«Шёпот на бумаге...»

❝ Равнодушие душ, бессердечность сердец… Поскользнуться, упасть равносильно здесь смерти Этот мир мне на сердце оставил рубец, Ведь корона здесь — это терновый венец, Но она так идёт новоизбранной жертве. ❞ Эпидемия — Королевство из Слёз

Январь 1974 год Ароншир Шотландия. Моя Рейчел. Пишу из Ароншира. Это деревушка к югу от Хогсмида, на другом берегу озера от Хогвартса. Мы здесь на ночлег — Тэдд договорился с местным трактирщиком, но тот напутал с комнатами, и нас пустили переночевать в пустующий дом на окраине. Дом старый, но крепкий. Пахнет деревом и сушёными травами. Я сижу у окна и вижу озеро. Тихо. Темно. Только звёзды. Тэдд говорит, что влюблён в эти места. Я его понимаю. Здесь нет суеты Хогсмида — вечных студентов, лавок, почтовых сов. Там слишком много глаз, слишком много вопросов. А здесь — только ветер, вода и старые камни. Хорошее место для того, кто не хочет, чтобы его нашли. Или для того, кто просто хочет тишины. Когда всё закончится, я хотел бы привезти тебя сюда. Не в Хогсмид — там шумно, там чужие. А сюда. Чтобы ты увидела это озеро, этот свет. Чтобы дети могли бегать по холмам, не оглядываясь на чужие взгляды. Я знаю, ты скажешь: «Генри, ты опять забегаешь вперёд». Возможно. Но сегодня мне нужно было думать о чём-то, кроме формул. И я подумал о доме. О нашем доме. Не том, где мы сейчас — временном, чужом. А о том, который мы построим сами. С оранжевыми занавесками. С твоими кастрюлями, которые вечно занимают все свободное пространство. И той штукой, которую ты так хочешь...миксером. С Кэти, которая уже сейчас спрашивает, когда папа вернётся и можно ли будет завести гиппогрифа. И Карлом который умеет смотреть серьезно даже в пару недель от роду. Я вернусь через несколько дней. Береги детей. Береги себя. Твой Г. P.S. Тэдд просил передать, что нашёл в этом доме старую пластинку «Битлз» и теперь считает, что это знак свыше. По-моему, он просто рад, что мы не ночуем в палатке. Январь 1974 год Англия, Дом тонксов. Генри, мой родной, Твоя дочь всерьёз вознамерилась превратить дом в зверинец. Мало нам было собак с зелёными хвостами — так теперь у нас кот. Нет, не кот. КОТ. Злющая чёрная лохматая зверюга, которая смотрит на тебя так, будто ты восемь поколений его предков выгонял на мороз и отбирал последние крошки хлеба. Я попыталась его погладить — он на меня так глянул, что я сама чуть не зашипела. А Кэтрин он признал. Сразу. Буквально поселился рядом с ней: ест только то, что она даёт, спит у неё в ногах и умильно играет с клубком, пока наша дочь учится вязать. Андромеда в лёгком шоке — говорит, в её семье таких зверей не держали. Но к Нимфадоре и Карлу этот разбойник не подходит. Дору обходит стороной, Карла игнорирует. Видимо, выбрал себе одну хозяйку и теперь охраняет её, как фамильный артефакт. Я уже смирилась. Кажется, у нас теперь живёт маленькое чёрное исчадие, которое считает Кэти своей собственностью. Карл спит. Он гораздо спокойнее, чем Кэти в его возрасте. Поверить не могу, что совсем недавно этот крепыш помещался у меня в животе. Он очень хорошо набирает вес, а как любит поесть... весь в тебя, между прочим — помнишь, ты в первое наше Рождество съел половину пирога и делал вид, что это не ты? И нос у него определённо твой... я смотрю на него и вижу тебя в профиль. Это невыносимо мило. У маленькой Доры какой-то коллапс с цветом волос. Клянусь, утром они были рыжими, а к вечеру стали тёмно-каштановыми. Это вообще нормально? Ро говорит, что да, но у неё самой вид такой, будто она не уверена. Засыпает на любой поверхности: вчера я нашла её в кресле, сегодня — прямо на ковре в гостиной, с Дорой на груди. Обе сопели так, что кот обошёл их стороной. Возвращайся скорее. У нас тут зоопарк, коллапс и две спящие красавицы. Без тебя скучно. Люблю. Твоя Р. P.S. Когда ты вернешься я устрою тебя на курсы каллиграфии. Генри твои конспекты в школе это издевательство! Но я многое разобрала, мне страшно интересно...

***

Январский свет сочился сквозь высокие стрельчатые окна — бледный, разбавленный морозной дымкой. Он ложился на каменные плиты длинными косыми полосами, и в этих полосах танцевали пылинки, потревоженные шагами. С потолка Большого зала, когда они проходили мимо распахнутых дверей, ещё свисали остатки рождественских украшений — несколько сиротливых омел, забытых преподавателями, и одна гирлянда из зачарованных сосулек, которая продолжала мерцать, хотя её давно пора было снять. В коридорах пахло иначе, чем зимой на каникулах. Не только воском и старым камнем. Здесь витал запах мокрой шерсти от мантий, припорошённых снегом, сладковатый аромат тыквенного печенья, которое домовики подавали к чаю, едва уловимая свежесть озона от недавних заклинаний и горьковатая полынь зелий, что варились где-то в подземельях. На стенах портреты не дремали, как в декабре. Они переговаривались, переругивались, обменивались сплетнями. Рыцарь в доспехах пытался вклиниться в разговор двух дам в кринолинах. Старый маг в остроконечной шляпе читал газету и неодобрительно качал головой. Кто-то наигрывал на лютне не мелодию, а так, перебор струн, словно настраивал инструмент после долгого молчания. С главной лестницы было видно, как во внутреннем дворе, у фонтана, несколько студентов лепили снеговика. Вернее, пытались: снеговик ожил раньше времени и теперь гонялся за ними, размахивая ветками-руками. Хохот стоял такой, что заглушал даже ворчание Филча, который спешил через двор с явным намерением кого-то наказать. Генри остановился на мгновение у окна, глядя на эту картину. Тэдд подошёл и встал рядом. — Забыл, как здесь шумно, — негромко сказал он. – Господи, как же тут хорошо… Генри кивнул. Он смотрел на снеговика, на смеющихся студентов, на Филча, который поскользнулся на ледяной дорожке и теперь ругался так, что слышно было даже сквозь стекло. А думал о том, что где-то там, за этими стенами, в этом самом замке, который сейчас казался островком безмятежности, учились те, кто через несколько лет наденет чёрные мантии и встанет по другую сторону войны. И те, кто будет сражаться против них. И те, кто погибнет раньше, чем успеет выбрать сторону. — Идём, — сказал он, отворачиваясь от окна. — Грюм позовёт, когда Дамблдор освободится. — Сейчас время обеда. Думаешь он у себя? — Вероятнее всего. – Генри вздохнул. – Сколько лет я уже здесь не был. Знаешь, мне в детстве казалось, что Хогвартс это вся моя жизнь. Не существует больше ничего на свете. Только расписание, квиддич… Они спускались на первый этаж, и Генри вдруг замедлил шаг. Не остановился — просто пошёл медленнее, глядя по сторонам с тем особым выражением, какое бывает у людей, вернувшихся туда, где они когда-то были счастливы, или думали, что счастливы. — Знаешь, — сказал он негромко, — мне ведь здесь снилось будущее. Не во сне — наяву. Сидишь на уроке Зелий, смотришь на котёл и думаешь: «Ещё три года — и я стану целителем. Ещё пять — и у меня будет своя лаборатория. Ещё десять — и я найду лекарство от того, что не лечится». — Он усмехнулся, коротко и невесело. — А потом семь лет заканчиваются, и ты выходишь за ворота, и оказывается, что никто не ждёт тебя с готовой лабораторией. И мир гораздо больше, чем расписание, квиддич по выходным и баллы факультета. И в этом мире ты просто человек с дипломом, который понятия не имеет, как жить дальше. Тэдд молчал, давая ему выговориться. — Я думал, тут всё происходит. Самое важное. Экзамены, победы, первые дуэли, первые… — он запнулся, подбирая слово, — …первые ошибки. А оказалось — это всего лишь семь лет. Маленький кусок. Остальное — там. Генри качнул головой в сторону окна, за которым лежал заснеженный парк. — И к этому остальному нас не готовили. Не было такого предмета: «Как жить после Хогвартса». Не рассказывали, что делать, когда твой лучший друг погибает. Когда твоя жена боится магии твоей дочери. Когда ты сам боишься себя. Смешно, правда? Из всего, чему нас учили, не пригодилось почти ничего. Кроме зелий. Зелья — это единственное, что не подвело. Реагенты предсказуемы. Люди — нет. Он замолчал, уставившись в стену. На портрете рядом с ним старый волшебник в остроконечной шляпе перевернул страницу газеты и пробормотал что-то осуждающее — то ли о политике Министерства, то ли о современной молодёжи. — Знаешь, что я понял? — вдруг сказал Тэдд. — Хогвартс — это не семь лет детства. Не временной отрезок. Это место, куда ты возвращаешься. Не физически — по-другому. Когда зажигаешь свечу и вдруг вспоминаешь, как Флитвик учил нас заклинанию света. Когда варишь зелье и слышишь голос Слизнорта: «Мистер Кейм, не перегрейте котёл». Когда видишь снеговика, который гоняется за студентами, и понимаешь: мы тоже так делали. И кто-то из нас так же поскальзывался на льду. Он помолчал, и уголок его рта пополз вверх. — Ну, разве что ты не поскальзывался. Ты у нас святой заучка-Когтевранец, чтоб тебя. Хогвартс — он не прощается. Он просто остаётся с тобой, как старый плащ, который давно не носишь, но выбросить не можешь Генри повернулся к нему. Долго смотрел — так, будто впервые увидел. — Ты с каждым годом говоришь всё больше умных вещей, Тонкс. Это пугает. — Это возраст, — вздохнул Тэдд. — Скоро начну ворчать на молодёжь и носить тапочки с подогревом. Но вообще — спасибо. Генри выпрямился, и выражение его лица изменилось — стало собранным, сосредоточенным, чужим для этих стен, полных детства. — Идём, — сказал он Тэдду, и они двинулись по лестнице, туда, где ждали не воспоминания, а будущее. То самое, к которому их не готовили. Они миновали лестницу, ведущую к башне Когтеврана, и Генри вдруг остановился. Не резко — просто замедлил шаг, и Тэдд, уже ушедший было вперёд, обернулся. — Мне нужно зайти к Горацию, — сказал Генри. Голос его звучал ровно, но в нём проскользнула та особая интонация, с какой говорят о визите к дантисту. — Он обещал раздобыть образцы лунной росы из его личных запасов. Чистая, не разбавленная. Для нейтрализатора — то, что нужно. Тэдд присвистнул. — Слизнорт? Старый лис. Он с тебя семь шкур сдерёт за такую услугу. — Знаю. — Генри провёл ладонью по лицу. — Поэтому и собираюсь с духом. Он начнёт вспоминать, как я блистал на его уроках, потом перейдёт к тому, каких успехов я мог бы достичь под его протекцией, потом намекнёт, что я должен ему «ответную любезность» в виде редкого ингредиента или знакомства... — Он поморщился. — Ты знаешь эту манеру. Он не просит прямо. Он обволакивает. И ты уходишь из его кабинета с ощущением, что только что продал душу, сам не поняв, на каких условиях. — Хочешь, я с тобой? — предложил Тэдд без тени шутки. — Вдвоём веселее. И у меня иммунитет к его обаянию. — Нет. — Генри покачал головой. — Ты хотел зайти к Профессору Стебель. Твоя госпожа Декан куда приятнее. — А, точно. — Тэдд оживился, расплылся в истинно пуффендуйской улыбке. — Спрошу у неё про дудник. Ты говорил, тебе для составов нужен свежий корень — так, может, у неё есть. Профессор своих растений не жалеет, если для дела.

***

Подземелья встретили его запахом, который не спутаешь ни с чем: варёные коренья, затхлая сырость старого камня и тонкий, едва уловимый аромат чего-то сладковатого — не то лакрицы, не то разогретого мёда. Генри замедлил шаг, ещё не дойдя до двери. Он помнил этот запах. Помнил, как сам сидел в этом классе — не на галёрке, где прячутся бездельники, а за вторым столом от учительского, где удобнее всего заглядывать в котёл Слизнорта и подмечать, как именно тот помешивает зелье: не по часовой, как в учебнике, а чуть быстрее, с каким-то особенным, едва заметным нажимом на стеклянную палочку. Дверь была приоткрыта. Он остановился у косяка, не заходя внутрь. Слизнорт стоял лицом к классу и что-то говорил, маслянисто растягивая гласные. Перед ним, на учительском столе, поблёскивал маленький котёл, и над ним поднимался зеленоватый пар — не опасный, а скорее декоративный, как на картинках в учебниках для младших курсов. Вокруг стола, вытягивая шеи, толпились первокурсники. Мантии на них сидели уже не так мешковато, как в сентябре — они отучились полгода и успели обрасти той особой уверенностью, какая бывает только в одиннадцать: одни смотрели на котёл с видом знатоков, словно сами могли бы объяснить профессору, как правильно помешивать зелье, и ждали только повода поправить его, если он ошибётся, а другие, их было меньше, ещё не растеряли того первого, сентябрьского изумления: распахнутые глаза, приоткрытые рты, полное отсутствие защиты от чуда, даже в магическом мире. — …и, разумеется, ни в коем случае не добавляйте порошок химерьей чешуи до того, как зелье сменит цвет с янтарного на изумрудный. Иначе, боюсь, ваше зелье не столько укрепит шевелюру, сколько… э-э… заставит лишиться бровей. А брови, джентльмены и леди, — Слизнорт поднял пухлый палец, — это то, что отличает цивилизованного волшебника от пещерного тролля. Класс прыснул. Генри, стоя в тени дверного проёма, почувствовал, как уголок его рта дёрнулся. Не от шутки, а от воспоминания. Он слышал эту фразу. Слово в слово. Семнадцать лет назад — боже, семнадцать лет назад — он сидел за вторым столом от прохода и слушал то же самое. Просто одиннадцатилетний мальчишка, который верил, что Хогвартс — это всё, а мама с папой ждут его на каникулы и пишут каждую неделю основательно длинное письмо. — А теперь, — Слизнорт понизил голос до театрального шёпота, и класс, всё ещё посмеивавшийся над троллем, мгновенно затих, — я покажу вам кое-что особенное. Это зелье приготовила одна чрезвычайно талантливая девушка со старшего курса — мисс Эванс. И, смею заметить, это работа не просто ученицы, не просто ученицы, а... э-э... настоящего таланта. Слизнорт подошёл к соседнему столу, где под плотной тканью прятался второй, совсем маленький котёл. Он сдёрнул ткань с театральной торжественностью — и класс охнул, хотя ничего особенного не произошло: просто котёл, просто над ним чуть заметно курился серебристый пар. Но Гораций умел подать даже пустой стол так, будто под тканью прятался как минимум гиппогриф. — Это, мои дорогие, ускоритель роста. Одна капля — и ваш кактус зацветёт быстрее, чем вы успеете сказать «Травология — мой любимый предмет». Но чтобы вы оценили эффект по достоинству, я не буду капать на кактус. Слишком скучно. Слишком предсказуемо. Я покажу вам кое-что более… наглядное. Он взял с полки обычную луковицу — сморщенную, невзрачную, с сухим корешком — и положил её на ладонь. Первокурсники притихли. Слизнорт капнул на луковицу одну-единственную каплю, и за несколько мгновений из луковицы вырвался зелёный росток. Потом ещё один. Потом стебель вытянулся вверх, развернулись листья, и вдруг — класс дружно ахнул — бутон лопнул, раскрывшись алым тюльпаном, который продолжал расти и расти, пока не превратился в пылающий цветок размером с кулак. Класс взорвался аплодисментами. Слизнорт, закончив представление, поднял глаза. Его взгляд скользнул по классу, потом — к двери. Он заметил Генри — и на мгновение замер. В его выпуклых глазах мелькнуло узнавание, смешанное с плохо скрытым любопытством. — Профессор, а можно редиску?! - спросил пухленький светловолосый мальчик со Слизерина. — Редиску, мой дорогой мистер Крауч, вы будете выращивать на уроке профессора Стебель. А здесь мы занимаемся высоким искусством. Но, к сожалению, это зелье так же заставляет выращенное растение быстро увянуть. Да-да ми дорогие. Все имеет цену. Даже такая красивая магия. Генри смотрел на этих детей — на их распахнутые глаза, на то, как они тянули руки и подпрыгивали на месте, чтобы лучше видеть, — и вдруг представил среди них Кэти. Ей было шесть. Через несколько лет она тоже будет сидеть в этом классе. Она бы не подпрыгивала. Она бы сидела, выпрямив спину, сложив руки на парте, и слушала — очень серьёзно, очень внимательно. А когда Слизнорт закончил бы представление, она бы подняла руку и спросила что-то, от чего он споткнулся бы на полуслове. «Хотите, я вам такое скажу?» — и выдала бы вопрос, после которого даже самый опытный профессор взял бы паузу. Не потому, что он сложный, а потому что она, сама того не зная, коснулась бы самой сути магии — той, что не в учебниках. Той, из-за которой у неё на ладошке иногда проскакивают искры. Сейчас, семнадцать лет спустя, он ловил себя на том, что это зрелище — сопящие первокурсники, театральный шёпот Слизнорта, алый тюльпан, распускающийся прямо в воздухе, — до сих пор работает. До сих пор заставляет замереть. Когда последний ученик скрылся за поворотом, Генри шагнул в класс. Слизнорт уже стоял у двери, ведущей в его личный кабинет — небольшую комнату, примыкающую к учебному классу, куда пускали только избранных. — Прошу, мой друг. — Он сделал приглашающий жест. — То, что вы хотите обсудить, вряд ли предназначено для чужих ушей. В кабинете пахло всё тем же: сушёными травами, старым пергаментом, сладковатым дымком дорогого табака. Но воздух стал другим — плотнее, тяжелее, словно само пространство приготовилось к разговору не на темы зельеварения. Слизнорт стоял у преподавательского стола и вытирал руки от мела. Мел был белый — значит, рисовал на доске схемы, не полагаясь на магию. Генри помнил эту привычку: Гораций любил, когда студенты перерисовывали формулы в тетради, а для этого они должны были быть на доске, не в воздухе. Старая школа. Основательная. — Располагайтесь, мой мальчик, располагайтесь. — Слизнорт указал на стул с высокой спинкой, обитый потёртым зелёным бархатом. Сам он опустился в своё кресло — массивное, продавленное ровно по форме его грузного тела. — Признаться, когда Альбус сказал мне, что вы придёте, я ожидал вас несколько раньше. Но у вас, я полагаю, свои расчёты времени. Генри сел. Не откинулся на спинку — сел прямо, как на оперативном совещании. — Я не хотел отвлекать вас от урока. — О, вы очень любезны. — Слизнорт погладил себя по животу. — Уроки с младшими курсами, знаете ли, это не работа. Это отдых. Они ещё не научились скрывать восторг. — Он помолчал, и его выпуклые глаза на мгновение задержались на лице Генри. — В отличие от старших. В отличие от вас, Кейм. Вы уже тогда не показывали восторга. Даже когда у вас получалось лучше всех. Генри не ответил на эту реплику. Он достал из внутреннего кармана тонкую папку — не министерскую, без гербов и печатей, просто несколько листов, сложенных вместе — и протянул Слизнорту. — Я пришёл по поручению мисс Тредгуд. Она просила меня показать вам кое-что. Слизнорт взял бумаги. Надел очки — те самые, в золотой оправе, которые Генри помнил ещё со школы. Пробежал глазами по строчкам. Перевернул страницу. Потом ещё одну. И замер. Генри знал эту паузу. Знал по себе. Так замолкает человек, который только что увидел в цифрах и схемах не абстрактную формулу, а нечто живое и опасное. — Мисс Тредгуд, — медленно произнёс Слизнорт, не поднимая глаз от бумаг. — Я знаю Флоренс много лет. Мы познакомились, когда она только прибыла из Илверморни, молодая, дерзкая как все американки. Потом я встретил в Европе, помню, она ещё спорила с кем-то о температуре плавления серебра и субкаскаде с ртутью на конференции в Берне. Сообщество зельеваров, знаете ли, такое тесное, что с годами невольно узнаёшь руку — как друзей, так и учеников. — Он поднял взгляд поверх очков. — Это не её почерк. Когтевранский подход. Это ваш. Генри смотрел прямо на него. Не отвёл глаз. Не стал оправдываться. Просто ждал. Слизнорт вздохнул — глубоко, всей грудью, от чего его объёмный живот колыхнулся. Он отложил бумаги на стол, снял очки и потёр переносицу. Когда он заговорил снова, в его голосе не осталось и следа прежнего благодушия. — Я не буду спрашивать, откуда это у вас. Я не хочу знать, где именно вы с этим столкнулись. Но я хочу, чтобы вы знали: я догадываюсь. Этого достаточно. Он снова взял бумаги. Теперь он читал иначе — не пробегал глазами, а вгрызался, как в учебник, в котором между строк написано что-то страшное. Его губы шевелились. Палец левой руки непроизвольно гладил подлокотник кресла — единственный признак волнения, который он позволял себе. — Этот катализатор, — произнёс он вдруг, ткнув коротким пальцем в одну из строк, — и стабилизатор. Сочетание. Я видел этот подход однажды. Очень давно. Генри чуть подался вперёд. — Я не ставлю целью вмешаться в личные тайны, профессор. — И напрасно. — Слизнорт с горечью покачал головой. — Потому что иногда я даю себе слово прекратить собирать учеников, как редкие марки, и начать их учить не только зельям, но и... Но я слабый человек, Генри. Я всегда был слабым. Я слишком люблю талант. Слишком восхищаюсь им. И когда я вижу гениальность, я забываю о цвете эксперимента. Он говорил о себе в настоящем времени, но Генри понимал: речь идёт о прошлом. О ком-то, кто сидел в этом же классе. О ком-то, кого Слизнорт учил — и, возможно, не остановил вовремя. — Этот подход, — Слизнорт постучал пальцем по бумаге, — нестандартен. Даже опасен. Но его нельзя не узнать. Тот, кто это создал, учился у меня. Я помню его работы. Я даже продавал их — да, представьте, какая наглость. Продавать зелья своих учеников знакомым аптекарям. Я так делал. Не только с ним. Многие профессора так делают. Это не принято обсуждать, но... Он осёкся. Его лицо на мгновение исказилось — не страхом, а стыдом. Тем самым стыдом, который копится годами и прорывается только в тишине, когда никто не видит. — Я помню его последнюю работу перед выпуском. Очень смелую. Даже дерзкую. Я тогда подумал: О! Мальчик слишком увлёкся. Спрашивал такие вещи, которые не спрашивают ради академического интереса. Его интересовало, как усилить действие. Как обойти защиту. Как сделать яд незаметным. Я говорил себе: это юношеская бравада, это пройдёт. А теперь... Он не закончил. Поднял глаза на Генри. И в этих глазах не было ни профессорской важности, ни светского лоска. Только усталость. — Генри, мой мальчик, поймите. Я никогда не хотел чьей-либо стороны. Есть только наука. Вы понимаете? Генри смотрел на него — на старого, грузного, испуганного человека, который не остановил ученика, потому что восхищался его талантом, и теперь не знал, как с этим жить. Он не чувствовал гнева. Только глухую, тянущую горечь — как от зелья, которое вроде бы сварено правильно, но всё равно горчит. — Наука не воюет, профессор, — сказал он тихо. — Воюют люди. И когда люди используют науку, чтобы убивать, наука не остаётся в стороне. Как и те, кто их учил. Кто был тем учеником? Это тот кто называет себя... — Мерлиновы рейтузы, конечно нет. Этого юношу звали Рудольфус Лестрейндж. Повисла липкая тяжелая пауза. Слизнорт сидел неподвижно, глядя куда-то мимо Генри, в тёмный угол кабинета. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно дрожали. Информация была ошеломляющей. Лестрейндж. Старая чистокровная семья, огромные деньги, поместья по всей Британии. Закрытые территории, которые не проверяет Министерство. Идеальное место для лаборатории. Идеальное место для того, чтобы разрабатывать яды, не оглядываясь на закон. Генри выждал паузу — ровно столько, чтобы дать старику время справиться с собой. Потом заговорил снова, и голос его звучал уже по-деловому, как в лаборатории: — Мне нужно знать, где искать следы. Его старые работы, записи, источники, которыми он пользовался. Что-то, что поможет понять, откуда он черпал. Слизнорт шумно выдохнул. Поправил очки, вернувшись к привычной роли — но уже без прежнего театра. — Он много работал с редкими текстами. Ещё в школе. Я помню, он получил специальный допуск в Запретную секцию — уникальный случай для студента. Старые трактаты по алхимии, довоенные немецкие журналы, что-то из частных коллекций — у Лестрейнджей была прекрасная библиотека, и он часто ссылался на семейные архивы. Всё, что касалось... э-э... нетрадиционных методов. — Он поморщился. — Я не вникал. Я не хотел вникать. Я напишу вам что смогу вспомнить. Дайте ваш пергамент. Генри кивнул. Этого было достаточно. Не формула яда — её всё равно не найти в школьных записях. Но направление поиска. Книги, которые Рудольфус заказывал. Трактаты, которые он изучал. Если в библиотеке Хогвартса сохранились записи о выдачах, можно проследить, из какой традиции он черпал. Семейная библиотека Лестрейнджей — закрытая территория, но, возможно, существуют описи, аукционные записи, что-то, что проходило через Министерство. А если у него был доступ к довоенным немецким журналам — значит, стоит искать в этом направлении. Слизнорт тем временем тяжело поднялся, подошёл к шкафу у дальней стены и, порывшись на полках, достал небольшой флакон из тёмного стекла. Вернулся и поставил его перед Генри. — Лунная роса. Чистая, не разбавленная. Хватит на три применения. Передайте мои самый лучшие и теплые пожелания дорогой Флоренс. Генри молча кивнул и поднялся. Слизнорт не стал его задерживать, казалось старик рад, что гость уходит без лишних прощаний. Когда дверь закрылась за спиной, Генри на секунду остановился в коридоре, прислонившись плечом к холодному камню. В одной руке он сжимал флакон с лунной росой. В голове крутилось имя — и всё, что он теперь знал о его обладателе. Слизнорт сказал: у Рудольфуса ещё в школе был допуск в Запретную секцию. Он работал с немецкими журналами, с семейными архивами, с алхимическими трактатами. Если в библиотеке Хогвартса сохранились записи о выдачах, если есть хоть какой-то след — Тэдд его найдёт. Найдет так быстро, как не сможет никто из его знакомых. С информационными источниками Тэдд работал прекрасно. Генри оттолкнулся от стены и зашагал прочь из подземелий. Тэдд, скорее всего, уже ждал его где-то наверху. Теперь у них было не просто «посмотри, что найдёшь». У них было конкретное имя и конкретное направление поиска. Остальное — вопрос времени.

***

Южный Уэльс Январь 1974 год В гостиной поместья Лестрейнджей не горели свечи. Здесь был только камин — огромный, в полстены, сложенный из чёрного камня, который, казалось, впитывал свет, а не отражал его. Пламя плясало в глубине, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. Они ползли по портретам предков, по тяжёлым бархатным шторам, по голым, холодным стенам, на которых ещё недавно висели гобелены — но их сняли. Слишком много глаз. Слишком много памяти. Тяжелые бархатные шторы были задёрнуты наглухо, хотя за окнами стояла январская ночь и подглядывать было некому — просто Рудольфус и Джером не любили лунный свет. Лестреиндж говорил, что тот искажает цвет реагентов. Сейчас он не работал — просто сидел в кресле, прямом и жёстком, какое выбираешь не для отдыха, а чтобы не расслабляться. В центре комнаты, в кресле с высокой спинкой, обитом тёмно-зелёным бархатом, сидел он. Не в тени — тень сама находила его, ложилась к ногам, словно признавая хозяина. Пламя камина выхватывало резкие, аристократические черты, длинные пальцы, неподвижно лежащие на подлокотниках, и глаза — тёмные, глубокие, с тем особенным блеском, который заставлял собеседника забывать о времени. Перед ним, на ковре, опустившись на одно колено, замер Антонин Долохов. Левая рука его была вытянута вперёд, рукав задран, предплечье обнажено. На коже, прямо под пальцами Господина, разгоралась метка — не татуировка, не рисунок, а живой, пульсирующий знак, который впитывал в себя и свет камина, и тени, и, казалось, само дыхание Долохова. Кожа вокруг метки кровоточила — тонкие алые струйки стекали к запястью и капали на ковёр, но Антонин не замечал этого. Его лицо, обычно холодное и насмешливое, сейчас выражало то, что редко появлялось в присутствии других, — глубокое, почти спокойное почтение. В глазах не было ни страха, ни мольбы. Только сосредоточенность человека, который ждал этого давно. Рудольфус Лестрейндж стоял у резного столика, склонившись над листом пергамента, и водил палочкой — не колдовал, а скорее проверял, как метка реагирует на магию, как она взаимодействует с тёмной энергией, как она встраивается в тело. Его движения были точными, отточенными; лицо выражало удовлетворение учёного, наблюдающего успешный эксперимент. Время от времени он делал короткие пометки на полях пергамента и едва заметно кивал самому себе. На остальных он не смотрел. Ему было неинтересно. В углу, не двигаясь, молча стояла Беллатриса. Она не отрываясь смотрела на Господина. Не на метку — на него. Её дыхание было неровным, поверхностным; по телу то и дело пробегала дрожь, которую она не пыталась скрыть. Это был не страх. Это было восхищение, разогнанное до предела, до физического ощущения, до мурашек по груди. Каждое движение его пальцев, каждый поворот головы, каждый взгляд, брошенный в сторону, отдавались в ней электрическим импульсом. Она впитывала его присутствие, как растение впитывает свет, и не могла насытиться. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял Рабастан. Он не смотрел ни на метку, ни на брата. Он смотрел в пол. Его лицо было бледным, но спокойным. Он не ждал награды. Не просил. Просто был здесь — потому что должен был. Разговор тёк уже некоторое время. Долохов докладывал о новых рекрутах — коротко, по-военному: кто прошёл отбор, кто отсеян, кто подходит для полевой работы, а кто годится только для тыла. Рабастан, дождавшись своей очереди, сухо излагал расклад по финансам: новые спонсоры, закрытые счета, контакты, требующие личного подтверждения. Господин слушал, время от времени задавал короткие вопросы, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. Беллатриса ловила эти слова, как драгоценности. Она запоминала всё: интонации, паузы, то, как он чуть наклоняет голову, когда слушает. Всё это было частью её тайной коллекции — той, которую она собирала в одиночестве, без свидетелей. Метка на руке Долохова наконец затихла и перестала кровоточить. — Есть ещё один вопрос, мой Господин. — Долохов поднялся с колена, опуская рукав. — Люди, о которых я докладывал на прошлой неделе. Трое. Они требуют встречи с главой рода Лестрейнджей. Говорят, что не станут вкладывать средства, пока не увидят, что род жив и контролирует ситуацию. Я не могу больше тянуть с ответом. Беллатриса фыркнула. Все повернулись к ней. — Глава рода? — переспросила она, и в её голосе прорезалась та самая, знакомая всем язвительность. — Они хотят видеть Огастуса? Или Рудольфуса? Или, может, нашего дорогого Джерома? — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, недоброй. Рудольфус не отреагировал. Его палочка продолжала выводить на пергаменте сложную формулу. Он даже не поднял головы. — Глава рода временно не исполняет свои обязанности, — тихо сказал он, и голос его прозвучал ровно, безэмоционально, как если бы он говорил о погоде. Беллатриса резко повернулась к мужу. — Временно? — Её ноздри раздувались. — Ты держишь его в подвале уже несколько месяцев. Он не «временно не исполняет», он... Рудольфус наконец поднял глаза. Его взгляд встретился со взглядом жены — холодный, пустой, без малейшего отблеска эмоций. — Он жив, — всё так же ровно ответил он, не давая ей закончить. — Этого достаточно. Для дела — достаточно. Беллатриса подалась вперёд, готовая разразиться новой гневной тирадой, но Господин поднял руку — и она замолчала мгновенно, словно кто-то перерезал нить, связывающую её с яростью. Её лицо смягчилось, плечи опустились. Она повернулась к нему всем телом, ожидая, что он скажет. Лорд не смотрел на неё. Он смотрел на Рабастана. — Рабастан. Подойди. Тот вздрогнул. Быстро переглянулся с братом — но Рудольфус уже снова уткнулся в свои формулы, потеряв интерес к происходящему. Долохов отступил на шаг, уступая место. Рабастан подошёл неуверенно, остановился в нерешительности. — Дай руку. Он подчинился. Лорд взял его запястье — не грубо, но властно, — задрал рукав. Кожа была чистой, нетронутой. Рабастан стоял неподвижно, не понимая, что происходит. — Ты не просил об этом, — произнёс Господин негромко. — Ты вообще редко о чём-то просишь. Это качество, которое я ценю. Это побуждает предложить самому. Он коснулся палочкой предплечья Рабастана — и метка вспыхнула мгновенно, ярче, чем у Долохова, и затихла быстрее, словно ждала именно его. Рабастан вздрогнул всем телом, на лбу выступила испарина, но он не закричал. Только сжал челюсть, и на скулах заходили желваки. Беллатриса смотрела на это, и в её глазах что-то сломалось. Не громко, не театрально. Просто внутри, где-то глубоко, треснула ещё одна перегородка, отделявшая преданность от бешенства. Рабастан. Тихий, незаметный Рабастан, который никогда не рвался в бой, который занимался финансами и отчётами, который не умел даже толком держать палочку в дуэли. Он получил метку. А она — нет. Она стояла, стиснув зубы, вцепившись ногтями в ладони, и молчала. Потому что Господин не любил, когда перечат. Господин отпустил руку Рабастана и перевёл взгляд на Беллатрису. Она замерла. Сердце пропустило удар. — Ты получишь метку позже, — сказал он. — Когда будешь готова. — Я готова сейчас, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Я готова с тех пор, как впервые услышала вас. Я готова больше, чем кто-либо из здесь присутствующих! Он не разозлился. Он смотрел на неё — долго, спокойно, изучающе. Она чувствовала этот взгляд кожей, и от него по телу разливалось тепло, почти невыносимое, почти болезненное. — Я знаю, — произнёс он тихо. — Именно поэтому ты подождёшь. Она не нашлась, что ответить. Только стояла опустошённая, глядя, как он отпускает её взглядом — не отталкивая, но и не приближая. Он уже поднялся, уже сделал шаг к двери, но вдруг остановился. Что-то задержало его — быть может, тишина, которая стояла в комнате и которую не нарушило даже её дыхание. Он медленно повернул голову, и его взгляд упал на Беллатрису. Она всё ещё стояла у камина, вцепившись пальцами в каменную кладку, и в её глазах горел тот самый голод, который он так хорошо знал. Она не просила. Не жаловалась. Просто смотрела — и в этом взгляде было всё. — Беллатриса, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как приказ и как ласка одновременно. Она вздрогнула. Выпрямилась. Готовая ко всему. — Ты так старательна, моя дорогая. — Он извлёк из складок мантии небольшой предмет, завёрнутый в тёмный шёлк. Ткань скользнула вниз, открывая маску. Она была не такой, как у боевиков, — грубые, тяжёлые, закрывающие пол-лица. Эта была тоньше, изящнее, её линии повторяли контуры скул. И она была сделана точно по её лицу. Он сделал слепок. Он думал о ней. — Интересная работа, — негромко заметил Долохов. В его голосе не было ни зависти, ни ревности — только холодная, профессиональная оценка. — Боевикам такие не выдают. Господин не удостоил его взглядом. Он протянул маску Беллатрисе. — Если Рудольфус позволит своей прекрасной супруге, — произнёс он, и в его голосе проскользнула тень усмешки, почти незаметная, — выходить на задания во благо нашей общей миссии... я буду рад видеть тебя среди тех, кто сражается за наше дело. Рудольфус на мгновение поднял голову от пергамента. Его взгляд скользнул по маске, по лицу жены, по лицу Господина — холодный, оценивающий, лишённый всякого интереса. Он ничего не сказал. Просто опустил глаза и продолжил выводить формулы. Беллатриса приняла маску обеими руками — так, как принимают святыню. Её пальцы дрожали. Она не могла говорить. Да и не нужно было — всё, что она чувствовала, было написано на её лице: обожание, благодарность, фанатичная, всепоглощающая преданность. — Мой Господин, — выдохнула она. Он кивнул — коротко, почти рассеянно — и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком.

***

— Покажи. Дверь распахнулась без стука. Долохов сидел на краю кровати, без сапог, без мантии, в одной рубашке с расстёгнутым воротом. Рядом с ним, поджав ноги, сидела одна из горничных молоденькая, рыжеволосая, из тех, кого нанимали для работы в поместье и кто быстро учился не задавать вопросов, если хотели задержаться в этом мире. Она хихикала, запрокинув голову, и её пальцы теребили край его рукава. При появлении Беллатрисы веселье оборвалось. Горничная побледнела. Она знала, кто перед ней. Знала, что хозяйка дома не отличается терпением. — Вон, — сказала Беллатриса. Одно слово. Короткое, как удар хлыста. Горничную как ветром сдуло. Дверь захлопнулась за ней с жалобным стуком. Беллатриса проводила её взглядом, потом повернулась к Долохову. — Ты хотя бы стучись, — сказал он с лёгким раздражением. — Час ночи. — Покажи, — повторила она, не удостоив его реплику ответом. Она стояла у двери — всё ещё в том же платье, что и на собрании. Волосы растрепались, глаза горели. Маска, подаренная Господином, висела на поясе платья — она не сняла её, не отложила в сторону. Оберегая, как живое существо. Долохов посмотрел на неё. Потом медленно, не сводя с неё глаз, закатал левый рукав. Кожа вокруг метки всё ещё была красной, воспалённой, но сама Метка — чёрная, чёткая, живая — пульсировала, словно дышала. Беллатриса подошла ближе. Опустилась на колени — не перед ним, а чтобы лучше видеть. Её пальцы, холодные от ночного воздуха, коснулись его предплечья. Обвели контур метки. Долохов замер. Он не ожидал этого — не от неё, не сейчас. — Она всё ещё горячая, — сказала Беллатриса. Не ему. Себе. И наклонилась ниже. Её губы почти коснулись его кожи. А потом она провела языком по краю метки — медленно, пробуя на вкус чужую боль и чужую преданность. Он дёрнулся, как от удара током. Свободная рука вцепилась в край матраса. — Белла... — Тихо. - Резкое шипение. Она отстранилась. Посмотрела на него снизу вверх. В её глазах не было страсти — того, что мужчина хотел бы увидеть в такой момент. Был голод. Зависть. Бешенство. — Ты получил её. Ты, наёмник. И мой деверь, который даже не просил. А я... — Ты получила маску, — перебил он хрипло. — Он сделал её лично для тебя. Слепок. Подарок. Женщины такое ценят, нет? — Подарок! — она вскочила на ноги. Голос сорвался почти на крик. — Я не хочу подарков! Я хочу, чтобы Он видел меня! Не как жену Рудольфуса, не как красивую вещь в этой проклятой гостиной! Я хочу, чтобы Он знал: я готова. Я готова убивать, пытать, умереть — всё, что Он прикажет! Я готова! Долохов смотрел на неё. Он знал: она говорит правду. И знал также, что Господин это видит. Просто... не спешит. — Твой муж — гений. Не отрицай, женщина, ты сама это знаешь. Но его гениальность работает только тогда, когда всё на своих местах. Андромеда сбежала — и нарушила его драгоценный порядок. Теперь он смотрит на тебя и видит возможность повторения. Не угрозу — ты не угроза. Возможность. Вероятность. А вероятность для него — это то, что нужно исключить. Не потому что ты ему дорога. Потому что так устроена его голова. Беллатриса замерла. Скрипнули зубы, когда грубые пальцы Долохова убрали черные волосы с ее плеча. — Он не тебя запирает, — продолжал Долохов. — Он запирает возможность повторения. Если ты выйдешь за ворота, ты можешь не вернуться. Не потому что тебя убьют — ты сильнее многих. А потому что ты можешь... передумать. Как она. И предать его стабильность. — Я не она, — процедила Беллатриса. — Я знаю. Ты — нет. Но он — он видит её лицо. Ты похожа. Все вы, Блэки, похожи. И каждый раз, глядя на тебя, он вспоминает, что одну сестру уже потерял. Он встал. Теперь он был выше неё, ближе, чем позволяли приличия. Но приличий между ними не было уже давно. — Хочешь, чтобы он отпустил тебя? Перестань быть похожей на неё. Дай ему то, чего он хочет. Он одержим ею — ну так сыграй на этом. Будь не той, что сбежала. Будь той, что верна. Той, что никогда не предаст. Той, что останется. Приласкай своего психопата. — Ты предлагаешь мне притворяться? — Её голос дрожал от ярости. — Перед ним? Поиграть в счастливую семью? — Я предлагаю тебе использовать его слабость. Ты же Блэк. Вы веками использовали слабости других. Вспомни, чему тебя учили. Она долго смотрела на него. Потом едва заметно кивнула. Чёртов наёмник был умён. Слишком. И он был единственным, кто говорил с ней как с равной, а не как с переменной в уравнении мужа. — Подумай. У тебя есть время. Скоро свадьба твоей сестры. Метку ты всё равно получишь — рано или поздно. Господин не откажет тебе. Ты слишком нужна ему... — Он запнулся на мгновение. Поправил себя, притягивая ее к себе чуть ближе. — Ты слишком полезна для дела. Беллатриса не отстранилась. Она смотрела на него — и в её взгляде, поверх голода, поверх бешенства, мелькнуло что-то ещё. То, чего Долохов не видел раньше. Признание? Нет. Скорее — оценка. Она смотрела на него как на оружие, которое можно применить. Её пальцы вцепились в ворот его рубашки. Пуговица с треском отлетела, вторая подалась с трудом. Она не стала возиться с третьей — просто рванула ткань и прижалась губами к его коже. Не целовала — кусала, оставляя алые отметины у ключицы. Он дёрнулся, издал низкий горловой звук и сжал её талию так, что на бледной коже наверняка останутся синяки. Она подалась вперёд, вжимаясь в него, и маска из черненого серебра, всё ещё висевшая у неё на поясе, врезалась ему в живот. Её зубы сомкнулись на его плече. Он зарычал — не от боли. От голода, пальцы сжались в ее волосах, он рывком заставил ее губы оказаться около своих. Она кусалась, не целовала. Он резко отстранился, глядя ей в глаза. Её губы были влажными, на нижней — след его крови. Она слизнула его, не моргнув. — Я мог бы поговорить с ним, — выдохнул он. Голос хриплый, сорванный. — Убедить, что ты нужна в поле. Что ты готова. Что ты не сбежишь. — Ты сделаешь это? — Сделаю. В дверной косяк постучали, достаточно громко. — Господин, — в дверях, не поднимая головы, возник один из наёмников. Он явно не хотел видеть то, что происходило в комнате. — У нас появилась информация. В Эдинбурге. Информатор говорит, что нашёл человека, которого вы искали. — Да драть тебя дохлой вороной через колено! — прорычал он, вскакивая с кровати. Лицо его исказилось яростью — не на наёмника, на себя. На то, что позволил себе расслабиться. На то, что новость пришла сейчас, а не часом раньше. — Кто?! Наёмник вздрогнул, но головы не поднял. — Агент сети Эйвери из сквибятника, сэр. Девка говорит, что нашла женщину, которую вы велели искать. Беглянку. Беллатриса застыла. Всё её тело напряглось, как перед броском. Не заботясь о приличиях, она подошла и рывком заставила парня смотреть на себя, дёрнув его за подбородок. — Имя, — потребовала она. — Андромеда, госпожа. Блэк. Точнее Тонкс. В комнате повисла тишина — звенящая, опасная. Беллатриса смотрела на наёмника, но видела не его. Видела сестру — ту, что сбежала, ту, что предала, ту, из-за которой она не может быть рядом с Господином, вынужденная потакать мужу-психопату... ту, что сейчас сидела где-то в тепле и нянчила своего вонючего полукровку. И улыбнулась. Нехорошо.