Задница у Чарльза не была прыщавой, ну, по крайне мере пока или уже, а тощей стать еще не успела, но…то ли еще будет.  Если бы Чарльзу всего-то полгода назад сказали: в тридцать ты окажешься парализован, он бы никогда не поверил. Он молод, богат, полон сил, живет мирную жизнь оксфордского почти профессора, помогает сестре и даже никогда не превышает скорость, Чарльзу не из-за чего становится паралитиком. Однако…  Из окна ванной видно сад и угрюмо шатающегося по нему Хэнка, в ночной тиши рассуждающего о том, что еще бы он мог сделать, как еще вернуть Чарльзу ноги, к сожалению, пока, ни одна из его идей не оказалась достаточно действенной. Чарльз поморщился, поглаживая рукой щеку с едва отросшей щетиной, раздосадованно кривясь. Эрик показался за его спиной, Чарльз увидел его в отражении в окне, голый по пояс и в закатанных до колен мягких штанах, с полотенцем перекинутым через плечо. Что же, в этом прослеживалась какая-то дикая, абсолютно уродливая ирония. Никому больше Чарльз бы не дался, да и Эрик вряд ли бы подпустил, с тех пор, как эта оказия случилась с Чарльзом мыл, помогал бриться и одеваться ему исключительно Эрик.  Эрик в этой самой “оказии” и виноватый. Оказия – пуля в нижней части грудного отдела, перебитый спинной мозг, паралич ног и низкая чувствительность всего, что ниже поясницы. В тридцать лет. В самом, черт возьми, расцвете сил! И кто ему помогал теперь? Верно, тот без чьего участия Чарльзу бы и помощь не понадобилась, спокойно бы сейчас скакал в каком-нибудь баре, играя в бильярд и попивая пиво. А-н, нет, сидит теперь в коляске и ждет когда наберется ванна. Чтобы Эрик смог искупать его. Какая ж глупость, господи!  Эрик у них необычный, Эрик редкой породы “непонятный всеми мудак”, Эрик хотел как лучше, а вышло как всегда, и теперь он ходит за Чарльзом с этим неизменно виноватым взглядом и абсолютно равнодушным лицом, словно считает, что Чарльз не заметит почему тот, и без того молчаливый, в последние месяцы словно язык проглотил. Сделал лучшего друга, единственного между прочим, инвалидом.  А может даже не друга, может…Впрочем, об этом они оба старались не говорить, и остальные тоже, хотя все прекрасно знали и видели. Секс с паралитиком дело тонкое и почти неблагодарное, чувствительность у Чарльза снижена, поэтому чтобы чего-то добиться нужно много стараться, а в ответ Чарльз еще ничего не делал, ни то чтобы из мести, нет, просто…Чарльз застыл, ему не до того, и он может и думает каждый раз, что стоит оказать ответную услугу, но не оказывает. А Эрик и не просит, утирает руку или рот о заготовленные салфетки и сам натягивает на Чарльза брюки, пижаму или одеяло. Ну, или полотенце, тут уж, что придется под рукой и по ситуации. Они с Эриком никогда об этом не говорят, никогда, Чарльз вообще в последнее время говорит мало, он чаще смотрит будто бы сквозь или что-то бормочит, и Эрик, его не менее молчаливый сосед, обычно, или тихо переставляет на его столе предметы, подает ему рубашку или завязывает ему шнурки. Это так…нелепо, наверное? Зачем паралитику шнурки? Да и обувь, в общем-то, тоже? Незачем, это и ежу понятно, но Эрик его упорно одевает и обувает, всегда предлагая Чарльзу несколько разных пар, неизменно молча.  Просто поднимает их над полом, сидя у ног Чарльза на коленях, как говоря: эти хорошо подойдут к новым брюкам, а эти ты любил раньше носить на прогулки. Чарльз без особого участия всегда кивает на одну из пар, хотя, наверное, стоило бы сказать что-то похожее на “на твой вкус”, но Чарльз так не делает, потому что звучать будет мудацки и грубо, а у них и без того жизнь не сахар.  Эрик подходит к нему со спины, едва заметно касается рукой плеча, не давит, ели касается, чтобы привлечь внимание, и сразу отдергивает руку, стоит Чарльзу вздрогнуть. С пару секунд они смотрят друг на друга, все еще молча, и Чарльз с какой-то застоявшейся, гниющей болью отмечает, что он и раньше смотрел на Эрика снизу, будучи ниже на пол головы, теперь же, сидя в кресле, его лицо едва ли в районе чужого живота. Чарльзу не нравится, что ему приходится смотреть с этого ракурса, но еще больше он не любит когда Эрик наклоняется или приседает, словно перед ребенком, или…или перед тем кого жалеет.  Вот последнее, что нужно Чарльзу так это его жалость.  Чарльз фыркает и отворачивается, занавесив лоб чуть отросшими, вьющимися волосами, а Эрик густо выдыхает, тяжело так, почти болезненно, и отходит к ванне, чтобы выключить воду. Он всегда проверяет температуру воды локтем, как матери делают с детскими ванночками, и всегда ждет достаточно долго чтобы понять не будет ли Чарльзу слишком горячо или холодно, потом он всегда неизменно поворачивается и кивает, словно говоря: пора. Чарльзу нравится самому справляться с жилетом и рубашкой, но, к сожалению, брюки, носки и белье даются ему слишком сложно и однажды, в первый раз, он даже чуть не упал с коляски, пытаясь быть самостоятельным, поэтому с тех пор всегда терпит (поначалу сжав зубы, сейчас, по прошествию пары месяцев, отстраненно пялясь поверх плеча Эрика). Эрик всегда все делает аккуратно и быстро, очень ловко, потому что он сильный и поднять ослабевшего Чарльза ему, хоть и не с  легкостью, но всегда удается, и, Чарльзу всегда от этого странно скуляще больно, он всегда с нежностью подхватывает его на руки, быстро и выучено, чтобы тут же опустить в идеальную по температуре воду.   Когда ему помогали медсестры и, даже, специальные сиделки, вода было вечно отвратная, то ледяная, то обжигающая даже для низкой чувствительности, у Эрика же каждый раз выходила эталонная, что ты с ним не делай, и как не сопротивляйся. Сиделок, в результате, перестали приглашать, и пускай Хэнк и дети и кривились, Эрик все равно прирос к Чарльзу вечной молчаливой тенью. Катал в коляске по саду, одевал и раздевал, сажал на коляску и снимал с нее, укладывая в кровать, в бассейне, на терапии, таскался с ним на руках в пахнущей хлоркой луже самому Эрику по тазовые кости, и помогал с упражнениями.  Массаж спины и бедер, физио-гимнастика, растирание от застоев крови, строгое слежение за содержанием белков и витаминов в его рационе, Эрик был идеальной сиделкой. Лучшей. Только Чарльз, блядь, ненавидел, что сиделка ему нужна.  Эрик моет его аккуратно, мочалка не дерет, не делает больно, нет, мягко проходится своими щетинками, смывая несуществующую грязь, слегка массирует своим нажимом, сбивая пену, пена пахнет персиковым мылом, в целом, и Чарльзу и Эрику все равно какое закупать, но именно такое нравится девочкам, поэтому в поместье есть только такое. Когда дело доходит до волос Эрик делает ему массаж головы, до того хороший, что даже у отстраненного и вечно напряженного Чарльза закатываются глаза и расслабляются плечи, на секунду, если смежить веки, остается только легкий фруктовый аромат, всплески воды и ощущение крепких пальцев, скользящих от затылка к торчащему на шее уязвимому позвонку.  Они с Эриком почти никогда не разговаривают, но иногда, не сегодня, но такое бывало, Эрик притаскивал в ванную проигрыватель (Чарльз бы даже рассмеялся, надо же, впервые в жизни мылся под Шуберта) и включал что-то из того, что они раньше любили слушать вдвоем, еще бывало он что-то тихо рассказывал, непринужденное, что-то из событий за день или прямую ассоциацию, например, как впервые в жизни попробовал персики. А потом как во второй раз.  Между этими разами прошло почти десять лет, и Чарльз, даже сквозь уже въевшееся равнодушие, почувствовал горечь сострадания. Юность Эрика, определенно, нельзя было назвать легкой, в отличии от юности Чарльза. Что же, теперь ни, кажется, были квиты.  Чарльз зарекся читать мысли Эрика, он сознательно этого не делает, не сделал бы даже если бы Эрик просил, но ему и не нужна телепатия, чтобы знать в какой день Эрик будет только молчать, а в какой о чем-нибудь заговорит. Сегодня день второго сорта, поэтому Чарльз даже не удивляется когда Эрик размыкает губы и спрашивает хриплым от долгого молчания голосом:  – Хочешь выпить как закончим?  Чарльз лениво думает над его предложением, смотрит как мыльная вода выплескивается за край, чтобы потом ее точно пришлось вытирать и размышляет: выпить? Ну, почему бы и нет? Они и сейчас пили иногда вместе, Эрик предлагал ему бутылки на выбор, а Чарльз кивал на одну из них, дальше все по отработанной схеме: стаканы, молниеносный бросок на кухню (потому что Эрик никогда не нальет Чарльзу на пустой желудок), шахматная доска, на которой они периодически будут переставлять фигурки изображая игру. Потом, возможно, если Чарльз не будет засыпать и кивнет Эрик сделает ему минет. Чарльз даже кончит, и долго будет смотреть как Эрик укладывается спать рядом игнорируя собственный стояк. Интересно, почему Эрик никогда не пытается взять его?  До травмы они делали такое пару раз, Чарльз помнит, что было невероятно и помнит лицо Эрика в момент блаженства, но Эрик, почему-то не стремится этого повторять, серьезно, даже в ванной не уединяется, так и засыпает неудовлетворенным. Словно считает, что не заслужил. Смешной Эрик Леншерр.  Чарльз мычит и кивает, соглашаясь на пару бокалов, и Эрик согласно хлопает его тремя пальцами по плечу, так он обычно предупреждает, что сейчас начнет смывать с него мыло, чтобы Чарльз подвинулся. Они никогда ни о чем не говорят, не из-за Эрика, на самом деле все куда проще.  Просто Чарльз в последние месяцы вообще ни с кем не говорит. Врачи сказали Хэнку и Эрику (Чарльз слышал из палаты), что такое бывает, что это посттравматическая немота, и обычно она проходит, Чарльз заговорит, и все они терпеливо ждали. Только Чарльз считал, что это чушь. Он не был нем, он считал, что он не очень хочет говорить, а в тот раз когда он открыл рот и не смог ответить Эрику…он просто не захотел, да, ничего такого.  Чтобы вытереть его Эрику приходится усадить его на бортик ванной, он мягко промакивает его волосы полотенцем, бережно вытирает кожу, одевает его также ловко как и раздевал, почти незаметно, бесконечно быстрыми движениями, так, что не будь у Чарльза привычки, даже удивился бы. Эрик хорошо подбирает во что его переодевать, потому что в этот раз Чарльз даже выбирать не захотел, сам укатил в ванную, оставляя Эрика разбираться. Эрик выбрал для него полосатую профессорскую пижаму и темно-синий атласный халат, все свежее и хрустящее от недавней стирки. В такой одежде Чарльзу нравится засыпать, а если Эрик во сне прижимается к нему со спины, и Чарльз успевает это заметить, то даже не снятся кошмары, впрочем, время только к десятому часу и им еще рано ложится.  Сегодня Чарльз выбирает Скотч, повинуясь британской ностальгии, и даже с удовольствием грызет вяленое мясо (серьезно, где Эрик раздобыл оленину? А, впрочем, неважно!), Эрик ставит им La Vie en rose Эдит Пиаф, и Чарльзу начинает казаться, что вечер, возможно и неплох. Рейвен стучится к ним примерно через четверть часа, в момент, когда Чарльз раздумывает над хорошим положением для пешки f, привычно брезгливо кивает Эрику (почему-то весь дом ведет себя с Эриком отвратительно) и уже привычно садится у ног Чарльза на корточки.  Чарльз кривится, потому что он это ненавидит, и Эрик сразу дергается, глядя на Рейвен предупредительно:  – Рейвен, не надо, ты же знаешь, что он этого не любит.  Знает? Чарльзу кажется, что нет, никто в особняке не знает по настоящему, только Эрик, а Эрика никто не слушает. Все думают, что он несчастная загнанная птичка, куколка с поломанными ножками, и все его жалеют, и думают, что ему жалость нужна. Только  Эрик нет, потому что Эрику жаль, но не Чарльза, а что вышло такое дерьмо. А Чарльза он вовсе не жалеет. Потому что Эрик, черт возьми, умный! Чарльз злится, но почему-то Рейвен, сестра которую он так любит и которая была готова его бросить ради идеи, этого не видит, она смотрит на Чарльза грустными глазами, какими смотрят на ментально больных или безумных, и Чарльзу хочется закричать, что он здесь и все понимает, что не нужно на него так смотреть, хочет…       Но не может…  Эрик вскакивает с кресла когда Чарльз начинает рвано дышать, аккуратно, но вовсе не также как с Чарльзом, хватает Рейвен за руку, рывком вздергивает на ноги, оттаскивая от коляски и говорит наигранно холодно:  – Тебе лучше уйти!  Рейвен кричит на него через дверь, вскрикивает, что Эрик мудак, что не ему решать кого видеть Чарльзу, что это он во всем виноват, это он отобрал у нее брата, а у остальных профессора, но Эрик ее не слушает, игнорирует запальное-захлебывающееся, словно мира за дверями комнаты Чарльза (их комнаты, если себе не лгать) не существует, он похлопывает Чарльза по плечам, легко сжимает его шею, расслабляя ее, наклоняется за спиной чтобы подуть в волосы, даже не поцеловать, и возвращается в кресло напротив, дожидаясь когда Чарльз все же передвинет пешку.  До прихода Рейвен Чарльз рассчитывал на гамбит, но теперь у него нет настроения, и он смахивает фигурки со своей стороны ладонью, нарушая прежний порядок и складывает руки на груди. Эрик улыбается ему едва заметно. Эрик хорошо его знает и знает, что этим говорит Чарльз, как слышит его обиженное: Рейвен! И поэтому согласно убирает шахматы подальше, стряхнув все фигуры в коробку, перемешав их, и подливает Чарльзу скотча, берясь за маленький ножик для масла. Чарльзу нравится немецкая выпечка и масло с чесноком и травами, Эрик показал ему это где-то незадолго до Кубы, и теперь Чарльза успокаивает такая простая вещь. Эрик говорил, что любил этот сорт сдобы в детстве, в еврейском квартале таких не пекли, но в булочных они продавались. Эрик считал это маленьким “для себя”, а Чарльзу нравилось иметь что-то подобное.  Потом Эрик переставляет пластинку, выбирая для них je ne regrette rien, и Чарльз довольно прикрывает глаза, поддерживая его выбор. На самом деле, не смотря ни на что, ему с Эриком легче, чем с другими, и уютнее. Да, несомненно, ничего уже не будет как было, а новое делало Чарльзу больно, но это было лучше, чем ничего не иметь. Чарльз постукивает двумя пальцами по ручке кресла, когда булочка кончается, так он обычно показывает, что устал сидеть (если паралитик, конечно, может устать), и Эрик согласно кивает, уже зная, что ему нужно сделать. Он мог бы подкатить Чарльза к кровати, но вместо этого относит его туда на руках, и, часто, Чарльз злится на это, но сегодня не чувствует раздражения, то ли уже устал, то ли ситуация располагает.  Эрик к нему не лезет, просто устраивается рядом, поверх одеяла, помахивая перед Чарльзом томиком «Генетические регуляторные механизмы синтеза белков», который не так давно раздобыла для него Мойра, наверняка, ужасно скучно для Эрика, но Чарльзу, кажется, нравится когда тот читает ему вслух.  Кажется он засыпает где-то между «Контрольные механизмы функционируют на генетическом уровне, то есть путем регуляции активности структурных генов»  и «Мы определяем "оперон"...», но сам почти не замечает этого, обращая внимание лишь тогда, когда Эрик, дернув за шнурок, гасит бра и приобнимает его за плечи.  Возможно жизнь Чарльза теперь и не была такой, какой бы ему хотелось, и он больше не был молодым и красивым в самом расцвете сил, но…у Чарльза кое-что все таки было. И это, если честно, не просто «Лучше, чем ничего». 

Car ma vie, car mes joies

Aujourd'hui, ça commence avec toi!